ЭРОС И ПСИХЕЯ РУССКОЙ ЖЕНЩИНЫ

От автора

Осенью 1966 г. ко мне обратился корреспондент журнала «Soviet Life» и предложил написать для заграничного читателя статью на тему: «Почему секс не стал магистральной темой русской литературы?» — так рекламно-зазывательно ее обозначив. Ну что ж? Этой ли темой не увлечься? Да еще в тот бурно-кипящий, страстный период моей жизни, когда я отдирался от первой жены и семьи и прилеплялся уже намертво к жене-любови новой... Тут и, чтоб разобраться в космической силе, что тебя и хлещет и мытарит — и возносит и вдохновляет, — за соломинку Слова ухватиться жизненно потребовалось, при этом и себя сею волшебною палочкой завораживая, утихомиривая... Так и пошла и вся жизнь и писание того года под эгидой этой проблемы, и образовалась в итоге странная рукопись «Русский Эрос», где рассуждение о русской литературе переходит в исследование русской природы и истории; затем вторгается дневник личной жизни, и житейские ситуации трактуются как диалоги и сшибки сверхидей бытия и культуры.

Я колебался: пришло ли время обнародовать эти записки плюсквамперфектного в отношении меня уж человека: меня давно прошедшего, как бы уж отмершего и другого персонажа в драме жизни?.. Но вот нынешняя грозная демографическая ситуация в России, когда катастрофически падает рождаемость, распадаются семьи, умножаются разводы... — ставит во всей остроте вопрос о непродуманности проблем Эроса в нашей культуре. И повинно в этом, в частности, ханжески-чистоплюйское отношение к культуре Эроса в нашей мысли и в литературе последних десятилетий. Между тем тут именно культура должна выработаться, а не слепота и закрывание глаз страусиное: отметится убегание, как платимся мы ныне отставанием в компьютерах за своевременные гонения на кибернетику. Между тем словом «Эрос» — как и «Логос» (Слово — Ум — Разум), и «Космос» (строй, порядок, красота) — обозначена еще с древности одна из великих энергий и сущностей бытия. Любовь и Вражда правят миром: образованием, соединением и распадом всех вещей и существ — в концепции античного материалиста и диалектика Эмпедокла. Между тем силу Вражды мы приветили (в концепции борьбы за существование), а вот Любовь — не любим... В итоге большой перекос образовался — не только в понятиях, но и в стиле быта и жизни. По нам и в диалектике — лишь борьба противоположностей суверенно, а их мир — миг. Между тем в ситуации нынешней планеты, когда мы за мир и сосуществование, — надо поднять в том числе и философскую значимость понятия Любви (или Эроса) как силы единения.

И в нашей трудной трудовой жизни, когда так замотаны люди и души неурядицами хозяйственными и семейными, психологическими, что затмевает праздничную вообще-то сущность Жизни, так важно повысить тонус в наших умах и душах. Это повысит и творческую, и плодородящую потенцию.

16.1.86.

В последнее время в советской литературе все чаще появляются «феминистские» и «антифеминистские» повести и даже романы. Много горечи и обид, большие взаимные счеты есть у русского мужика к бабе и у русской женщины к мужчине. Надо тут спокойно разбираться, вдумываясь и в склад русской природы, в традицию жизни, быта и литературы.

31.Х.86.

Часть первая

Часть первая

ЭРОС И ПСИХЕЯ РУССКОЙ ЖЕНЩИНЫ

«Почему секс не стал магистральной темой русской литературы?»

Произведем сначала анализ предложенного редакцией «Soviet Life» вопроса: нельзя ли уже из самой постановки кое-что извлечь? Что есть «секс»? Для ответа не будем копаться в энциклопедиях и словарях, где нам предложат научное определение и понятие предмета; нас как раз интересует, что связывается с этим словом именно в обыденном сознании русского человека. В русском восприятии это слово — заимствованное и к тому же, в отличие от иных заимствованных слов, которых в языке немало, очень недавнее, ибо в словаре Даля, охватившем русский язык середины XIX в., этого слова нет. Очевидно, лишь в XX веке слово «секс» вошло в обиход — и то лишь в среде интеллектуальной элиты. Это объясняет, почему слово «секс» имеет под собой в русском обиходе суженный круг представлений, значений, в отличие от языков романских, где это слово домашнее, и даже германских, где оно вошло в обиход раньше и где объем связанных с ним идей расширен благодаря учению Зигмунда Фрейда, которое быстро обрело широчайшую популярность и вошло в быт и лексикон самых низовых слоев западного общества.

