Чайна Мьевилль Вокзал потерянных снов 12 глава

Ягарек медленно покачал головой:

— Есть несколько наговоров, чтобы привлекать к твоим когтям добычу; несколько символов и волшебных слов, чтобы срастались кости и останавливать кровь; вот и все.

— Да, меня это не удивляет. Так что лучше на такое средство не рассчитывать. Поверь мне на слово: остальные мои… э-э-э… нетрадиционные проекты тоже никуда не годятся. В общем, за все то время, пока я работал над подобными вещами, время, потраченное впустую, я понял, что стоит мне остановиться на пару минут и просто подумать, как в голову приходит одно и то же. Водяное искусство.

Ягарек сдвинул тяжелые, утесами нависшие брови и помотал головой, демонстрируя полное недоумение.

— Водяное искусство, — повторил Айзек. — Знаешь, что это такое?

— Я что-то читал об этом… Искусство водяных…

— В самую точку, парень. Ты можешь посмотреть, как этим занимаются докеры в Паутинном дереве или в Дымной излучине. Многие из них способны слепить фигуру из обыкновенной речной воды. Они роют в воде ямы, на дно которых кладутся грузы, чтобы кран мог зацепить их. Забавное зрелище. В деревенских коммунах Водяное искусство используют, чтобы проделывать в реках воздушные рвы, а потом загонять туда рыбу. Рыба просто вылетает из водяной стенки реки и шлепается на землю. Главное, Яг, что водяные чародеи имеют дело с водой, которая ведет себя не так, как она должна себя вести. Верно? А это как раз то, что тебе нужно. Ты хочешь, чтобы это тяжелое тело… — он несильно ткнул Ягарека в грудь, — воспарило. А чтобы сломать привычные представления, дошедшие до нас из глубины веков, давай обратимся к онтологической загадке — как заставить материю нарушить вековую дисциплину. Как убедить стихии вести себя необычным образом. Это уже не задача продвинутой орнитологии, это философия… Яг, именно этим я занимался многие годы! Это превратилось почти в хобби. Но сегодня утром я пересмотрел некоторые из последних выкладок и связал их с моими старыми идеями, и тут я понял: вот он, тот путь, по которому надо идти. Я бился над этим целый день.

Айзек помахал перед Ягареком листом бумаги, тем самым, на котором был начертан треугольник с вписанным в него крестом.

Айзек схватил карандаш и подписал три вершины треугольника. Он повернул рисунок, чтобы его мог видеть Ягарек. Верхняя точка была означена «Оккультизм / магия»; левая нижняя — «Материя»; правая нижняя — «Социум / знание».

