Чайна Мьевилль Вокзал потерянных снов 20 глава

— Помнишь, я тебе показывал гусеницу? — спросил Айзек. — Она превратилась в чудовище и вот как обошлась с моим другом. Видел что-нибудь подобное?

Ягарек медленно покачал головой.

— Так смотри! — зло воскликнул Айзек. — Кажется, я выпустил на город страшную напасть. И, клянусь всеми чертями, пока не выясню, что это за пакость, и пока не вылечу Лубламая, проблемы полетов и кризисных машин занимать меня будут мало.

— Ты сорвешь покров с моего позора… — зашептал Ягарек.

— Про твой так называемый позор Дэвиду известно! — перебил Айзек. — И не надо прожигать глазами, у меня такая работа, и это мой коллега, и только благодаря ему удалось продвинуться в твоем деле…

Дэвид впился взглядом в Айзека.

— Что?! — воскликнул он. — Кризисные машины?

Айзек в досаде замотал головой, как будто в ухо забрался комар.

— Да, в кризисной физике у меня есть кое-какие успехи, но об этом — позже.

Дэвид медленно кивнул, сообразив, что сейчас не время обсуждать такие дела. Но вытаращенные глаза выдавали его изумление. «Это все сюрпризы?» Ягарека бил нервный тик, казалось, по телу бегут волны унижения.

— Мне… необходима твоя помощь, — процедил он.

— Да, но ведь и Лубламаю нужна моя помощь! — заорал Айзек. — И боюсь, это намного перевешивает…

Все же он сумел чуть успокоиться.

— Яг, я тебя не бросаю. Собираюсь довести дело до конца. Но — когда освобожусь. — Айзек умолк на несколько секунд, поразмыслил. — Впрочем, если хочешь, чтобы это случилось поскорее, внеси свою лепту. Только не исчезай больше! Будь здесь, помогай нам. Тем скорее мы сможем вернуться к твоей программе.

Дэвид покосился на Айзека, теперь этот взгляд спрашивал: «Ты хоть знаешь, что делаешь?» Перехватив его, Айзек взял себя в руки.

— Можешь спать тут, можешь есть тут… Дэвид не будет против, он здесь даже не живет, здесь только я живу. Если мы что-нибудь услышим, то… то, возможно, найдем тебе какое-нибудь применение. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я? Ты, Ягарек, способен помочь. И твоя помощь нам чертовски пригодится. И чем больше этой помощи, тем раньше мы закончим. Ясно?

 

Ягарек покорился. Несколько минут он молчал, будто утратил дар речи. Затем лишь кивнул и сказал, что согласен жить на складе. Но было ясно: он способен думать только о полетах. Как ни устал от него Айзек, все же он решил, что надо быть снисходительным. Страшная кара — ампутация крыльев — свинцовыми цепями лежит на душе гаруды. Да, он думает только о себе, но тому есть причина.

Дэвид, изнуренный и жалкий, уснул в своем кресле. Айзек хлопотал над Лубламаем. Приятного мало — тот почти не переваривал еду, и первым делом пришлось убирать из-под него дерьмо.

Айзек скомкал грязное постельное белье и сунул в один из складских бойлеров. Он думал о Лин. Надеялся, что она скоро придет.

Он понял, что не может без нее.

Глава 26

В ночи шевелились твари.

А когда поднялось солнце, в городе обнаружились новые безумцы. На сей раз их было пять: двое бродяг, ютившихся под мостами Большой петли, пекарь, возвращавшийся домой с работы в Ближних стоках, врач на холме Водуа, женщина на барже у Вороньих ворот. В этих нападениях не усматривалось порядка. Север, восток, запад, юг. Безопасных мест не было.

Лин плохо спала. Записка Айзека тронула ее; представить только, как он пересекает весь город, чтобы прилепить на ее дверь клочок бумаги. А еще Лин встревожилась. У короткого послания был истерический тон, да и сама просьба явиться в лабораторию до такой степени из ряда вон, что аж страшно.