Распространенное сейчас в мире представление о сексе (как оно мне, на русский взгляд, представляется) связывает с ним чувственное наслаждение в акте телесного общения полов и круг тех наших чувств, стремлений и идей, что вращаются около соития как цели. В этом смысле, конечно, и до появления слова «секс» в русском обиходе это явление, поскольку оно обозначает узловой миг в сфере продолжения рода (центральной для каждого народа), — русский язык обозначал через слова: «пол», «чувственная страсть», отчасти: «любовь», а также через целую сферу подцензурного языка (так называемый «мат»). И раз в народном обиходе и разговоре на эту тему толкуют постоянно, не есть ли это лицемерие литературы, как слова официального, наземного, так сказать, «за семью печатями», если она мало пишет об этом?

Но если на то пошло, где, в какой стране, в какое время литература много пишет об этом? Где секс является «магистральной линией» литературы? Конечно, большую откровенность и заинтересованность письменного слова этой темой можно встретить, например, во французской литературе (сравнительно с русской и германскими, что связано с природой национального духа), в литературе всех стран Запада в XX веке, а еще раньше — в поздней античности (Апулей, Петроний), что вызвано особым состоянием человечества, с историческим моментом в жизни общества. В XX веке в связи с ростом городов, цивилизации, машин, мыслей и слов, — над телом человеческим наросли гигантские скорлупы, влечение людей друг к другу наталкивается на многослойное отчуждение — и вот человек наедине с собой ощущает, как его распирает живородящая сила влечения — к природе, к людям, к истине; но эта беспокойная сила с трудом и очень сложными путями пробивает себе выход...

Однако в общем эта сфера остается почти неприкасаемой для письменного слова, как бы сохраняясь для слова устного, а еще пуще — для тайны, для невыразимого, для того, что есть, должно быть, но не быть предметом слова, и оскорблением чего является его упоминать — как называть имя Бога в ветхозаветной и иных религиях, как изображать лик бога в исламе (где нет иконописи). Словно извечно существует договор между Эросом и Логосом, между дионисийским и аполлоновским (по терминологии Ницше) началами о разделении сфер влияния в бытии. Потому брак — это таинство, соитие — мистерия, любовь — стыдлива, и слово истинной страсти — целомудренно. И там, где Логос становится слишком настырным, где ум и дух человеческий, забывая свое дело чистой мысли и умозрения, залезает в дело чужое и начинает путаться у Эроса под ногами (а точнее: между ног), где слово нарушает табу и начинает слишком много разглагольствовать о сексе, а искусство начинает откровенно его представлять, — как это в XX веке, где тайну Эроса пытаются заменить дешевым стриптизом, а его сокровищницу пустить по рукам разменной монетой, — там Эрос мстит обществу ослаблением эротической силы в людях, распространением импотенции и свистопляской половых извращений. Происходит девальвация секса (это mot, остроумное словцо, принадлежащее искусствоведу Караганову).

