ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СЕРДЦЕ КОРОЛЕВСТВА

 

11. ВЕРНЫЙ МЕЧ ЮГА

 

Вставшее из-за далеких гор рассветное солнце ярко высветило темный силуэт низкой лодки, плывущей по самой середине водной глади реки, что огибала стены Тарантии примерно на расстоянии мили и вилась дальше, на юг, как громадная змея. По своему виду эта лодка резко отличалась от всех других, которые обычно встречались на Кхоротасе, рыбацких челнов и купеческих шлюпок, наполненных богатыми товарами. Длинная и узкая, с высоким изогнутым носом, она имела черный корпус и ряд белых кругов, нанесенных через равные промежутки по всей окружности бортов. На деревянном настиле ее возвышалась невысокая надстройка, окна которой были занавешены черной материей. Все встречные суденышки старались обходить эту зловеще раскрашенную барку далеко стороной, так как все знали, что это — одна из «странствующих лодок», везущая останки умершего члена общины Асуры в его последнее путешествие — на юг, где, далеко за горами Поинтана, река вливается в ослепительное зеркало океана. И поэтому никто не сомневался, что в надстройке и этой лодки находится труп. Всем аквилонцам была знакома подобная картина, и даже наиболее фанатичные из них не рисковали приблизиться к лодке, а уж тем более попросить подвезти.

Никто точно не знал, где находится конечный пункт этого мрачного путешествия. Одни утверждали, что в Стигии, вторые — что на далеком, затерянном за горизонтом острове, а третьи твердили, что местом последнего пристанища мертвых является далекая и загадочная Вендия. Но поручиться за это никто не мог. Доподлинно было известно только то, что в случае смерти кого-либо из посвященных в культ Асуры его останки уплывали на юг в черной лодке, гребцом и стражником которой был всегда один и тот же огромный невольник, хотя никто никогда не видел, чтобы он возвращался вверх по реке обратно.

Человек, сидевший у руля и весел на этот раз, ничем не отличался от привычной картины — того же огромного роста и так же темнокож, хотя при более близком рассмотрении можно было бы заметить, что его темная кожа — всего лишь результат умело нанесенной раскраски. На нем была узкая набедренная повязка и сандалии, и было видно, что он с достаточной сноровкой и умением управляется с длинным рулем и парой весел. Никто не пытался к нему приблизиться, ибо все знали, — на служителях Асуры лежит тяжкое проклятие, а их черные барки сопровождает черная магия. Бормоча проклятия, встречные гребцы изменяли курс, и никому и в голову не приходило, что они являются свидетелями бегства из страны своего бывшего короля и княжны Альбионы.

Непривычным для беглецов был этот двухсотмильный рейс по реке, туда, где Кхоротас делает большой крюк, чтобы обогнуть горы Поинтана. Как образы из сновидений, перед их глазами проплывали виды разных земель. Целый день Альбиона тихо и терпеливо лежала на деревянном настиле надстройки и изображала бездыханный труп, что, в общем, ей достаточно неплохо удавалось. Лишь поздно ночью, когда уже исчезли с водной поверхности реки прогулочные лодки с богатыми пассажирами, развалившимися на богато расшитых мягких шерстяных подушках, а рыбацкие челны, выходящие под рассвет, еще не появились, она встала. Тотчас взяв в руки руль, она дала Конану возможность некоторое время отдохнуть. Но спать он долго не стал: его гнало вперед все сильнее разгоравшееся нетерпение, подвергавшее теперь это сильное тело суровому испытанию. Не останавливаясь, они плыли все дальше и дальше, весь освещенный золотистым солнцем день и лунную ночь, когда миллионы ярких звезд отражались в спокойном и прозрачном зеркале реки. И по мере их дальнейшего продвижения на юг они оставили наступающую зиму позади...

И, наконец, словно жилище богов, над ними поднялись Поинтанские горы, и река, огибая их обветренные склоны, гневно забилась шапками пены на острых крутых порогах.

Конан внимательно оглядел линию берега и налег на руль, направив лодку к входящему в воду узкому мысу, вокруг которого удивительно ровным природным полукругом нависали нагромождения скал.

— Как эти лодки минуют такие водопады, что бурлят впереди, мне что-то не понятно, — буркнул он. — Хотя Хадрат и утверждал, что в этом нет ничего особенного... Но нам дальше и не надо: он обещал, что здесь нас будут встречать... а я никого не вижу. И вообще не понятно, как весть о нашем прибытии может нас самих опередить.