Все же Лин немедленно отправилась бы, не вернись она в Пряную долину слишком поздно. Вернулась не с работы — предыдущим утром проснулась и обнаружила подсунутое под дверь письмо.

Срочные дела вынуждают перенести нашу встречу на более поздний срок. Вы будете уведомлены о том, когда я смогу вернуться к плановому распорядку.

Лин сунула в карман краткое письмо и побрела в Кинкен. Снова она погрузилась в меланхолические думы. Затем ее вдруг охватило необычное веселье, как будто жизнь — это спектакль, она сама — зритель, и вот сейчас на ее глазах совершается новый сюжетный поворот. Она пошла на северо-запад, из Кинкена к Бездельному броду, и там села на поезд. Проехала два перегона к северу по Сточной линии, и затем огромная дегтярно-черная утроба вокзала на Затерянной улице поглотила поезд. В вокзальной суете, в шипящем пару огромного центрального зала, где встречались пять путей, образуя циклопическую звезду из чугуна и дерева, она пересела на другой поезд, идущий по Оборотной линии.

Пришлось ждать пять минут, пока паровоз заправится в огромной яме посреди станции. Времени этого было достаточно, чтобы Лин спохватилась: «Ужасная гнездовая матерь, что же я делаю?!» Но ответа она не получила ни от гнездовой матери, ни от других богов и не вышла из вагона. Поезд тронулся наконец, разогнался, застучал колесами в обычном ритме, выдавился через одну из пор вокзала. Змеей потянулся севернее Штыря, под двумя воздушными путями. Отсюда открывался вид на низкий варварский цирк Каднебара. Достопримечательности Ворона — Сеннедова галерея, Дом фуксий, Горгульев парк были тронуты плесенью бедности. Лин долго смотрела на дымящиеся свалки, а затем Ворон сменился Ободом, и Лин увидела широкие улицы и оштукатуренные дома — за этой благополучной маскировкой, знала она, стыдливо прячется нищета, ветхие кварталы, где бегают крысы.

Поезд прошел станцию Обод и нырнул в жирную серую копоть Вара, пересек реку в каких-то пятнадцати футах к северу от моста Хадрах. Дальше путь проходил по местности совсем уж неприглядной, над гнилыми крышами Ручейной стороны.

 

Она сошла на станции Низкопадающая грязь, на западном краю трущобного гетто. Пришлось идти, хорошо хоть что недолго, по загаженным улицам, мимо серых домов, неестественно распухших от горячей сырости, мимо родичей, которые, заметив ее или уловив запах, спешили уйти, потому что парфюм центральных кварталов и незнакомая одежда выдавали беглянку. На поиски дома ее гнездовой матери много времени не понадобилось.

Лин не рискнула подойти близко. Она не хотела, чтобы запах просочился через разбитые окна и выдал ее присутствие гнездовой матери или сестрам. Стояла духота, да к тому же воздух все разогревался, а запах — все равно что ярлык на груди, и никак от него не избавиться. В небе ползло солнце, нагревало воздух и облака, а Лин так и стояла, совсем чуть-чуть не дойдя до своего родового гнезда.

Дом не изменился. Изнутри, через трещины в стенах и двери, доносились звуки — частый топот мальчика-хепри, ноги работали точно органические поршни.

Никто не появился в дверях.

Прохожие выпускали резкую химию, выражали ей негодование. За то, что она вернулась в Кроу, за то, что следит за ни о чем не подозревающей семьей. Но она делала вид, будто не замечает оскорблений.