— Но что это за запреты! — возмущается непросвещенный рассудок. — Как можно устанавливать пределы нашему пытливому исследованию ума и слову? — Верно, пределов им иных нет как в том, что они «разум» и «слово». Вы же не станете кормить голодного человека словами о еде — нужен кусок хлеба в своей, вещественной форме, и он не подменим понятием, а Дух подменял Эрос лишь когда надо было разверзнуть ложе сна девы и непорочно зачать богочеловека. Это в Евангелии от Иоанна сказано: «В начале было слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Иоан. 1, 1). И это здесь платоновская идея. Но Платон видел шире, и не кто иной как Сократ в диалоге «Пир» объявил Эроса величайшим богом (ибо Любовь связует и соединяет все части, вещи мира в единое бытие и жизнь, которые бы иначе распались) — и подчинил ему даже Логос: истинно философская беседа, то есть умное слово, а также проникновенное познание одушевляются эротическим влечением к возлюбленному существу, к истине (= естине1, сущности бытия) — и эта идея, спустившись в быт и обиход, знакома нам как «платоническая любовь». Итак, начав с анализа понятия «секс», мы дошли до идеи Эроса. Путь совершенно естественный и логический, ибо секс — частная разновидность, вариант Эроса, Любви, что связует мир воедино и вечную жизнь питает непрерывным рождением и творчеством (труд — тоже форма Эроса). Недаром по «Теогонии» Гесиода в последовательности возникающих мировых начал Эрос появляется вторым: сразу вслед за Хаосом. Эрос, значит, первичнее Космоса (т.е. уже упорядоченного строя мира) и тем более Логоса. И заслуга Зигмунда Фрейда в том, что он в Новое время, когда столь запутанной стала жизнь и мысль, когда человечество закрылось от природы асфальтом, стенами, политикой, отвлеченнейшими духовными проблемами, — обнаружил, как под всеми усложнениями и напластованиями цивилизации — «под ними хаос шевелится» (по словам проникнувшего еще раньше в эту тайну русского поэта XIX века Федора Тютчева). Однако Эрос был в его учении о libido обужен до секса, и с этой точки зрения все общественные и духовные проявления человеческой жизни и творчества стали просвечивать как сублимированные, превращенные формы сексуального влечения. Здесь-то и завязывается спор народов, идеологий, точек зрения: одни считают это низведением, оскорблением человеческого духа, другие — напротив, его оживлением соками и кровью в материально-телесном, низовом источнике жизни. Кто прав? Чтобы рассудить спор, придется прибегнуть к третейскому судье, стороне незаинтересованной и для всех достаточно авторитетной. В качестве таковой вряд ли кто будет возражать, если призовем опять классическую эллинскую мысль. По Аристотелю, в человеке три седалища души: ниже диафрагмы (в животе и поле), в сердце и в голове. Значит, секс и ощущения имеют свою столицу в поле (а сексуальное наслаждение связано прежде всего с первичными телесными ощущениями: осязание, вкус, запах); любовь и чувства — в сердце; а ум, познание — в голове. Я недаром включаю в этот круг и познание. Во многих языках о соединении полов говорится: «они познали друг друга», «он познал женщину»; а слово «пон-ятие» — того же корня, что и «по-ятие» (от старославянского ЯТИ, которое сохранилось в брани). И секс, и любовь, и познание — все это влечение разного к соединению. И наиболее общим для всех понятием будет Эрос — та космическая сила, что соединяет, по эллинам, и луч солнца с землей, и мысль с предметом, и мужчину с женщиной. Эрос, проходя через разные этажи души человека, создает разные человеческие деятельности и искусства. Низовая душа, ум тела лучше всего выявляется в физическом труде (в умении), в спортивных играх, танце, отчасти театре, в пластическом искусстве скульптуры, отчасти в архитектуре и живописи. Ум сердца, сфера чувств, чистая любовь выявляются лучше всего в музыке и поэзии, недаром их основной орган — слух и звук. А эрос духа, ума выявляется в умозрении, познании и мысли — в науке и литературе (отчасти живописи, архитектуре — недаром глаз в голове, а ум = свет).

1 Блестящий анализ национальных образов истины: в частности, латинского veritas — от идеи «веры», а русского «истина» — как «естины» — от идеи бытия — см. у русского мыслителя XX века П. Флоренского в начале его сочинения «Столп и утверждение истины».

Среди всех этих частей души и человеческих деятельностей ни одна не важнее другой, и если голова выше, то пол основательнее: глубина и высота в нашем сознании равно похвальные понятия, и глубина мысли не «ниже» мысли высокой. Просто у разных народов и в разные исторические полосы образуются как бы различные комбинации из этажей Эроса — и потому мы можем сказать, что секс занимает большее место во французской литературе1, чем в русской, и в двадцатом веке эта тема значительнее, чем в девятнадцатом.

1 Хотя вообще секс более специфичен для искусства тела — танца, чем для искусства слова.

Вот теперь-то мы можем уже задать и вопрос: «Почему?» Но сначала — «Как?».