— Хорошо, не будем залезать в научные дебри, старина Яг, рисунок просто помогает нам размышлять, не более того. Здесь, в этих трех точках, изображено то, что содержится во всей науке, во всей совокупности знаний. Вот тут, внизу, материя. Это все, что относится к физике, — атомы и тому подобное. Все, начиная с фемтоскопических частиц до огромных извергающихся вулканов. Камни, электромагнетизм, химические реакции и тому подобные вещи… Материальному противостоит социальное. Мыслящих существ, которых в Бас-Лаге пруд пруди, нельзя изучать так же, как камни. Влияя на мир и на свои собственные ощущения, люди, гаруды, какты и все прочие создают иной порядок организации, верно? Значит, это нужно описывать в соответствующих терминах, однако в тоже время социальное очевидно связано с физической стороной, которая является всеобщей составляющей. Отсюда получается вот эта красивая линия, которая их соединяет. На вершине же располагается оккультное. Оккультное значит «сокрытое». Оно включает в себя различные силы, динамику и тому подобное; силы, которые не относятся только лишь к взаимодействиям физических частиц, но и не являются просто мыслями тех, кто думает. Духи, демоны, боги, если тебе угодно так их называть, — в общем, магия… Ты понял, о чем я. Все это находится здесь, в верхней точке. Но она соединена с остальными двумя. Прежде всего, магические техники, заклинания, шаманизм и так далее — все они влияют, а также испытывают на себе влияние окружающих их социальных отношений. Затем физический аспект: колдовство и ворожба по большей части суть манипуляции теоретически существующими частицами — «колдовскими частицами» — которые называются тавматургонами. Так вот, некоторые ученые, — Айзек стукнул себя в грудь, — считают, что эти частицы по сути не отличаются от протонов и других физических частиц. И вот тут-то, — интригующе понизил голос Айзек, — и начинается самое интересное… Любая область исследований или знаний, какую только можно себе представить, лежит в этом треугольнике, однако отнюдь не прямо в одной из его вершин. Возьмем социологию, психологию или ксентропологию. Все просто, не правда ли? Они должны быть здесь, в точке «социальное», скажешь ты. А я возражу: и да, и нет. Действительно, они располагаются к ней ближе всего, однако невозможно изучать общество, не принимая во внимание его физических ресурсов. Таким образом, сразу же сюда примешивается физический аспект. Так что нам придется передвинуть социологию слегка по нижней оси. — Он сместил палец на дюйм влево. — Однако, как можно понять, скажем, культуру кактусов, не понимая их способности накапливать солнечную энергию, или культуру хепри, не зная их божеств, или культуру водяных, не поняв их способности направлять магическую энергию? Невозможно, — победно заключил он. — Значит, нам ничего не остается, как передвинуть все в сторону оккультного. — Палец его слегка переместился уже в другом направлении. — Вот где находятся социология, психология и тому подобные науки. Чуть повыше и подальше от правого нижнего угла… А физика? А биология? Они должны быть рядом с материальными науками, да? Однако если мы говорим, что биология оказывает какое-то влияние на общество, то так же верно и обратное; а значит, на самом деле биология находится чуточку правее от вершины «материального». А как насчет полета ветряных полипов? А подкормка деревьев, на которых растут души? Это уже оккультизм, так что мы снова немного сдвигаемся, на сей раз вверх. Физика включает в себя результаты действия некоторых субстанций магического колдовства. Ты улавливаешь мою мысль? На самом деле даже самые «чистые» материи находятся где-то посреди этого треугольника… Далее, существует целый ряд предметов, которые по природе и сути своей определяются как некая помесь. Где находится социобиология? Примерно на середине нижней стороны и чуть-чуть наверх. А гипнотология? На середине правой стороны. Социопсихология и оккультизм… Однако если добавить сюда немного химии, то мы получим…

Чертеж Айзека покрылся крестиками, отмечавшими расположение различных дисциплин. Он взглянул на Ягарека и нарисовал последний, самый аккуратный крестик в центре треугольника.

— Итак, что мы видим вот здесь, в самой середке?.. Некоторые считают, что это математика. Отлично. Но если математика — это наука, которая позволяет нам наилучшим образом добраться до центра, какие же силы мы здесь прикладываем? С одной стороны, математика — совершенно абстрактная наука: квадратный корень минус единицы и все такое; но мир вовсе не подчиняется строгим математическим правилам. Значит, это просто один из способов смотреть на мир, который объединяет в себе все силы: умственную, социальную и физическую… Если науки располагаются в треугольнике с тремя вершинами и одним центром, там же находятся и движущие силы, являющиеся предметом их изучения. Другими словами, если мы считаем такой взгляд на вещи интересным или полезным, значит, мы имеем дело с одной-единственной сферой, с одной-единственной силой, которая лежит в основе всего, которую следует рассмотреть в различных аспектах. Вот почему это называется «единая теория поля».

Айзек устало улыбнулся. «Черт, — сообразил он вдруг, — а я неплохо излагаю… Поднаторел в преподавании за десять лет исследований». Ягарек внимательно смотрел на него.

— Я… понимаю… — наконец произнес гаруда.

— Рад это слышать. Но это еще не все, дружище, так что соберись с духом. ЕТП не очень-то признается в качестве теории, знаешь ли. У нее статус примерно как у гипотезы преломления поверхности, если тебе это о чем-то говорит.