«Если войду, а там гнездовая мать, — подумала она, — семья будет разгневана и унижена, и снова начнется бессмысленный спор, как будто и не уходила я несколько лет назад. Если там окажется сестра и сообщит, что гнездовая мать умерла, не дождавшись меня, не сказав мне слова упрека или прощения, то это будет означать, что я осталась совсем одна, и у меня может разорваться сердце. Если бы хоть какой-нибудь знак…»

Может быть, сейчас только мужчины бродят по этажам? Лишенные женского присмотра, они живут как безмозглые твари, как жуки, которые воняют и пожирают падаль. Если гнездовая мать и сестра умерли, то нет смысла входить в осиротевший дом. И тогда возвращение домой — просто глупый поступок.

Прошел час, а то и больше, и Лин повернулась спиной к протухающему зданию. Маша головоножками и топорща крылышки скарабея в волнении, смятении и ностальгии, она пошла обратно к станции. Меланхолия взялась за нее не на шутку. Лин задержалась в Вороне, потратила часть полученных от Попурри денег на книги и деликатесы. Зашла в дорогой женский бутик, там терпеливо слушала от продавщицы колкости, наконец помахала гинеями и указала властно на два платья. Не пожалела времени на примерку, настояла, чтобы ее обслужили, как настоящую женщину, чтобы каждый предмет одежды был тщательно подогнан по фигуре.

Она купила оба платья. Продавщица уже давно молчала, лишь скривила нос, когда принимала хеприйские деньги.

Лин пошла по улицам Салакусских полей, на ней была одна из покупок — великолепно сидящее платье небесно-синего цвета, темнившее красновато-коричневую кожу. Ощущение как ощущение, не хуже, чем прежде, и не лучше.

На следующее утро она надела это же платье и пошла искать Айзека.

 

В то утро возле доков Паутинного дерева оглушительный крик приветствовал зарю. Всю ночь там работали докеры-водяные: копали, черпали, ровняли, расчищали. Удаляли многие тонны желированной влаги. Когда взошло солнце, из мутной пучины Большого Вара они появились сотнями и сразу приступили к делу. Зачерпывали широченными ладонями речную воду и отбрасывали в сторону. С воплями, с веселым кваканьем добрались до последнего слоя мутного студня в прорытом через реку рве. Его ширина превышала пятьдесят футов, длина достигала восьмисот. Огромная просека — от берега до берега. По краям были оставлены узкие водяные перемычки, а также на дне, чтобы не запруживалась река.

В траншее, на сорокафутовой глубине, кишели водяные. Скользкие толстяки ползали в грязи друг по другу, осторожно похлопывая ладонями по вертикальным срезам остановленной реки. Время от времени кто-нибудь, переговорив с товарищами, вдруг прыгал через их головы, мощно отталкиваясь задними лягушачьими лапами. Он пробивал стену поверхностного натяжения, нырял в нависающую воду и уплывал выполнять поручение. Другие торопливо восстанавливали позади него целостность преграды.

Посреди рва совещались трое плотных водяных. Время от времени кто-нибудь из них отпрыгивал или отползал, чтобы передать решение другим товарищам, а затем возвращался. Дебаты шли бурно. Эти трое были выборными руководителями забастовочного комитета.

Когда взошло солнце, водяные — и те, что на дне, и те, что по берегам, — развернули транспаранты. «Достойную зарплату — сейчас! — требовали они. — Не будет прибавки — не будет реки!»

К краям вырубленного в реке ущелья осторожно подходили лодчонки. Гребцы перегибались через борт, прикидывали на глаз расстояние от стенки до стенки и возмущенно качали головами. Водяные балагурили и хохотали.

Канал был прорыт чуть южнее Ячменного моста, у самого дока. Рядом стояли суда, одни ждали разрешения войти, другие готовились к отбытию. Ниже по течению, примерно в миле, в тлетворных водах между Худой стороной и Собачьим болотом, торговые суда удерживались нервозными морскими вирмами, моторы работали на холостом ходу. По другую сторону рва, возле пристаней и причалов, в каналах рядом с сухими доками, капитаны судов, прибывших из всех портов, вплоть до Хадона, раздраженно глядели на толпящихся забастовщиков и гадали, успеют ли привести суда домой в срок.