Нос лодки уткнулся в низкий берег, и Конан привязал его к выступающей из воды коряге, после чего спрыгнул в воду и стал смывать с себя искусственный загар — бронзовую краску. Умывшись, он облачился в предоставленную ему Хадратом кольчугу аквилонского образца и взял свой меч. Пока он одевался, Альбиона заметила на берегу какое-то движение и сделала предостерегающее восклицание. Уже снарядившийся Конан повернул голову в указанную сторону и положил ладонь на рукоять меча, заметив стоящую под деревьями неподалеку от них фигуру в черном плаще, рядом с которой стояли белый скакун и гнедой боевой жеребец, нетерпеливо поводящие ушами.

— Кто ты? — спросил король.

Незнакомец ответил низким поклоном.

— Служитель Асуры. Пришел приказ. Я выполнил.

— Как это — «пришел»? — попытался было разузнать Конан, но собеседник лишь вновь поклонился.

— Я прибыл, чтобы проводить вас до первой поинтанской заставы.

— Мне не нужен проводник, — ответил киммериец. — Я сам хорошо знаю эти горы. Мы благодарны тебе за лошадей, но дальше поедем с княжной вдвоем.

Склонившись еще в одном поклоне, человек в черном передал ему уздечки, а сам вошел в лодку и, отвязав ее, вместе с потоком унесся к бушующим, невидимым отсюда порогам. Задумчиво покачав головой, Конан усадил Альбиону в седло белого скакуна, а потом сам сел в седло и направился в сторону гор, поднимающихся в небо, как пики башен.

Эти земли теперь были пограничьем, где бароны вновь вернулись к феодальному укладу и куда беспрепятственно проходили толпы беженцев из центральных районов Аквилонии. Поинтан не был официально отделен от Аквилонии, однако все здесь свидетельствовало о достаточной автономности. Управлял им свой собственный наместник Троцеро, не признавший власти Валерия, который, кстати сказать, пока не пытался захватить эти места, над которыми гордо и вызывающе развевались поинтанские стяги с леопардом.

Стоял теплый вечер, и король со своей прекрасной спутницей поднимался все выше, обозревая раскинувшийся перед ними огромным разноцветным ковром край, с блестящими лентами рек и зеркалами озер, золотом бескрайних полей и белыми башенками замков. Далеко в вышине, у горного перевала, они разглядели первую поинтанскую крепость — мощное сооружение, стерегущее дорогу через перевал, и вьющийся над нею штандарт на фоне чистого неба.

Как только они приблизились к ней, из-за деревьев выехал навстречу им отряд рыцарей, командир которого суровым голосом окликнул путников. Поинтанцы были высокими воинами с темными глазами и черными волнистыми волосами, как и большинство жителей юга.

— Остановитесь, господа, и дайте ответ: откуда и зачем вы едете в Поинтан?

— Разве Поинтан поднял мятеж, — резко отозвался Конан, внимательно вглядываясь в говорившего, — что человека в аквилонской броне задерживают и допрашивают, как чужеземца?

— Слишком много недругов едет сюда из Аквилонии в последнее время, холодно ответил рыцарь. — А что касается мятежа, если иметь в виду свержение узурпатора, то Поинтан действительно взбунтовался. Лучше служить памяти мертвого героя, чем живого пса!

При этих словах Конан сорвал свой шлем, откинул назад пышные волосы и в упор взглянул в глаза говорившему. С минуту тот ошеломленно молчал, а потом залился румянцем.

— О, великие небеса! — выдохнул он. — Это же наш король!.. Живой король!

Замешательство остальных воинов сменилось дикими криками радости. Они стали прыгать вокруг короля, издавая воинственные крики и в наивысшем возбуждении размахивая мечами. Радость поинтанских рыцарей могла человека, слабого духом, попросту испугать.

— Троцеро расплачется от радости, когда увидит тебя, наш господин! — орал один.

— Да и Просперо вместе с ним! — вопил второй. — А то он, говорят, погрузился в меланхолию и все проклинает себя за то, что вовремя не поспел к Валке, чтобы умереть вместе со своим королем!

— Уж теперь-то мы вернем королевство! — драл горло третий. — Слава Конану, властителю Поинтана!

И его меч описывал над головой светящийся круг.

Звон стали и шум громких голосов переполошили птиц, разноцветной тучей разлетевшихся в разные стороны. Горячая южная кровь бурлила в жилах радостных поинтанцев, с восторгом ожидавших теперь того, что вернувшийся владыка тотчас поведет их в бой.

— Пускай один из нас, — кричали они, — поедет вперед и принесет в Поинтан весть о твоем возвращении! Над каждой башней будут развеваться флаги, дорога перед копытами твоего коня будет усыпана розами, и все, что есть здесь красивого и прекрасного, будет твоим...

Конан отрицательно покачал головой.

— Да кто же может сомневаться в вашей преданности!? Но только разные ветры веют с этих гор в сторону моих недругов, и будет лучше, если они не узнают, что я жив... по крайней мере, пока. Проводите меня к Троцеро и сохраните в тайне от остальных, кто я такой.