Ягарек кивнул.

— Отлично, стало быть, ты знаешь, о чем я толкую. Вполне уважаемая теория, но с некоторым подвывертом. Чтобы разбить ее в пух и прах, мне пришлось пересмотреть ее, и я встал на сторону меньшинства, на сторону приверженцев ЕТП. Каковая находится за пределами природы исследуемых нами сил… Постараюсь изложить попроще.

Айзек на мгновение прикрыл глаза, собираясь с мыслями.

— Вопрос: является ли патологией то, что брошенное вниз яйцо падает.

Он замолчал на несколько секунд, чтобы лучше сформулировать мысль.

— Если предположить, что предмет, а следовательно, и вся совокупность исследуемых нами сил по природе своей статичны, то падение, полет, перекатывание, изменение нашего мнения о нем, колдовские чары, старение, движение по сути своей являются отклонениями от изначального состояния. В ином случае мы считаем движение частью онтологической структуры, и вопрос в том, как лучше подвести под это теорию. Теперь ты знаешь, кому я симпатизирую. Приверженцы статической теории сказали бы, что я выставляю теорию в неправильном свете, да и черт с ними… Итак, я приверженец ЕТДП — единой теории динамического поля. А не ЕТСП — единой теории статического… Однако ЕТДП поднимает столько же проблем, сколько она решает: если тело движется, то как оно движется? Прямо и ровно? Или рывками и задом наперед?.. Если поднять кусок дерева и держать его в десяти футах над землей, он будет обладать в этом положении большей энергией, чем когда он лежал на земле. Мы называем это потенциальной энергией, верно? Ее существование признано всеми учеными. Потенциальная энергия — это такая энергия, которая дает полену силу, чтобы ударить тебя или оставить отметину на земле, силу, которой оно не обладает, если просто лежит. Полено обладает такой энергией, оставаясь, как и прежде, неподвижным, но только когда оно может упасть. Если оно падает, то потенциальная энергия превращается в кинетическую, и полено больно ударяет тебя по ноге или еще по чему-нибудь… Значит, потенциальная энергия возникает тогда, когда нечто оказывается в неустойчивом положении, когда оно готово изменить свое состояние. Представь другую картину: ты держишь группу людей в напряжении, и она внезапно взрывается. От ворчания и молчания мгновенный переход к агрессии и творчеству. Для перехода из одного состояния в другое необходимо поместить что-либо — группу людей, кусок дерева или колдовской заговор — в такое место, где его взаимоотношения с другими силами направляют его собственную энергию против его настоящего состояния. Я имею в виду, необходимо привести что-либо в состояние кризиса.

 

Ягарек был примерным учеником. Его внимание сосредоточилось исключительно на объяснении, взгляд стал острым как бритва.

Айзек сделал глубокий вдох и продолжил:

— Вот тут-то, дружище Яг, нас подстерегает самая большая поганка. Хрен знает сколько лет меня пинали за теорию кризиса. Говоря кратко: я утверждаю, что кризисные состояния в природе вещей, внутренне им присущи. Вещи сами выворачиваются наизнанку в силу собственной природы, понимаешь? Сила, которая движет единым полем, это кризисная энергия. Такие штуки, как потенциальная энергия, — это всего лишь аспект кризисной энергии, одно из мелких ее проявлений. Так вот, если бы мы могли в любой ситуации использовать возможности кризисной энергии, мы бы обладали огромной силой. Да, есть ситуации более насыщенные кризисной энергией или более подверженные кризисам, чем другие, однако суть теории кризиса состоит в том, что для вещей состояние кризиса есть часть их бытия. Вокруг нас постоянно присутствуют тонны кризисной энергии, но мы еще не научились эффективно ее извлекать. Вместо этого она порой выбрасывается бессистемно и неконтролируемо. Ужасная расточительность.