Чуть позже прибыли люди, портовые грузчики, и очень скоро обнаружили, что им обеспечен простой. Работы в доках нашлось немного, а суда, нуждавшиеся в погрузке-разгрузке, не могли подойти к причалам.

Небольшая группа людей, что вела переговоры с бастующими водяными, пришла подготовленной. В десять утра два десятка грузчиков перелезли через окружавшую доки ограду, подбежали к берегу и остановились рядом с пикетчиками, заквакавшими при их появлении чуть ли не истерически. Люди выдвинули собственный лозунг: «Человек и водяной — против олигарха!»

И те и другие принялись шумно скандировать. Обстановка накалялась. На территории доков, огражденной низкими стенами, группа людей устроила контрдемонстрацию. Штрейкбрехеры выкрикивали оскорбления по адресу водяных, называли их лягушками и жабами, издевались над бастующими людьми, обвиняли их в предательстве своей расы. Предупреждали, что водяные разорят док, тогда и людям придется несладко. Кое-кто принес литературу партии Три Пера. Между штрейкбрехерами и забастовщиками-людьми, тоже не стеснявшимися в выражениях, собралось немало растерянных, колеблющихся докеров. Они бесцельно бродили, потея и выслушивая аргументы обеих сторон.

Толпы росли.

На обоих берегах, в самом Паутинном дереве и в Сириак-Вэлл, собирались зеваки. Между ними сновало несколько мужчин и женщин. Они передвигались бегом, чтобы нельзя было их опознать, и раздавали листовки с логотипом «Буйного бродяги». Плотно набранный текст требовал, чтобы докеры примкнули к водяным, поскольку лишь так они могут добиться выполнения требований. Листовки циркулировали среди людей, их незаметно передавали из рук в руки.

В конце дня, когда нагрелся воздух, уже все больше докеров перебиралось через стену, чтобы примкнуть к демонстрации в поддержку водяных. Росло и число контрдемонстрантов, и росло довольно быстро, но все-таки за несколько часов забастовщиков прибыло гораздо больше.

И все же решительности не чувствовалось ни у одной из сторон. Толпа зевак все громче требовала переходить к действиям. Прошел слух, что обещал выступить с речью директор доков и что сам Рудгуттер грозился прилететь и разобраться. Все это время находившиеся в воздушном каньоне водяные сдерживали колеблющиеся стены. Временами какая-нибудь рыба пробивала граничную плоскость и падала на землю, трепыхаясь, или придрейфовывал полузатонувший мусор. Водяные все отправляли обратно. Работали они посменно, то и дело кто-нибудь нырял и уплывал чинить наверху стены. Другие со дна реки, покрытого ржавым металлоломом и толстым слоем ила, ободряли криками бастующих людей.

В полчетвертого, когда солнце вовсю палило сквозь немощные облака, к докам приблизились два воздушных судна, с севера и юга. Толпа заволновалась, по ней разлетелся слух о скором прибытии мэра. Потом были замечены третье и четвертое воздушные суда. Они продвигались над городом прямым курсом к Паутинному дереву.

Тени этих дирижаблей легли и на речные берега.

Толпа зевак тихо подрассосалась. Зато бастующие стали выкрикивать лозунги вдвое громче.

Без пяти четыре воздушные суда зависли над доками, образовав букву «X» — тяжелый знак угрозы. В миле к югу появился еще один дирижабль, завис над Собачьим болотом, по ту сторону громадного речного колена. И забастовщики, и штрейкбрехеры, и зеваки козырьком прикладывали ко лбу ладонь, смотрели вверх, на пулеобразные, как у охотничьего кальмара, корпуса.

И вот воздушные суда принялись снижаться. Они приближались к толпе, выдерживая скорость; уже видны детали конструкций, и от наполненных газом громадных оболочек явственно веет угрозой.