Добрая весть, из которой рыцари могли с радостью устроить праздничное шествие, теперь выглядела как тайное бегство. Они поспешно ехали вперед, ни с кем не разговаривая, перекидываясь только парой слов с начальниками придорожных сторожевых постов, а сам Конан ехал с опущенным забралом.

Горы на этих высотах не были заселены — по дороге им встречались лишь аквилонские беженцы да охраняющие перевал войска. Часто проводившие в военных походах время поинтанцы не имели ни желания, ни потребности в добывании скудного куска хлеба из этой каменистой земли — к югу от горной гряды лежал бескрайний простор богатых и прекрасных равнин, простирающихся до самой реки Алиман, по которой Поинтан граничил с Зингаром.

Даже сейчас, когда от дыхания приближающейся зимы на равнинах центральных областей Аквилонии на деревьях уже желтели и опадали листья, на лугах Поинтана все еще колыхались высокие буйные травы, паслись кони и стада скота, которыми так славился Поинтан. Пальмы и апельсиновые рощи тянулись к ласковым лучам солнца, а темно-пурпурные и золотистые башни замков искрились в его свете. Это был край тепла и достатка, добрых людей и бесстрашных воинов. Твердых духом мужчин рождает не только суровая земля — Поинтан окружали завистливые соседи, и воинское мастерство его солдат совершенствовалось и закалялось в непрестанных войнах. Правда, с севера эти земли ограждали своим щитом высокие горы, зато с юга — лишь река Алиман отделяла их от равнин Зингара, и не одну тысячу раз воды ее окрашивались кровью. На востоке лежал Аргос, еще далее — Офир, королевства гордые и жадные. И рыцари Поинтана удерживали всю эту орду твердой рукой и острым мечом и редко знали покой и отдых.

Наконец впереди показался замок Троцеро...

Сидя в богато обставленной комнате, куда проникало легкое дыхание ласкового ветерка, откинувшись на атласных подушках мягкого дивана, король Аквилонии внимательно наблюдал за Троцеро — жилистым подвижным человеком небольшого роста, с твердыми чертами лица, который сейчас метался по холлу, словно пантера в клетке.

— Позволь провозгласить тебя королем Поинтана, — произнес наместник решительным голосом. — Пускай эти свиньи на севере таскают ярмо, под которое добровольно подставили свои шеи. Юг принадлежит тебе. Живи здесь и правь нами, среди цветов и пальм.

— ...Нет на земле края богаче Поинтана. Но он не сможет защититься в одиночку, как бы ни были сильны и отважны его сыновья.

— Наше государство оборонялось самостоятельно многие века, — возразил Троцеро с обычной для своего народа уверенностью. — Мы ведь не всегда были частью Аквилонии.

— Знаю. Но сейчас уже не те времена, когда все королевства были разделены на враждующие между собой владения. Ушли в прошлое отдельные княжества и вольные города — настал час империй. Их властители мечтают о мировом господстве, и лишь в единстве — сила.

— Тогда можно присоединить к Поинтану Зингар, — предложил Троцеро. Сейчас там сшиблись лбами этак с полдюжины крупных князей, и страну разрывает на части гражданская война. Мы можем захватить область за областью и присоединить их к нашим землям. А уже тогда при помощи их воинов победим Аргос и Офир и создадим свою империю...

Конан отрицательно покачал головой:

— Пускай сны об империях снятся другим. Я хочу лишь вернуть свое королевство. Не хочу править государством, созданным на крови. Одно дело — взойти на трон при поддержке народа и потом править им безо всяких опасений, а другое — стянуть окружающие страны в одно целое при помощи оружия и властвовать с помощью страха. Я не намерен стать вторым Валерием. Нет, Троцеро, — либо я буду владеть всей Аквилонией, и ничем больше, либо вообще нигде править не буду!

— В таком случае веди нас через горы, воевать с немедийскими псами!

Глаза Конана загорелись огнем, но он сумел сдержать себя и спокойно произнес:

— Нет. Это все равно, что пасть напрасно. Но я могу тебе сказать, что нужно сделать, чтобы вернуть мое королевство. Надо найти Сердце Аримана...

— Но это вздор! — запротестовал Троцеро. — Бредни жрецов, враки безумной ведьмы...

— Ты не был в моем шатре перед валкийским сражением, — с тихой злостью продолжил Конан, невольно взглянув на свое правое запястье, где до сих пор были видны бледные отпечатки. — И не видел с грохотом падающих скал, погребающих под собой весь цвет моей армии. Нет, Троцеро, я действительно был там побежден. Ксалтотун — не обычный человек, и лишь с Сердцем Аримана в руках я смогу ему противостоять. Я собираюсь поехать в Кордаву, да и то один.