Айзек задумчиво покачал головой:

— Думаю, водяные умеют извлекать кризисную энергию. Хотя это проявляется очень-очень слабо. Парадокс. Ты извлекаешь из воды уже существующую в ней кризисную энергию, чтобы придать ей форму, которой она сопротивляется, а значит, помещаешь ее в еще более кризисное состояние… Но тогда получается, что у энергии уже нет никакого выхода, и кризис разрешается сам собой, и вода возвращается в свое исходное состояние. Но что, если бы водяные использовали воду, которой они уже… э-э-э… придали форму, и использовали бы ее для некоего опыта по извлечению возросшей кризисной энергии… Прости, я несколько увлекся. Смысл в том, что я ищу способ извлекать твою собственную кризисную энергию и направлять ее на полет. Если я прав, это единственная сила, которая будет тебя… наполнять. И чем больше ты летаешь, тем больше в тебе кризисной энергии, тем больше в тебе способности летать… Однако это пока теория… Но, честно говоря, Яг, это гораздо больше, чем теория. Если мне действительно удастся разблокировать в тебе кризисную энергию, тогда твой случай станет лишь ничтожной каплей. Я говорю о таких силах и энергиях, которые способны совершенно изменить… все на свете…

Воздух застыл от этой невероятной мысли. Грязная обстановка склада показалась слишком ничтожной и мелочной для таких разговоров. Айзек неподвижно смотрел в окно, в чадную темноту Нью-Кробюзона. Луна и ее дочери исполняли над ним свой неспешный танец. Дочери — гораздо меньше, чем их мать, но крупнее, чем звезды, — сурово и холодно смотрели на него с небес. Айзек размышлял о кризисе.

Наконец Ягарек заговорил:

— А если ты окажешься прав… я буду летать?

Услышав этот прозаический вопрос, Айзек расхохотался.

— Да, да, старина Яг. Если я прав, ты снова будешь летать.

Глава 15

Айзек не смог уговорить Ягарека остаться на складе. Гаруда не стал объяснять, почему он уходит. Просто выскользнул в вечерние сумерки, чтобы, несмотря на всю свою гордость, как последний бродяга заночевать в канаве, или дымовой трубе, или среди развалин. Он даже отказался поесть. Айзек стоял на пороге склада и смотрел ему вслед. Темное покрывало болталось на деревянной раме фальшивых крыльев Ягарека, как на вешалке.

Наконец Айзек затворил дверь. Он вернулся наверх и стал смотреть в окно на скользящие вдоль Ржавчины огни. Подперев голову кулаками, он слушал тиканье часов. Сквозь стены проникали мрачные звуки ночного Нью-Кробюзона. Он слышал печальное гудение машин, корабельных моторов и фабрик.

Внизу под ним робот Дэвида и Лубламая тихонько стрекотал — как будто в такт часам.

Айзек снял со стен эскизы. Некоторые из них, показавшиеся пригодными, он засунул в пухлый портфель. Многие же, окинув критическим взором, выкинул. Затем, улегшись на свой большой живот, Айзек заполз под кровать и вытащил оттуда пыльные счеты и логарифмическую линейку.

«Что мне нужно, — думал он, — так это наведаться в университет и вынести вычислительную факториальную машину».

Это было бы нелегко. Охрана весьма нервно относилась к подобным вещам.

Внезапно Айзека осенило, что у него может быть шанс самому посмотреть на охранную систему: завтра он пойдет в университет, чтобы поговорить со своим столь ненавистным начальником Вермишенком.

В последнее время Вермишенк не слишком-то часто привлекал его к работе. Прошло несколько месяцев с тех пор, как Айзек получил письмо, написанное знакомым убористым почерком, сообщавшее о том, что ему следует явиться для исследования какого-то побочного отростка теории, неясного и, возможно, тупикового. Айзек никогда не отказывался от подобных «приглашений». Отказаться значило поставить под угрозу свой доступ к университетским ресурсам, а следовательно, к научному оборудованию. Вермишенк ничего не сделал, чтобы ограничить привилегии Айзека, несмотря на их охладевшие профессиональные отношения и несмотря на то, что он, вероятно, заметил некую связь между исчезновением материалов и расписанием исследовательских работ Айзека. Почему, Айзек не знал. «Вероятно, хочет обрести надо мной власть», — думал он.