В четыре часа из-за окружающих крыш выплыли привычные глазу органические тела. Они вынырнули из раздвижных дверей на вершинах паутинского и сириакского милицейских штырей, относительно небольшие башни не были соединены с паутиной воздушных рельсов.

Невесомые создания покачивались на ветру. Вот они поплыли, на первый взгляд бесцельно, но приближаясь к докам, и небо вдруг заполнилось тварями. Были они большие и мягкотелые, каждая представляла собой сплетение раздутых тканей в морщинистой, складчатой коже, с кратерами и капающими отверстиями. Летевший в центре зверь в диаметре имел около десяти футов. Каждым из существ управлял человек, наездника можно было разглядеть среди упряжи, что оплетала тучное тело зверя. Под туловищем висела бахрома щупальцев, ленты ноздреватой плоти; футов сорока, а то и больше в длину, они доставали до земли.

Цвет этой плоти менялся от розовой до фиолетовой, и она пульсировала, как бьющееся сердце.

Диковинные твари опускались на толпу. Добрые десять секунд те, кто их видел, от страха не могли вымолвить ни слова, да что там — они просто не верили собственным глазам. А потом из глоток исторгся крик: «Заградители».

 

Поднялась паника, раздался бой ближайших часов, и одновременно произошло еще несколько событий.

В толпе зевак, среди штрейкбрехеров и даже кое-где в гуще бастующих докеров стоявшие отдельными группками мужчины и немногочисленные женщины вдруг натянули на головы темные колпаки. В них не было отверстий для глаз и ртов — сплошная мятая ткань.

Из брюха каждого судна, уже висящего на абсурдно малой высоте, вывалились веревки. Разматываясь и хлеща, полетели к земле. В воздухе образовалось четыре столба, состоящих из множества тросов, по два на каждой стороне реки. В прямоугольнике между ними очутилась вся толпа зевак, все пикетчики и демонстранты. По тросам умело, с головокружительной скоростью понеслись вниз люди в черном. Их было очень много, живой град не прекращался; как будто клейкие сгустки соскальзывали по выпущенным внутренностям гигантских небесных тварей.

Толпа на это откликнулась воплями ужаса. Сплоченности как не бывало, люди бросились во все стороны, топча упавших, хватая детей, спотыкаясь на булыжниках и расколотых плитах мостовой. Толпа пыталась рассеяться по примыкающим к берегам паутинам улочек. Но над всеми путями отхода на малой высоте повисли заградители.

С двух сторон на пикетчиков двинулись милиционеры в мундирах. Закричали в панике люди и водяные. Блюстители порядка прибыли верхом на чудовищных двуногих шаннах, которые махали крючьями, качали безглазыми головами, находя себе дорогу с помощью эхолокации.

К воплям ужаса добавились короткие крики боли.

Бегущие вслепую люди целыми группами попадали в щупальца заградителей — в щупальца с бахромой отростков, источавших нервный яд. Он причинял жертве страшные муки, одежда не спасала. Несколько судорожных вздохов, затем — холод, растекающийся по телу паралич. Наездники-пилоты тянули за поводья, соединенные с подкожными синапсами, и твари послушно несли их над крышами бараков и складов. Ядовитые отростки устремились в щели между строениями. Позади оставался ковер из парализованных: сведенные судорогой мышцы, остекленевшие глаза, пена изо ртов. В толпе хватало стариков и аллергиков, слабый организм реагировал на яд остановкой сердца.

У милиционеров мундиры были сшиты из ткани с добавлением волокон шкуры заградителей, щупальца им были не опасны.