— Но это очень опасно! — воспротивился Троцеро.

— Жить и так «очень опасно», — буркнул в ответ король. — Я поеду туда не как король Аквилонии или поинтанский рыцарь. Я оденусь вольным наемником. В таком виде много лет назад я исходил весь Зингар вдоль и поперек. Ох, и много у меня врагов к югу от Алимана!.. — и на море, и на земле. Многие из них не признают во мне короля Аквилонии, но узнают Конана — пирата с островов Барах, или Амру — черного корсара. Но есть там и друзья, или люди, что помогут в трудных случаях.

Легкая усмешка воспоминаний пробежала по его губам.

Троцеро с грустью опустил голову и посмотрел на Альбиону, сидевшую на ближайшей софе.

— Я понимаю ваши сомнения, господин наместник, — сказала она в ответ на его взгляд. — Но я тоже видела монету из Ахерона в святилище Асуры. По словам Хадрата, — их верховного жреца, она была выбита за пятьсот лет до упадка Ахерона. И если Ксалтотун — действительно мужчина, изображенный на этой монете, как в этом уверен Его Величество, он не может быть обычным чернокнижником, ибо жизнь его уже тогда длилась сотни лет, а не десятки, как у нормальных людей.

Прежде чем Троцеро успел что-либо ответить, послышалось осторожное постукивание в дверь и раздался голос:

— Господин, мы поймали человека, бродившего под стенами замка. Он говорит, что хочет поговорить с твоим гостем. Мы ждем указаний.

— Шпион из Аквилонии! — прошипел Троцеро, хватаясь за стилет, но Конан опередил его и, повысив голос, крикнул:

— Откройте двери, пускай он войдет!

Удерживаемый с двух сторон под руки дюжими стражниками с суровыми лицами, в двери протиснулся щуплый человек в свободном черном плаще.

— Ты служитель Асуры? — спросил его Конан.

Вошедший кивнул, и рослые воины, на лицах которых отразилось крайнее удивление, с беспокойством посмотрели на Троцеро.

— С юга пришли вести, — сообщил посланник Хадрата. — Мы не можем помочь тебе за Алиманом, ибо там ряды нашей секты очень малочисленны. Но верные люди, расставленные вдоль реки Кхоротас, сообщили: тот, кто получил Сердце Аримана из рук Тараска, не добрался до Кордавы — он найден в горах Поинтана мертвым. Его убили бандиты. Камень попал в руки их атамана, который, не зная его секретов и опасаясь поинтанских рыцарей, разбивших его шайку, продал драгоценность купцу по имени Зорат из Котта.

— Ага! — словно наэлектризованный, Конан вскочил на ноги. — И что этот Зорат?

— Четыре дня назад он вышел с небольшой группой вооруженных слуг в направлении Аргоса и переправился через Алиман.

— Он глупец, если решился пойти через Зингар в такое время! — вставил Троцеро. — Да, неспокойные нынче там времена...

А незнакомец продолжал:

— Зорат, по-видимому, человек практичный и по-своему смелый. Он очень спешит, чтобы добраться до Мессантии.

— Где надеется получить с камня прибыль, — подытожил Конан. — Хм!

Может, он и знает что-то о настоящем характере своей покупки. Но, так или иначе, вместо того, чтобы следовать по длинной и извилистой дороге вдоль границ Поинтана, в конце концов все равно ведущей в Аргос, он решил пройти туда более коротким и опасным путем — пересечь восточную часть Зингара.

Конан ударил по столу сжатым кулаком.

— Но тогда, черт возьми, и мне пора выходить! Коня, Троцеро, и одежду Вольного Товарищества! Зорат, меня, конечно, опередил, но не настолько, чтобы я не смог его догнать, даже если для этого придется забраться на край света!

 

12. ЖАЛО ДРАКОНА

 

На рассвете Конан вброд переправился через Алиман и двинулся широким купеческим трактом на юго-восток. На противоположном берегу остался провожавший его Троцеро с отрядом своих рыцарей и алым поинтанским леопардом, бегущим по развевающемуся полотнищу флага. В глубоком молчании провожали его воины в блестящих панцирях, глядя, как силуэт их короля растворяется в разгоравшемся алом зареве утренней зари.

Теперь Конан сидел в седле предоставленного ему Троцеро огромного черного жеребца. На нем уже не было аквилонской экипировки: новая одежда выдавала в нем члена повсеместно известного Вольного Товарищества. На голове его был простой шлем без забрала, побитый и исцарапанный, обгоревшая и изношенная куртка и кольчуга свидетельствовали о многочисленности пережитых походов, а на плечах развевался порванный в нескольких местах и покрытый пятнами алый плащ. Образ наемного воина, познавшего множественные капризы фортуны, достаток и богатство одного дня и пустой дорожный мешок да туго перетянутый пояс другого, был создан достаточно убедительно.