«Попугай!», Черномор и сон Татьяны

Это лето (1966) я проводил в деревне на Смоленщине1, и там мне внезапно открылась тайна русского секса. И вот каким образом. В избе, где я кормился, к хозяйской девочке Наташе, лет 11, во время моих приходов, слетались ее подружки и щебетали на диване, наблюдая за мной. И как-то раз я поднялся, сделал странную гримасу, выпучил глаза, растопырил руки, скрючил пальцы и кошачьей мягкой походкой направился к дивану, и сделал рывок, будто бросаюсь, и издал звериный рык. Эффект был потрясающий. Когда я только встал из-за стола — они замерли, когда направился — как завороженные, смотрели, когда стал подходить — стали съеживаться, когда же издал рык, — они затрепетали, и из них вырвался писк, визг — всеобщий ликующий клекот! С тех пор мне не было проходу: как только я подходил к избе, слеталась стайка беленьких девочек и умоляла меня:

«Дядька Гошка, попугайте нас!». «Попугай меня!» — где же это я слышал еще? Ах да! Ведь это однажды из женщины в страстную минуту вырвалась мольба клекотом прямого слова: «По...ай меня!» Испуг в детях — эротическое чувство. И для беленьких русских девочек я, черный, смуглый, средиземноморский этнический тип, жидо-болгарин, да еще тогда не брившийся и зараставший бородой, — выглядел этаким Бармалеем, Приапом.

1 Милая деревенька Верховая Рославльского уезда (района), родина тестя моего, Григория Алексеевича Семенова, подполковника, военкома, ныне уже покойного... Основная еда там — картошка, в разных видах-блюдах: «жидики», «густики», «целки». — 29.VI.85.

И вдруг я понял «Руслана и Людмилу» Пушкина. Это же сон о смертельно-страстном соитии. С брачной постели похищают Людмилу. Но именно этого ждет дева от «тайны брачныя постели»: что похитят ее как деву, сорвут покров ее девственности. Само похищение представляется как явление колдуна — карлы бородатого. Черномор — это фаллос собственной персоной1, обросший волосами, — Приап в сознаньи русских дев. Черномор уносит с собой Людмилу (Людмила — чисто женское начало — ему отдается). В ходе акта, который есть сногсшибательное головокружение и ощущается как полет, скачка и транс, — проносятся видения: ей чудится, как она бродит по райским садам, по замку — в то время как над ней работают, за нее борются, толкая друг друга, четыре здоровых мужика-фалла = богатыри Руслан, Рогдай, Фарлаф, Ратмир. Они все разные — и все в ней толкутся: удары поединков — это толчки о ее лоно.

Наконец наступает высший момент: полет Руслана в небо на бороде Черномора — восхищение, упоение битвы — и вот удар, срезана борода — и сила истекает, наступает сладкая истома, тишина, утро и пробуждение2. A propos — усекновение Русланом бороды Черномора — это русский вариант всемирного космического мифа, который у Гесиода в «Теогонии» выступает в рассказе об оскоплении Кроносом отца своего Урана (древнейшее проявление Эдипова комплекса). Суть этого мифа — отнятие эротической силы у прежнего поколения титанов, преисподних духов, гномов, укрощение стихий хаоса, поворот круга времени (Хронос) и начало Космоса, установление в мире нового строя: власть новых богов — олимпийцев наступит.

1 Так что «Нос» Гоголя имеет предтечу в Черноморе Пушкина — и вот еще элемент их глубинного художнического сродства. — 15.1.86.

2 Надо сказать, что впившись в эту тогда проблему, ум во всем стал маниакально прозревать явления Эроса, и тут его весьма занесло... И все же свой частичный смысл эти догадки и гипотезы имеют. — 15.1.86.

Вообще Пушкин — один из наиболее одаренных пониманием Эроса русских поэтов, и, как про Гомера и Гесиода говорили, что они дали эллинам их богов, так и Пушкин — русский мифотворец: он открыл русские варианты космических событий. Так, его поэма «Медный всадник» о том, как река = космическая женская влага — отомстила городу, Петру (petra — камень по-гречески) за насилие над собой, — есть русский вариант мифа о потопе, известного по Библии, по греческому преданию о Девкалионе и Пирре и др. <...>

Один, два, три! — как это им не лень?
Могу сказать, перенесла тревогу:
Досталась я в один и тот же день
Лукавому, архангелу и богу.