Ему пришло в голову, что он ни разу в жизни не искал встречи с Вермишенком. Но теперь нужно пойти и встретиться с ним. Хотя Айзек и чувствовал себя безраздельно приверженным своему новому подходу, он все же не мог совсем отвернуться от признанных технологий, таких как переделка, не посоветовавшись насчет Ягарека с одним из выдающихся биомагов города. Это было бы непрофессионально.

Айзек приготовил себе бутерброд с ветчиной и чашку холодного какао. Он не любил Вермишенка по целому ряду причин. Одна из них была политической. В конце концов, биомагия — всего лишь изящный способ разделять и соединять плоть в совершенно неожиданных сочетаниях, манипулировать ею в границах, диктуемых лишь собственным воображением. Айзек бы не удивился, если бы вдруг выяснилось, что некоторые из исследований Вермишенка производились в карательных мастерских. Вермишенк считался непревзойденным скульптором по плоти.

Вдруг раздался глухой удар в дверь. Айзек удивленно поднял глаза. На часах было почти одиннадцать. Он оставил ужин на столе и торопливо спустился по лестнице. Открыл дверь: перед ним стоял взъерошенный Счастливчик Газид.

«Что за черт?» — подумал Айзек.

— Айзек, брат мой, мой… нахрапистый, нахальный… наидражайший… — закричал Газид, едва завидев Айзека.

Он замолк в поисках подходящих эпитетов. Айзек втащил его внутрь склада, поскольку на той стороне улицы в окнах стал зажигаться свет.

— Счастливчик, черт бы побрал твою задницу, чего тебе надо?

Газид быстро-быстро шагал туда и обратно по комнате. Глаза его были вытаращены и бешено вращались в орбитах. Похоже, тон Айзека его задел.

— Остынь, приятель, полегче, полегче, давай без обид. Я ищу Лин. Она здесь? — Он вдруг захихикал.

Тут крылся какой-то подвох. Счастливчик был жителем Салакусских полей, он знал неафишируемую правду об отношениях Айзека с Лин. Но здесь не Салакусские поля.

— Нет ее тут, Счастливчик. А если бы и была, все равно ты не имеешь права врываться сюда посреди ночи. Зачем она тебе понадобилась?

— Ее нет дома. — Газид повернулся и пошел к лестнице, продолжая разговаривать с Айзеком, не глядя на него. — Просто проходил мимо. Полагаю, она сейчас вся в своем искусстве, да? Она задолжала мне денег: комиссионные за то, что я помог ей получить отличную работенку и доход. Ты не знаешь, где она может быть, а? Мне нужна доза…

Айзек в раздражении хлопнул себя по голове и ринулся вслед за Газидом.

— О чем ты, черт возьми, говоришь? Что за работа? Сейчас она занимается своими делами.

— О да, конечно, разумеется, именно так оно и происходит, — согласился Газид. — Но она должна мне деньги. Айзек, я в полном отчаянии… Одолжи мне нобль…

Айзек начинал уже сердиться. Он схватил Газида в охапку. У Газида были тощие руки наркомана. Он безуспешно пытался высвободиться из крепких объятий Айзека.

— Газид, мерзкая вонючка! Как ты смеешь оскорблять меня? Как ты смеешь оплевывать мой дом, грязный торчок…

— Хватит! — вдруг вскрикнул Газид. Он насмешливо посмотрел снизу вверх на Айзека, прервав его тираду. — Лин сейчас нет, но мне так нужно чем-нибудь закинуться… Ты должен мне помочь, иначе не знаю, чего я еще могу наговорить. Если Лин мне не поможет, то поможешь ты. Ведь ты ее рыцарь в сверкающих доспехах, ее любимый жучок, она твоя пташечка…

Айзек отвел назад мясистый кулак и заехал им Счастливчику Газиду в лицо, отчего бедняга отлетел на несколько ярдов.