Подразделения милиции атаковали открытое пространство, где собрались пикетчики. Люди и водяные отмахивались плакатами, точно уродливыми дубинами. В кипящей толпе то и дело возникали свирепые стычки, агенты милиции орудовали шипастыми дубинками и плетками, сплетенными из волокон шкуры заградителей. В двадцати футах от первого ряда охваченных смятением и гневом демонстрантов шеренга милиционеров в мундирах упала на колени и подняла зеркальные щиты. Позади них загомонили шанны, а затем над головами бойцов прочертились дуги клубящегося дыма — это их товарищи метнули в демонстрантов газовые гранаты. Милиция неустрашимо двинулась в дым, дыша через респираторы.

От основного клинообразного строя отделилась группка милиционеров и направилась к реке. Один за другим швыряли они шипящие газом цилиндры в проложенную водяными траншею. Ров наполнился хрипом и визгом, газ обжигал не только шкуру, но и легкие. Столь кропотливо создававшиеся стены пошли трещинами, оплыли, все больше забастовщиков ныряли в воду, спасаясь от ядовитого дыма.

Трое милиционеров опустились на колени у самой кромки берега. Вскоре их обступили полукольцом другие — прикрытие. Трое быстро сняли со спин ружья точного боя. У каждого было по два ружья, заряженных и затравленных порохом, одно в руках, второе рядом, наготове. Они очень быстро нашли цели в серых миазмах. Позади этих милиционеров стоял офицер с приметными серебристыми эполетами капитан-чудотворца, он что-то бормотал — быстро и невнятно. Затем коснулся висков каждого стрелка, рывком убирая руки. Глаза под масками увлажнились и очистились, теперь дым был не помеха милиционерам, они превосходно видели в других диапазонах спектра.

Каждый стрелок знал и силуэт, и характерные движения своей цели. Снайперы поискали в газовых клубах, и вскоре выяснилось, что их цели совещаются, прикрывая рты и носы мокрыми тряпками. Три выстрела протрещали почти одновременно, двое водяных упали, третий в ужасе закрутил головой. Но ничего не увидел, кроме вихрей ядовитого газа. Он бросился к водяной стене, зачерпнул пригоршню и запел заклинание, совершая рукой стремительные эзотерические пассы. Один из стрелков на берегу уронил ружье и схватил запасное. Эта третья цель — шаман, понял он, и если сейчас же не остановить его, на зов может приплыть русалка. Тогда все очень сильно осложнится.

Снайпер вскинул ружье к плечу, прицелился и выстрелил — все это произошло молниеносно и казалось одним слитным движением. Курок с зажатым в нем осколком кремня чиркнул по зубчатому краю крышки полки, брызнули искры, воспламенилась затравка…

Пуля прорвала завесу газа, закрутив его в сложные жгутики, и вонзилась в шею шамана. Третий член забастовочного комитета водяных рухнул в ил, окрасив его своей кровью.

Стены траншеи трескались, рушились. Они вспучивались и проседали, из трещин били струи воды и разжижали грунт на дне. Вода кружилась вокруг горстки уцелевших забастовщиков, вихрилась над ними. Как газ.

И наконец с дрожью Большой Вар залечил свою рану, удалил крошечный разрез, мешавший его течениям. Грязная вода похоронила и трупы, и политические воззвания.

 

Как только милиция подавила забастовку в Паутинном дереве, настал черед действовать экипажу и десанту пятого воздушного судна. В Собачьем болоте толпы подняли крик, требуя новостей и подробностей столкновения. По трущобным улицам брели уцелевшие пикетчики. Сновали шайки возбужденной уличной шпаны.

На улице Серебряная спина вопили уличные торговцы фруктами и овощами, показывали вверх. С пузатого дирижабля сбросили какие-то снасти, теперь они, качаясь и разматываясь, летели к земле. Галдеж усилился, когда по небу вдруг раскатился рев клаксонов — сигналил один из пяти дирижаблей. В горячем воздухе над улицами Собачьего болота спускался отряд милиции.