Но именно об этом мечтает русская женщина в любви: чтобы она одновременно была и ангельски-светлой, духовной, божественной; и огненно-страстной, дьявольской; и просто человеческой; она хочет испытать зараз рай, ад и землю. И недаром подобные же хороводы мужчин заводят вокруг себя героини Достоевского: Настасье Филипповне нужен и князь Мышкин = ангел света, и черномазый Рогожин (который и заколет ее ножом = тоже эротический символ — прободения), и мелкий земной бес Ганя Иволгин, и свора разной нечисти и пузырей земли. То же самое и Наташе Ростовой пришлось пройти через романтически-идеальную любовь к неземному князю Андрею, чувственную преисподнюю страсть к Анатолю Курагину, пока не сочеталась с земным Пьером Безуховым (были еще рассудочный Борис Друбецкой и лихой гусар Денисов). И в «Братьях Карамазовых» Грушенька играет мужским множеством, в которое входят: человечный Митя, инфернальный Вельзевул — сладострастник — отец — Федор Павлович Карамазов1, но ее влечет приблизить к себе и чистого ангела Алешу. Кроме того, на втором плане вокруг нее увиваются: рассудочный Ракитин, какой-то поляк — любовь девичества и т.д.<...>.

1 Фамилия «Карамазов» легко разлагается для русского слуха на «кара» = «черный» (в соседних к России тюркских языках) и «мазов», так что в итоге получается «черномазый» — эпитет черта.

Таким образом, везде мы сталкиваемся как бы с мужской артелью. Неслучайно и Эдипов комплекс в России совершенно точно выражен в романе Достоевского множеством братьев (Иван, Алеша, Митя Карамазовы и Смердяков), которые так или иначе причастны и совершают убийство отца Карамазова. Везде здесь на место западного принципа единоличности русский принцип артельности, соборности, множества.

Это имеет связь с типом оргазма русской женщины, который можно проследить по сну Татьяны. Сон Татьяны — тоже восхищение девы. Поток в снегу — это видение эротической влаги мира; мосток через него хрупкий — это как покров девственности; пройти через мосток, оставить его за собой помогает медведь: от него исходит эротический испуг; бегство и погоня, продирание через лес — это перегонки самого страстного действа в ритме телодвижений: она падает, запыхивается. Само страстное действо, как езда на перекладных, состоит из нескольких актов — ступеней слияния с бытием, причащения к разным кругам мироздания (совершается в сжатом виде то же паломничество пилигрима сквозь мир, как и в «Божественной комедии» Данте). Так, Татьяна, проваливаясь на новый этаж эротического исступления, попадает на шабаш чудовищ: «Один в рогах с собачьей мордой, Другой с петушьей головой, Здесь ведьма с козьей бородой... а вот Полужуравль и полукот. Вот рак верхом на пауке. Вот череп на гусиной шее» и т.д. Химеры, составленные из разных частей, — это в шабаше Эроса носятся и соединяются разные суставы, члены тел — и порождаются дивные новые существа от смешения: всесильный космический Эрос в своей страстной свистопляске все что угодно соединить может1.

Но видя этих чудовищ, Татьяна именно в себе обнаруживает эти возможности: что и в ней «хаос шевелится». Ведь если то, что мы видим днем, наяву, — это нам данное как объекты извне, то уж сновидение — это извлечение того, что таится в нутре нашем — это выявление состава нашего «я». И проваливаясь в ходе страстного состояния все глубже на новые этажи бытия, человек узнает свое родство со все новыми и новыми стихиями, чудовищами мира: у Татьяны это поток, лес, медведь, бесстыжая пляска химер — но это одновременно новое откровение мира себе и себя миру: срываются покровы, существа мира отверзаются навстречу друг другу, и между них воцаряется открытость — исчез эгоизм, и установилось всепонимание.

И наконец является Он — Онегин: в самом имени обозначен всеобщий русский мужской «Он»2. Начинаются замирания и судороги: «Он засмеется — все хохочут; Нахмурит брови — все молчат». Завязывается захватывающий поединок за нее между нечистью и Онегиным (как в «Руслане» поединки богатырей). В нее вонзаются различные стержни: «Копыта, хоботы кривые, Хвосты хохлатые, клыки, Усы, кровавы языки, Рога и пальцы костяные, Всё указует на нее». Близится высший миг. Входит Ленский = предтеча, как архангел в «Гавриилиаде». «Вдруг Евгений Хватает длинный нож, и в миг Повержен Ленский». Нож обнажился — режущий, колющий. «Нестерпимый крик Раздался... хижина шатнулась... И Таня в ужасе проснулась... Глядит, уж в комнате светло».