Газид заскулил от изумления и ужаса. Шаркая пятками по голому деревянному полу, он потащился в сторону лестницы. Кровь большим пятном растекалась под носом. Айзек стряхнул кровь с костяшек пальцев и решительно подошел к Газиду. Он был в ярости.

«Ты что думаешь, я позволю разговаривать с собой в таком тоне? Думаешь, ты можешь меня шантажировать, дерьмо собачье?» — думал он.

— Газид, ты должен убраться отсюда немедленно ко всем чертям, если не хочешь, чтобы я свернул тебе башку.

— Ты чертов псих, Айзек, я-то думал, мы друзья…

Сопли, слезы и кровь заливали пол.

— Неправильно думал. Ты всего лишь ничтожный подонок, а я… — Айзек вдруг прервал свою брань и ошеломленно уставился на Газида.

Тот прислонился к одной из пустых клеток, на которой стояла коробка с гусеницей. Айзеку было видно, что толстая личинка возбужденно извивается, прямо из кожи вон лезет, отчаянно бьется о железные прутья, с неожиданной силой и энергией стремясь приблизиться к Счастливчику Газиду.

Газид в замешательстве и ужасе ждал, что Айзек закончит свою речь.

— Что? — всхлипнул он. — Что ты собираешься сделать?

— Заткнись, — прошипел Айзек.

Гусеница явно похудела с тех пор, как здесь появилась, невероятные петушиные цвета несколько потускнели, но от ее вялости не осталось и следа. Отчаянно извиваясь, она ползла по своей тесной клетке, ощупью, словно палец слепца, пробираясь в сторону Газида.

— Не двигайся, — прошептал Айзек, подбираясь поближе.

Газид повиновался. Он проследил за взглядом Айзека и обомлел еще пуще, когда увидел огромную гусеницу в небольшой клетке, старающуюся подобраться к нему. Коротко вскрикнув, он отпрянул от коробки. В тот же миг гусеница повернулась к нему.

— Это поразительно… — сказал Айзек. Он увидел, что Газид поднял руки и, схватившись за голову, сильно дернул ее, словно пытался вытряхнуть насекомых. — О-о-о, что с моей головой? — запинаясь, произнес Газид.

Подойдя ближе, Айзек тоже смог почувствовать.

В его мозжечок, словно электрические угри, стали заползать обрывки какого-то незнакомого ощущения. Он заморгал и закашлялся, на мгновение попав во власть чувств, от которых у него перехватило дыхание. Айзек потряс головой и зажмурился.

— Газид, — рявкнул он, — пройдись мимо нее медленно.

Счастливчик Газид сделал, как велено. Гусеница опрокинулась на спину, отчаянно пытаясь вытянуться вслед за ним, настичь его.

— Чего этой твари от меня надо? — жалобно простонал Счастливчик Газид.

— Не знаю, Счастливчик, — с издевкой произнес Айзек. — Бедняжка страдает. Похоже, у тебя есть что-то такое, что ей нравится. Ну-ка, выверни карманы. Не волнуйся, я не собираюсь тебя грабить.

Газид начал доставать какие-то бумажки и носовые платки из складок своего засаленного пиджака и штанов. Поколебавшись мгновение, он запустил руку и вынул из внутренних карманов пару толстых пакетов.

Гусеница неистово забилась. Головы Айзека и Газида вновь закружились от волнами нахлынувшего кинестетического чувства.

— Что за дрянь у тебя? — проговорил Айзек сквозь стиснутые зубы.

— Это шазба, — нерешительно сказал Газид и бросил пакет к клетке. Гусеница не среагировала. — А это сонная дурь.

Газид протянул руку со вторым пакетом над головой гусеницы, и та чуть ли не вертикально встала, чтобы достать его. Ее жалобные крики были не то чтобы слышны, однако ощущались весьма остро.