И более того: он не только хорошо смотрелся в этой роли, но и неплохо себя в ней чувствовал — разбуженные воспоминания воскресили в его душе образы диких, безумных и опасных дней, когда он еще не вступил на путь королевской власти, а, лишь как бездомный наемник, пил, искал деньги и ночлег, совсем не задумываясь о завтрашнем дне и не мечтая ни о чем, кроме пенистого пива, алых женских губ да острого меча, которым он махал на полях сражений по всему белому свету.

Совершенно неосознанно к нему стали возвращаться давнишние привычки и навыки: он уже по-другому стал держаться в седле, на ум ему пришли полузабытые проклятия и слова старых песенок, которые они орали хором вместе с беспечными товарищами в придорожных тавернах, в пути и на полях битв.

Он ехал по неспокойному краю. Нигде не было видно отрядов всадников, обычно патрулировавших берег реки на пару с поинтанским патрулем. Гражданская война поубавила ряды пограничной стражи. Лишь длинная белая дорога простиралась от горизонта к горизонту, не оживляемая ни караванами верблюдов, ни громыхающими повозками, ни стадами скота. Лишь редкие группы конных — одетых в кожу и металл остролицых воинов с твердым взглядом, старавшихся держаться вместе, осторожно пересекали опустевшую округу. Они издалека окидывали Конана подозрительным взглядом, но не отваживались приближаться, ибо один только вид этого одинокого всадника обещал не легкую добычу, а тяжелые удары.

Разграбленные села лежали в пепелищах, поля и луга были заброшены. Только самые смелые рисковали заехать в эту сторону, а сами местные жители искали убежища в близлежащих замках и за рекой. Раньше, в спокойное время, эта дорога была полна ехавших по ней из Поинтана в Мессантию, столицу Аргоса, или в обратном направлении купцов. Но теперь торговцы предпочитали ехать более длинной, но зато и более безопасной дорогой, ведущей от Поинтана сначала на восток, а уж потом сворачивающей на юг, к Аргосу. И лишь очень смелый человек мог в таких условиях рискнуть своей жизнью и товарами, выбрав путь через Зингар.

Ночью южный горизонт пламенел заревом пожаров, а днем в той стороне тянулись к небу столбы густого черного дыма — в городах и на равнинах юга погибали люди, рушились троны и обращались в пепелища замки. Конана стали одолевать старые искушения наемника — повернуть туда коня и мчаться вперед в захватывающем предчувствии схватки, поживы и грабежа... Зачем он гнул спину в поисках власти над людьми, которые о нем уже успели забыть? И зачем теперь пытаться хватать с неба звезды, гоняясь за утраченной навеки короной? Отчего не вспомнить прошлое и вновь не погрузиться в алую волну войны и разбоя, которая так часто захватывала его в былое время? Мир вступал в эпоху войн, железа и имперских амбиций, и по-настоящему сильный человек сейчас имел неплохой шанс встать над остатками враждующих народов, как последний властитель. Так почему бы этим властителем не стать именно ему? — так шептал ему на ухо его демон-хранитель, и образы разрушительного и кровавого прошлого вновь обжигали его своим жарким пламенем... Но он не повернул коня, а продолжал мчаться вперед, стремясь нагнать цель в дымке миль, все более туманной и туманной, и ему казалось, что время для него совсем остановилось.

Он изо всех сил гнал коня, но белая дорога все так же оставалась пустой — от горизонта до горизонта. Зорат значительно опередил его, но Конан не верил, что купец с багажом мог двигаться так же быстро, как он. И так, отмеряя милю за милей, он добрался до замка барона Вальбросо, что, как гнездо грифа, возвышался на нависшей над дорогой голой серой скале.

Барон Вальбросо — одетый в черный панцирь худой, седеющий человек с быстрыми глазами и крючковатым носом, спустился с горы на дорогу во главе своих солдат — трех десятков вооруженных пиками, закаленных пограничными войнами боевых ветеранов, таких же жадных и безжалостных, как и он сам. Последнее время поток купеческих караванов, идущих по дороге, совершенно иссяк, и барон проклинал гражданскую войну, очистившую этот тракт от путешественников, но в то же время благодарил ее за то, что она избавила его от надоевших соседей.

Он не тешил себя мыслью, что с одинокого всадника, увиденного им с башни, будет богатая пожива, но и конь тоже мог сгодиться. Но, оценив наметанным глазом побитую экипировку и покрытое шрамами лицо Конана, одетого в такие же обноски, как и его собственная свита, он понял — здесь не было ничего, кроме пустого дорожного мешка и тяжелого меча.