1 Отсюда видно, что и всякая чертовщина в гоголевских «Вечерах на хуторе близ Диканьки» имеет тоже своей подоплекой особую разновидность Эроса.

2 Гениальный слух Пушкина в этом имени сгустил ряд стихий русского космоса. Во-первых: здесь спрятан огонь — в отличие от женского начала воды. Но это русский огонь — холодный «лед и пламень», снег, что тоже обжигает. Здесь и нега, а в соединении с именем Евгений Онегин — слышится игра: ген — нег («ген» — род, по-гречески).

Как видим, сон Татьяны имеет структуру, сходную с сюжетом поэмы «Руслан и Людмила». Это сон вещий: в нем предугаданы последующие события романа — гибель Ленского от руки Онегина. Но он вещий именно оттого, что он эротический в своей подоснове: так как все в мире пронизано Эросом, то во всяком явлении жизни можно узреть универсальную структуру страстного действа: зарождение, разгорание, движение, кульминация и гибель. Потому сны всегда «в руку»: сбываются.

Итак, в сне Татьяны — самом целомудренном слове русской поэзии, сне, который так упоенно декламируют идеальные русские девы, — открылось, как и там, в самом сокровенном, вгнездился и бьет пульс высокого Эроса. Приоткрой эту тайну — девы с ужасом разбегутся, но деваться им некуда будет, ибо увидят, что они преданы, что подвело их самое интимное и дорогое — их собственное существо, — и там нет укрытия! А чего доброго — еще исключат сон Татьяны из программы средних школ... Но если секс вгнездился в самое целомудренное слово русской поэзии, как же тогда можно говорить, что он не составляет «магистральную линию русской литературы»? Отгадка в том, что это — сон. Перед нами — не реальное страстное соитие, а сон, мечта о нем, выраженная причудливой игрой духа и фантазии. То есть секс представлен здесь в высшей степени косвенно, и не сам по себе дорог, но богатством чувства, игрой духа, которые он питает и дает им повод развернуться. Пройти из одного угла сцены в другой можно по прямой за двадцать шагов и в несколько секунд. Но вот выходит пара танцоров и превращает этот пятачок сцены в мировое пространство, где проносятся эльфы, эфирные тела, в мириадах телодвижений являют великолепие каждого шага, изгиба руки, божественность любой позы, — и забыто время — устанавливается вечность. В русской литературе в высшей степени развиты сублимированные, превращенные формы секса, где он выступает как Эрос сердца и духа.

Причины этого могут быть или в том, что сексуальное чувство в России не обладает такой силой и интенсивностью, чтобы весь Эрос мог в нем, хотя бы на время, сосредоточиться, — или в том, что другие виды Эроса: любовь сердца, творчество духа — имеют больший удельный вес в его составе. Собственно, и то и другое справедливо, и одно вызвано другим. Чтобы весь Эрос мог совпасть с плотью, человеческое тело, этот торжественный плод родной земли, должно сочиться солнцем, быть пропитано всеми стихиями национального космоса, быть божественно, — тогда и вкушение его будет полным священнодействием. Но недаром так редка в русской живописи обнаженная натура, недаром, в сравнении с другими искусствами, слабовата скульптура: только тело русского мужчины или женщины принципиально не содержит основного состава национального космоса и не может полностью выразить существо русского человека — напротив: преимущественное изображение его и его жизни и влечений дезориентировало бы, так как перетягивало б интерес к тому, что не самое главное, не столь существенно. Отчего бы это? Ведь мы знаем по античной пластике, по фламандской живописи (Рубенс), что прекрасная плоть людей может восприниматься как главный цвет и плод общества: в пышных, сочных формах женщин, в натюрмортах с рыбами, плодами фламандцы наслаждались плодородием земли, отвоеванной ими у моря и любовно возделанной их трудом.