— Вот оно! — сказал Айзек. — Эта тварь хочет сонной дури!

Айзек протянул руку к Газиду и щелкнул пальцами:

— Давай сюда.

Газид поколебался, но все же отдал пакет.

— Тут ее немерено, друг… это же таких бабок стоит… — жалобно бормотал он. — Ты не можешь забрать вот так просто, дружище…

Айзек взвесил на руке мешочек — фунта два-три. Вскрыл. И снова гусеница начала испускать истошные эмоциональные крики. Айзек подмигнул в ответ на душераздирающий нечеловеческий призыв.

Сонная дурь представляла собой массу из клейких коричневых шариков, пахнущих, как жженый сахар.

— Что это за хрень такая? — спросил Айзек Газида. — Я слышал о ней, но совершенно ничего не знаю.

— Это новинка, Айзек. Дорогая штучка. Всего около года, как появилась. Крепкая…

— Как она действует?

— Даже не могу описать. Хочешь купить немного?

— Нет! — резко ответил Айзек, но тут же задумался. — Ну… разве что не для себя… Сколько стоит этот пакет, Счастливчик?

Газид поколебался, явно прикидывая, на сколько он может вздуть цену.

— М-м-м… тридцать гиней.

— Пошел ты, Счастливчик Из тебя такой никудышный актер, старина… я куплю за… — Айзек задумался. — За десятку.

— По рукам, — мгновенно согласился Газид. «Святой Джаббер, — подумал Айзек, — меня надули». Он готов был уже возразить, но вдруг ему пришла в голову неплохая идея. Он внимательно посмотрел на Газида, который уже снова было приосанился, хотя лицо его было в липких потеках запекшейся крови и соплей.

— Что ж, согласен. Послушай, Счастливчик, — невозмутимо проговорил Айзек, — мне потом еще может понадобиться дурь, понимаешь, о чем я? И почему бы тебе не стать моим… эксклюзивным поставщиком? Как думаешь? Но если между нами возникнут какие нибудь разногласия, недоверие и тому подобное, то мне придется искать другого. Понимаешь?

— Айзек, милый, больше ни слова… Партнеры, вот кто мы такие…

— Точно, — значительно произнес Айзек.

Он был не такой дурак, чтобы целиком довериться Счастливчику Газиду. Но вряд ли Газид станет кусать руку, которая его кормит.

Айзек вынул из пакета влажный, липкий комочек.

Тот был величиной с крупную маслину, покрыт толстым и быстро высыхающим слоем слизи. Айзек приоткрыл на пару дюймов крышку клетки, в которой лежала гусеница, и бросил внутрь комочек сонной дури. Он присел на корточки, чтобы понаблюдать за личинкой через прутья передней стенки.

Веки Айзека задергались, как будто через него пропустили ток. Секунду он не мог сфокусировать зрение.

— Ох, — простонал за его спиной Счастливчик Газид. — Что за фигня творится с моей головой…

 

Айзек почувствовал короткий прилив тошноты, а затем его охватил самый всепоглощающий и устойчивый экстаз, какой он когда-либо испытывал. Менее чем через полсекунды эти нечеловеческие ощущения вырвались из него наружу. Ему показалось, будто они выходят через нос.

— Черт, надо же… — всхлипнул Айзек.

Перед глазами сначала все плыло, затем снова появились контуры, и картина стала необычайно отчетливая.

— А эта козявка — нечто вроде эмпатического существа, да? — прошептал он.

Он смотрел на гусеницу, ощущая себя вуайером.

Она обвила катышек наркотика, словно змея, сжимающая в кольцах свою жертву. Ее челюсти мощно вгрызались в комочек сонной дури; она жевала с таким голодным остервенением, что казалось, эта жадность сродни похоти. Сонная дурь быстро исчезала.

— Вот прорва, — сказал Айзек. — Ей этого явно мало.