— Кто ты? — строго спросил он.

— Наемник. Я еду в Аргос, — ответил ему Конан.

— Для умного Вольного Товарища ты избрал не лучшую цель, — усмехнулся Вальбросо. — На юге и драк, и жратвы тебе было бы досыта. Лучше иди ко мне на службу — с голоду не умрешь. Пускай нет на дороге купцов, но скоро я намереваюсь двинуться на юг и испробовать свой меч. Посмотрим, чья возьмет.

Конан повременил с ответом, прекрасно понимая, что, не согласившись, тут же подвергнется нападению со стороны солдат Вальбросо. И прежде, чем он открыл рот, барон продолжил:

— Кстати: вы, забияки из Вольного Товарищества, всегда знали способы, как заставить упрямого человека развязать язык. Я тут схватил одного мерзавца — последнего виденного мною купца, по крайней мере за неделю, но эта падаль не хочет говорить. Мы не можем заставить его открыть свой железный сундучок, секрет которого он нам не называет. Я уж полагал, что мне и самому все по плечу, но, может, ты знаешь что-нибудь этакое, чтобы разговорить его? Так или иначе — поедем со мной, попробуешь что-либо сделать.

Слова барона разбудили у Конана неясные подозрения: не о Зорате ли шла речь? Конан, правда, не знал купца в лицо, но человек, бесстрашный до такой степени, чтобы в такое время пуститься в опасное путешествие по дорогам Зингара, и к тому же не сдающийся под пытками, хорошо подходил по описанию к тому, кого он искал.

Он подъехал поближе к Вальбросо и стал подниматься рядом с ним по крутой дороге, ведущей вверх, к воротам замка. Барон искоса поглядывал за новым спутником — обычный солдат должен был слушаться его, как наместника, но опыт показывал, что теперь в этом нельзя было быть полностью уверенным. Немало лет, проведенных на пограничье, научили наместника, что здесь правят несколько иные законы, чем при королевском дворе. И, кроме того, ему было ведомо, что многим теперешним королям дорогу на трон проложили мечи бесстрашных наемников.

Замок был окружен глубоким рвом, дно которого было завалено мусором. Проехав по подъемному мосту, они миновали высокие сводчатые ворота, после чего за их спинами с грохотом захлопнулись тяжелые створки. Конан огляделся. На пустом подворье густо разрослась трава. В центре двора виднелся колодец, а у стен ютились палатки солдат, из которых выглядывали неряшливо или вызывающе одетые женщины. Солдаты в ржавых латах и кольчугах играли в кости на каменных плитах. Все вместе это смотрелось скорее резиденцией какой-то банды, чем замком наместника.

Вальбросо сошел с коня и жестом приказал Конану следовать за ним. Они прошли в узкие двери и очутились в коридоре со сводчатым потолком, где встретили одетого в побитый панцирь человека со строгим взглядом, спускающегося по ступеням спиральной лестницы. Судя по виду, это был начальник стражи.

— Ну, как дела, Белосо? — окликнул его наместник. — Он начал говорить?

— Молчит... — отозвался тот, бросая на Конана подозрительный взгляд. Вальбросо пробормотал проклятие и быстро побежал по лестнице вверх. Конан и Белосо — за ним. Когда они поднялись выше, стали отчетливо слышны крики пытаемого. Камера пыток в этом замке находилась не в подземельях, как обычно, а на самом верху башни, но тем не менее содержала все те атрибуты, что придумал и изобрел человеческий разум для разрезания тела, крушения костей, натягивания и разрывания жил: молотки, железные иглы, цепи, крючья и многое другое.

В этой комнате сидел худой — кожа и кости — заросший до бровей человек в кожаных бриджах, жадно грызущий полуголую кость, а на столе пыток рядом с ним умирал, как Конан понял с первого взгляда, обнаженный мужчина. Неестественное положение конечностей свидетельствовало о вырванных из суставов костях и о десятках еще более трудновообразимых вещей. У несчастного было серое, сохранившее еще признаки интеллигентности лицо, и быстрые темные глаза, затуманенные и покрасневшие от боли. По телу его стекал пот агонии, а полуоткрытые губы обнажали почерневшие десны.

— Вот этот сундук! — в сердцах пнул Вальбросо стоявший поблизости небольшой, но тяжелый железный ларец. Тот по всей поверхности был покрыт орнаментом в виде маленьких черепов и сплетенных между собой драконов, но нигде не было заметно никакой задвижки или ручки, позволивших бы открыть его. Царапины, вмятины и пятна копоти указывали на то, что сделать это уже пытались с помощью топора, лома, зубила и огня.