А в каких народах и странах может быть прекрасно прямое изображение сексуального влечения — в слове? Бесспорно, наиболее богатой культурой в этом отношении отличается французская литература: Рабле, Лафонтен, Парни, Мопассан. И самые смелые сцены у них почему-то не коробят нравственного сознания, так что даже Лев Толстой, столь отчаянно отбивавшийся от власти чувственной страсти над человеком, восторженно писал о Мопассане (в предисловии к его сочинениям — в 1894 г.), в котором чернь выискивала скабрезность и порнографию, — как о писателе, пробуждающем в человеке острое нравственное чувство. Очевидно, здесь сбылась некая гармония между Эросом и Логосам. В этом народе, живущем среди природы, которая во всех отношениях: и плодородие земли, и влага, и тепло и яркость солнца, и воздух — соблюдает идеальное чувство меры, в общем нет ни гипертрофии духовности, ни разросшейся и подавляющей своими запросами дух телесности. Лишь единственно, может, некоторый избыток chaleur (жара) имеется, который заставляет дымиться сочное, влажное тело земли в бодлеровских odeurs, parfums (запахах и ароматах), и вливает в sang (кровь) избыточный огонь и живость. Сладострастие здесь, следовательно, вздымается как естественное дыхание национального Космоса — и слову, Логосу, общественному сознанию ничего не остается как любовно отталкивать наступающий Эрос, удерживать его в своих границах, — но отсюда между ними непрерывные контакты, хороводы и обхаживанья друг друга, балансированье на грани. И живость французского острого ума — esprit — в галантности и изяществе: в том, что он и дает сексу проявиться, и в то же время увиливает от его поползновений и сохраняет независимость духа и полет ума, так что секс во французской литературе представляет собой сцены игр между Логосом и Эросом. Как французы уступают грекам в скульптуре, т.е. в пластике нагого тела, но превосходят все народы в модах — т.е. искусстве сочетания наготы и одежды, в искусстве в меру приоткрывать покровы, — так и французской мысли и слову чужды англо-саксонская и германская глубинная туманность мысли, тянущейся к безднам, славянская стихийность и аморфность — т.е. всякая обнаженность и беспредельность духа, — зато в высшей степени, развит стиль = приодетость мысли, форма слова. Да и секс есть как бы домашний, приодетый, прикудрявленный и припудренный Эрос, лишенный космичности и стихийности вакханалий и введенный из мирового пространства в помещение салона и будуара, где Эрос стал Эротом, амурчиком.

Уже Платон отличал в «Пире» двух Эросов: один — первоначало бытия, прародитель всего, а другой — сын Афродиты = уже порожденный, малый Эрос, Эрот, то, что мы ныне обозначаем как «секс».

Анатоль Франс в «Острове пингвинов» именно с введением «первых покровов» связывает резкое обострение эротического влечения у прежде невинных пингвинов: «Вот и сейчас на берегу — две-три четы пингвинов занимаются любовью на солнышке. Поглядите, с каким простодушием! Никто не обращает на них внимания, и даже сами участники, кажется, не слишком увлечены своим занятием. Но когда пингвинки прикроют себя одеждами, то пингвин не столь ясно будет отдавать себе отчет в том, что именно влечет его к ним. Неясные желания породят всякого рода мечтания и иллюзии; словом, отец мой, он познает любовь с ее нелепыми муками. А меж тем пингвинки, опустив глаза и поджав губы, будут делать вид, что под своими одеждами хранят сокровище!..» И когда переодетый монахом Магисом дьявол приодел первую неказистую пингвинку и толпы молодых и старых с вожделением потянулись за ней, злорадствующий змий воскликнул: «Полюбуйтесь, как они шагают, устремив взоры на сферический центр этой юной девицы, — только потому, что этот центр прикрыт розовой тканью»1.

1 Франс А. Остров пингвинов. — М., 1934. — С. 41.

Недаром француз Стендаль в поисках истинных страстей, т.е. искреннего Эроса, обращался к Италии, а в высшем обществе своей страны его удручало развитие любви-тщеславия как господствующей.

Во Франции книги преследовали за безнравственность («Мадам Бовари», например), в России — за политику и атеизм, а на нравственность даже литература слабо покушалась... Если перебрать книги русских писателей, то образов чувственной страсти окажется ничтожно мало. В поэзии начала XIX века все эти амуры, Киприды, Адели отзываются скорее условным поэтическим ритуалом, навеянным французской или античной литературой...





©2015-2017 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.


ТОП 5 активных страниц!

...