Бойцы соскальзывали по тросам в проемы между ветхими крышами, подошвы высоких сапог гулко ударялись о скользкий бетон двора. Эти милиционеры в причудливых доспехах больше походили на конструкции, чем на людей. Несколько рабочих и бродяг, оказавшихся в этом тупичке, смотрели на них раскрыв рты, пока один из милиционеров не повернулся к ним и не поднял огромное ружье с раструбом на стволе, не махнул им грозно: «Берегись!» Это произвело действие сродни магическому: кто упал на землю, кто пустился наутек.

Милиционеры ринулись вниз по мокрой лестнице, в подземную бойню. Блюстители порядка прорвались через незапертую дверь и стали стрелять в клубящийся кровавый пар. Мясники оторопело повернулись к дверям. Один упал и захрипел в агонии — пуля пробила легкое. Его тысячекратно пропитанная кровью блуза снова увлажнилась, на этот раз с изнанки. Остальные рабочие бросились бежать, поскальзываясь на хрящевине.

Милиционеры сбрасывали с крюков качающиеся и сочащиеся кровью туши свиней и коз, а затем под их рывками сорвался с потолка и весь подвесной ленточный транспортер. Волна за волной атакующие устремлялись к противоположной стене темного помещения и дальше бежали вверх по лестнице, скапливаясь на неширокой площадке. Запертая дверь в спальню Бенджамина Флекса их не задержала, ее снесли, как марлевую занавеску. В комнате сразу заняли места обочь платяного шкафа; один отстегнул со спины громадную кувалду. Тремя мощными ударами он превратил шкаф в груду щепы; появилась дыра в стене, через нее рвались треск и рев парового мотора, лилось сияние масляного светильника.

Двое милиционеров скрылись в потайной комнате.

Раздался приглушенный крик, а потом звуки тяжелых ударов.

Бенджамин Флекс, шатаясь, пролез в дыру. Он корчился и дергался, брызгал кровью на грязные стены, покрывая их радиальными узорами. Рухнул на пол, ударившись головой, и попытался ползти, бессвязно ругаясь. Второй милиционер наклонился, взял за рубашку, легко — пар куда сильнее человеческих мышц поднял и прислонил к стене.

Бен нечленораздельно бормотал и пытался плюнуть в голубую маску с темными очками сложной конструкции и респиратором. Под остроконечным шлемом она казалась ликом демона из царства насекомых.

Сквозь респиратор пошло монотонное шипение, но в нем были вполне различимы слова:

— Бенджамин Флекс, прошу в устной или письменной форме подтвердить ваше согласие вместе со мной и другими офицерами милиции Нью-Кробюзона проследовать к месту, выбранному для проведения допроса и сбора улик.

Милиционер жестоко ударил Бена о стену и с выдохом, похожим на взрыв, добавил:

— Согласие получено в присутствии двух свидетелей. Это так?

— Так, — дружно кивнули стоявшие позади двое милиционеров.

Офицер врезал Бену тыльной стороной кисти, оглушив и разбив губу. Из глаз потекли слезы, с губы закапала кровь. Человек в глухом доспехе взвалил Бена на плечо и затопал из комнаты.

Констебли, вошедшие в маленькую типографию, подождали, пока все уйдут в коридор вслед за офицером. Потом дружно сняли с поясов по большому стальному баллону и одинаковыми синхронными движениями утопили заслонки клапанов. Громоздкими двуногими носорогами милиционеры умчались вдогонку за своим командиром. В баллонах соединились кислота и порошок: шипение, неистовое пламя — занялся спрессованный порох. От двух мощных взрывов содрогнулись влажные стены.

Коридор вздыбился, из дыры вылетели бесчисленные клочья горящей бумаги, жгучие брызги типографской краски и обломки станков. Лопнул световой люк, ударил конструктивистский фонтан исковерканного металла и битого стекла. Дымящимся конфетти на окрестные улицы сыпались передовицы и опровержения. «Мы не молчим!». — гласил заголовок. «Предательство!». — восклицал другой. Тут и там мелькал логотип «Буйного бродяги»…

 

Один за другим милиционеры пристегивались поясными карабинами к поджидающим тросам. Дергали за торчащие из привинченных к доспехам ранцев рычаги, заводили мощные моторы и поднимались в воздух, темными глыбами возвращались в брюхо воздушного судна. Арестовавший Бена офицер крепко прижимал его к себе, и лебедка с честью выдержала нештатную тяжесть.