Он бросил в клетку еще пять-шесть катышков. Гусеница счастливо обвилась вокруг своего липкого богатства.

Айзек встал. Он посмотрел на Счастливчика Газида, который наблюдал, как ест гусеница, и, покачиваясь, блаженно улыбался.

— Газид, старина, похоже, ты спас мою маленькую подопытную. Премного благодарен.

— Я спас ей жизнь, Айзек? — Газид медленно описал неуклюжий пируэт. — Я спас ей жизнь! Я спас ей жизнь!

— Да, так и есть, ты спас ее, приятель, а теперь уймись. — Айзек взглянул на часы. — Мне и в самом деле нужно еще поработать, так что будь так добр, проваливай. Без обид, Счастливчик.

Айзек подумал, а затем протянул руку:

— Прости за разбитый нос.

— О, — удивился Газид. Он осторожно ощупал залитое кровью лицо. — Ладно… чего не бывает…

Айзек отошел к письменному столу.

— Я отдам тебе бабки. Подожди. — Он порылся в ящиках и, наконец отыскав бумажник, вынул гинею. — Подожди. У меня еще где-то есть. Потерпи, я сейчас…

Айзек присел у кровати и начал разгребать бумаги, подбирая валявшиеся под ними стиверы и шекели.

Газид же запустил руку в пакет с сонной дурью, который Айзек оставил на коробке с гусеницей. Он внимательно посмотрел на Айзека, который возился под кроватью, опустив голову. Газид выудил из вязкого месива два шарика и снова взглянул на Айзека, проверяя, не смотрит ли тот. Айзек что-то говорил, но слова не были различимы.

Газид медленно подкрался. Он достал из кармана конфетную обертку и, завернув в нее одну из сонных доз, положил обратно в карман. Затем взглянул на второй шарик, и на лице расплылась идиотская улыбка.

— Ты должен знать, что прописываешь своей больной, Айзек, — прошептал он. — Это вопрос этики… — Он захихикал от удовольствия.

— А это еще что такое? — крикнул Айзек и полез из-под кровати. — Нашел. Я знал, что в кармане каких-то штанов есть деньги…

Счастливчик Газид быстро снял ветчину с бутерброда, который так и лежал недоеденный на столе. Он засунул сонную дурь под салатный лист, на слой горчицы. Затем положил на место ветчину и отошел от стола.

Айзек встал и повернулся к нему, запыленный, но улыбающийся. В руке был веер банкнот и мелочь.

— Вот десять гиней. Черт, твоя сделка, похоже, весьма удачна…

Газид взял предложенные деньги и быстро попятился к лестнице.

— Что ж, спасибо, Айзек, — сказал он. — Я это ценю.

— Я свяжусь с тобой, если понадобится еще дурь, хорошо?

— Да, конечно, большой брат…

Газид едва ли не опрометью выбежал из склада, так что дверь захлопнулась за ним от порыва стремительного ветра. Айзек услышал, как убегающий давится смехом, бормочет что-то невнятное.

«Чертова задница! — думал он. — Как я ненавижу иметь дело с нариками. Что за околесицу он тут нес…» Айзек покачал головой и побрел обратно к клетке с гусеницей.

Личинка уже взялась за второй комочек липкого наркотика. Непредсказуемые волны блаженства насекомого проникали в мозг Айзека. Ощущение было не из приятных. Айзек отошел подальше. Он увидел, как гусеница прервала свою трапезу и аккуратно сняла с себя липкие остатки. Затем она снова принялась за еду, вновь перепачкалась и вновь стала приводить себя в порядок.

— Надо же, брезгливая, — пробормотал Айзек. — Что, вкусно? Понравилось? М-м-м… Смак.

Айзек подошел к письменному столу и взял свой ужин. Он повернулся так, чтобы наблюдать за маленьким извивающимся силуэтом, надкусил черствеющий бутерброд и отпил какао.





©2015-2017 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.

Обратная связь

ТОП 5 активных страниц!