— Это и есть тайна этого пса! — гневно произнес барон. — Весь юг знает Зората и его железный сундук. Но одному лишь богу известно, что там внутри.

Зорат! Значит, это правда: человек, которого искал Конан, лежал перед ним. Король Аквилонии ничем не выразил своего возбуждения, однако, когда он склонился над умирающим, сердце его готово было выскочить из груди.

— Эй! Ослабь веревки! — хрипло приказал он палачу. Вальбросо и его капитан стражи недоуменно переглянулись. Забывшись от возбуждения, Конан повысил голос, и дикарь в кожаных бриджах инстинктивно послушался. Веревки опали, но было уже поздно — длина вырванных из суставов конечностей так и осталась ужасающей, словно ничего и не произошло.

Схватив стоявший поблизости кувшин с вином, Конан поднес его к губам несчастного. Зорат начал судорожно глотать, и струя вина стала стекать на его тяжело поднимающуюся грудь.

В замутненных кровью глазах мелькнул проблеск сознания, покрытые кровавой пеной уста задрожали, и послышался сдавленный шепот на коттийском наречии:

— Значит, я уже умер? И кончилась долгая пытка? Ведь ты — король Конан, погибший в сражении под Валкой, и мы теперь в стране мертвых...

— Нет, ты еще не умер, — возразил Конан. — Но уже умираешь. Пыток больше не будет. Это я тебе обещаю, но другой помощи оказать не могу... Я прошу тебя: прежде, чем умереть, скажи, как открыть твой железный ларец!

— Мой железный ларец... — пробормотал Зорат, как в бреду. — Он выкован в дьявольском огне пламенных гор Короши из такого металла, который не возьмет никакое зубило. Много он возил по свету всяких богатств! Но им не добраться до того, что сейчас укрыто в нем...

— Скажи, как его открыть, — настаивал Конан. — Тебе это уже не понадобится, а мне еще может помочь.

— Да, ты — Конан, — прохрипел умирающий. — Я видел, как ты, в короне и со скипетром в руке восседал на троне в большом зале для аудиенций столичного дворца. Но тебя уже давно нет в живых — ты погиб под Валкой. А значит, и мой конец близок...

— Что там несет этот кусок мяса? — нетерпеливо дернулся Вальбросо, ни слова не понимая по-коттийски. — Пусть скажет, как открыть сундук!

И, словно эти слова разбудили искру жизни в изувеченном палачом теле несчастного, Зорат повел наполненными кровью глазами в сторону вопрошавшего.

— Я скажу это лишь наместнику Вальбросо, — произнес он по-зингарийски. — Смерть уже кружит надо мной. Пусть он наклонится ближе...

С побелевшим от жадности лицом барон выполнил просьбу. Стоявший позади него Белосо тоже придвинулся.

— Надави на семь черепов по окружности моего ларца, — прохрипел купец. — А потом — на голову дракона, изображенного на крышке. И наконец — жемчужину в зубах этого дракона. Так открывается тайный замок.

— Быстрее! Ларец! — с нетерпением крикнул Вальбросо, грязно ругаясь. Подхватив сундучок, Конан протянул его наместнику, жадно вцепившемуся в него.

— Давайте, я открою... — предложил Белосо, сунувшись вперед, но барон с проклятием оттолкнул его и с перекошенным лицом заорал:

— Это сделаю я и только я!

Конан, инстинктивно сжав рукой рукоять меча, быстро взглянул на Зората. Глаза умирающего, затуманенные и кровянистые, с огромным напряжением вглядывались в наместника... Улыбка, похожая на издевательскую усмешку, вдруг исказила запекшиеся губы несчастного. Купец не хотел раскрывать тайны, пока не осознал, что умирает... Переведя взгляд на Вальбросо, Конан тоже стал за ним внимательно наблюдать.

По граням ларца шел причудливый рисунок в виде семи небольших черепов и замысловатых сплетений древесных ветвей, а посреди крышки красовался инкрустированный золотом и камнями дракон в окружении богатых арабесок. Вальбросо поспешно нажал на чашки черепов и, дотронувшись до головы дракона, злобно расхохотался, потрясая в воздухе кулаком:

— Щель! — прорычал он. — Примерно в палец толщиной!

Потом он прижал пальцем золотой шарик в зубах дракона — и крышка поднялась. Глаза присутствующих ослепило яркое золотистое сияние. Им показалось, что резной ларец полон мерцающего огня, лившегося из него и растекавшегося по стенам. Белосо вскрикнул, а Вальбросо втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Конан ошеломленно молчал.

— Господи! Какой камень! — в пальцах барона появилась ало пульсирующая капля, наполнившая комнату мягким сиянием. Наместник в ее свете походил на мертвеца. И вдруг умирающий на столе пыток человек разразился диким смехом:

— Глупец! — прохрипел он. — Ты получил его, но в придачу со смертью! Ты посмотри на пасть дракона!