Над разоренной бойней плясал слабый огонек. Что-то скатилось с крыши, пронеслось в воздухе и ударилось о грязную землю. Это была голова Беновой конструкции, верхняя правая конечность осталась при ней. Рука неистово дернулась, пытаясь повернуть отсутствующий рычаг. Катящаяся голова смахивала на человеческий череп, облитый оловом. Несколько секунд продолжалась эта чудовищная пародия на движение. Дергались металлические губы, сжимались и разжимались челюсти. Через полминуты из нее вытекли остатки энергии. Стеклянные глаза повибрировали и застыли. Всё.

По этим жалким останкам скользнула тень — воздушное судно с вернувшимися на борт без потерь милиционерами медленно проплыло над Собачьим болотом, над доками, где затихали последние свирепые стычки, над парламентом, над всей громадой города и направилось к вокзалу на Затерянной улице, к Штырю.

* * *

Вначале мне тошно было среди них, среди этих людишек, среди их торопливого, тяжелого, зловонного дыхания, среди их беспокойства, сочащегося сквозь кожу, пахнущего хуже уксуса. Мне снова хотелось на холод, во мглу под рельсами, где обитают примитивные формы жизни, где они сражаются, умирают, поедают друг друга. В этой варварской простоте мне было покойно и уютно.

Но я на чужой земле, значит, у меня нет выбора.

Я вынужден смириться. Я заблудился в здешних юридических дебрях, я ничего не смыслю в статьях и параграфах, в границах, что отделяют это от того, твое от моего. Сначала я хотел подстроиться под них, я стремился обладать собой, быть хозяином самого себя, единственным и полноправным частным собственником. Каким же тяжким было внезапное открытие, что я — жертва колоссального мошенничества.

Меня обманули! Когда наступает кризис, я могу принадлежать себе не более, чем принадлежал на родине, в вечное лето Цимека, где и когда «мой песок» или «твоя вода» — понятия абсурдные, а тех, кто их озвучивает, убивают. Мое чудесное уединение было утрачено. Теперь мне нужен Гримнебулин, Гримнебулину нужен его друг, другу нужна помощь от нас. Дальше — простая математика: исключаешь общие члены и понимаешь, что тебе тоже нужна помощь. Чтобы спастись, я должен помочь остальным.

Я спотыкаюсь. Я не должен упасть.

 

Когда-то я был обитателем неба, и оно меня помнит. Если забраться на верхотуру и высунуться из окна, ветер будет щекотать порывами и потоками из моего прошлого. И я почую проносящихся мимо хищников, почую их добычу в завихрениях атмосферы.

Я подобен ныряльщику, потерявшему акваланг.

Можно смотреть через стеклянное дно лодки и видеть морских тварей, живущих у поверхности и в темной пучине; можно следить за их движениями и даже как будто ощущать давление подводных течений, — но все это далеко, все искажено, полускрыто, полуразличимо.

Я знаю: с небом что-то не так. Я вижу в нем косяки потревоженных птиц, они вдруг словно натыкаются на невидимое препятствие и в панике бросаются прочь. Я вижу охваченных страхом вирмов, они без конца оглядываются в полете.

В небе по-прежнему лето, небо отяжелело от жара, а еще от этих пришельцев, непрошеных гостей, которых не видать. Небо заряжено угрозой. У меня распаляется любопытство. Пробуждаются охотничьи инстинкты.

Но я прикован к земле.





©2015-2017 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.

Обратная связь

ТОП 5 активных страниц!