В тупом оцепенении все повернулись в указанном направлении. Из раскрытой пасти резного дракона торчала, поблескивая, небольшая игла.

— Жало дракона! — безумно хохотал Зорат. — Смазанное ядом черного стигийского скорпиона! Дурак! Дурак! По-настоящему дурак — ты голой рукой открыл мой ларец! Смерть! Ты уже мертв!

И с этими словами он умер, сжав запекшиеся кровавой пеной губы.

Зашатавшись, барон вскрикнул:

— О, боже! Как жарко! Огонь жжет мои жилы! Он рвет мне суставы! Это смерть! смерть! — и, согнувшись пополам, он рухнул на каменный пол. По телу его пробежала ужасная судорога, конечности его неестественно выгнулись, и он затих, уставившись широко открытыми глазами в низкий потолок.

— Умер! — оторопело произнес Конан, наклоняясь, чтобы поднять камень, выпавший из ослабевшей ладони Вальбросо и теперь пылавший на полу, как сгусток пламени закатного солнца.

— Умер... — отозвался Белосо, в глазах которого появились злобные и жадные огоньки.

Зачарованный блеском и близостью огромного драгоценного камня, Конан не обратил внимания на затаившего у него за спиной дыхание капитана стражи. А потом что-то с огромной силой ударило ему сзади по шлему, и он упал на колени, забрызгав пол кровью.

Послышался быстрый топот ног, удар и хрип еще одной агонии. Оглушенный, но не до конца лишенный сознания, король Аквилонии понял, что Белосо нанес ему удар по голове железной шкатулкой Зората, и череп уцелел чудом — только благодаря шлему. Пытаясь стряхнуть с глаз пелену, он с трудом поднялся на ноги и, шатаясь, пошел к выходу, выхватывая на ходу свой меч. Перед глазами все колыхалось. Двери были открыты, а где-то вдалеке стихали звуки быстрых шагов. Лохматый палач лежал на полу, и душа его, похоже, уже успела отлететь через огромную рану на груди. Сердце Аримана исчезло.

С мечом в руке и с залитым стекающей из-под шлема кровью лицом Конан выскочил из комнаты пыток. Перемахивая через ступени, он услышал доносившиеся со двора крики, звон стали и стук конских копыт. Выбежав из башни, он заметил суматошно мечущихся по двору солдат и визжащих от ужаса женщин. Тяжелые створки ворот были распахнуты, а их охранник лежал на земле с раскроенным черепом, навалившись телом на бесполезную теперь пику. Кони, среди которых был и черный жеребец Конана, сбились в плотную кучу.

— Он сошел с ума! — визжала какая-то женщина, мечась посреди всеобщего хаоса. — Он выскочил, как бешеный пес, и стал рубить направо и налево! Он же потерял рассудок! Где господин Вальбросо!?

— Куда он поехал? — прорычал Конан. Все, как один, обернулись к нему и недоверчиво оглядели нового незнакомца с окровавленным лицом и обнаженным мечом.

— Куда-то на восток, — продолжала рыдать женщина, а кто-то из солдат ошарашено спросил:

— А это еще кто?

— Белосо убил наместника! — крикнул в ответ Конан, одним прыжком оказываясь в седле своего скакуна и вцепляясь ему в гриву. Ответом ему был дикий крик, а реакция солдат была именно такой, как он и предполагал: желание закрыть ворота и поймать незнакомца боролись у них со стремлением мчаться в погоню за убийцей и мстить за смерть господина. Как волки, удерживаемые вместе лишь страхом перед бароном, они теперь не чувствовали себя здесь никому обязанными.

Вновь раздалось лязганье стали и женский визг. И во всеобщем хаосе никто и не заметил, что Конан выскочил за ворота и погнал коня вниз по склону. Перед ним простиралась широкая долина, разделенная белым трактом: одна его часть уходила на юг, другая — на восток. И по этой восточной части что есть сил гнал коня все более удаляющийся всадник. В глазах у Конана мутилось, блеск солнца казался густой алой пеленой, и он едва сидел в седле, крепко держась за конскую гриву, но упорно продолжал гнать скакуна вперед.

Над замком, где остались тела наместника и замученного им пленника, показались первые клубы черного дыма, а снижающееся солнце освещало два темных силуэта, во весь опор скачущих по дороге на фоне вечернего неба.

Конь Конана устал, но то же самое можно было сказать и о жеребце Белосо. Конан даже не задумывался, почему зингариец бежит лишь от одного преследователя, хотя это действительно было странно. Возможно, его гнала непреодолимая паника, посеянная в е<





©2015-2017 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.


ТОП 5 активных страниц!

...