Французская социологическая школа




Большинство издающихся в мире работ, посвященных иссле­дованию международных отношений, еще и сегодня несет на себе несомненную печать преобладания американских традиций. В то же время бесспорным является и то, что уже с начала 80-х годов в данной области все ощутимее становится влияние европейской теоретической мысли, и в частности французской школы. Один из известных ученых, профессор Сорбонны М. Мерль в 1983 году отмечал, что во Франции, несмотря на относительную молодость дисциплины, изучающей международные отношения, сформиро­вались три крупных направления. Одно из них руководствуется «эмпирически-описательным подходом» и представлено работа­ми таких авторов, как Шарль Зоргбиб, Серж Дрейфюс, Филипп Моро-Дефарг и др. Второе вдохновляется марксистскими по­ложениями, на которых основываются Пьер-Франсуа Гонидек, Шарль Шомон и их последователи в Школе Нанси и Реймса. Наконец, отличительной чертой третьего направления является социологический подход, получивший свое наиболее яркое во­площение в трудах Р. Арона (32).

В контексте настоящей работы, особенно интересной пред­ставляется одна из наиболее существенных особенностей совре-


менной французской школы в исследовании международных от­ношений. Дело в том, что каждое из рассмотренных выше теоре­тических течений — идеализм и политический реализм, модер­низм и транснационализм, марксизм и неомарксизм — сущес­твуют и во Франции. В то же время они преломляются здесь в принесших наибольшую известность французской школе работах историко-социологического направления, которые наложили свой отпечаток на всю науку о международных отношениях в этой стране. Влияние историко-социологического подхода ощущается в трудах историков и юристов, философов и политологов, эконо­мистов и географов, занимающихся проблемами международных отношений. Как отмечают отечественные специалисты, на фор­мирование основных методологических принципов, характерных для французской теоретической школы международных отноше­ний, оказали влияние учения философской, социологической и исторической мысли Франции конца XIX — начала XX века, и прежде всего позитивизм Конта. Именно в них следует искать такие черты французских теорий международных отношений, как внимание к структуре общественой жизни, определенный исто­ризм, преобладание сравнительно-исторического метода и опре­деленный скептицизм относительно математических приемов исследования (33).

В то же время в работах тех или иных конкретных авторов указанные черты модифицируются в зависимости от сложивших­ся уже в XX веке двух основных течений социологической мыс­ли. Одно из них опирается на теоретическое наследие Э. Дюрк-гейма, второе исходит из методологических принципов, сформу­лированных М. Вебером. Каждый из этих подходов с предельной четкостью формулируется такими крупными представителями двух линий во французской социологии международных отношений, какими являются, например, Раймон Арон и Гастон Бутуль.

«Социология Дюркгейма, — пишет Р. Арон в своих мемуа­рах, — не затрагивала во мне ни метафизика, которым я стремил­ся стать, ни читателя Пруста, желающего понять трагедию и ко­медию людей, живущих в обществе» (34). «Неодюркгеймизм», ут­верждал он, представляет собой нечто вроде марксизма наобо­рот: если последний описывает классовое общество в терминах всесилия господствующей идеологии и принижает роль мораль­ного авторитета, то первый рассчитывает придать морали утра­ченное ею превосходство над умами. Однако отрицание наличия в обществе господствующей идеологии — это такая же утопия, как и идеологизация общества. Разные классы не могут разделять

2—173333


одни и те же ценности, как тоталитарное и либеральное общест­ва не могут иметь одну и ту же теорию (см.: там же, р. 69—70). Вебер же, напротив, привлекал Арона тем, что объективируя со­циальную действительность, он не «овеществлял» ее, не игнори­ровал рациональности, которую люди придают своей практичес­кой деятельности и своим институтам. Арон указывает на три причины своей приверженности веберовскому подходу: свойствен­ное М. Веберу утверждение об имманентности смысла социальной реальности, близость к политике и забота об эпистемологии, ха­рактерная для общественных наук (см.: там же, р. 71). Центральное для веберовской мысли колебание между множеством правдопо­добных интерпретаций и единственно верным объяснением того или иного социального феномена стало основой и для аронов-ского взгляда на действительность, пронизанного скептицизмом и критикой нормативизма в понимании общественных — в том числе и международных — отношений.

Вполне логично поэтому, что Р. Арон рассматривает между­народные отношения в духе политического реализма — как ес­тественное или предгражданское состояние. В эпоху индустри­альной цивилизации и ядерного оружия, подчеркивает он, заво­евательные войны становятся и невыгодными, и слишком риско­ванными. Но это не означает коренного изменения основной особенности международных отношений, состоящей в законнос­ти и узаконенности использования силы их участниками. Поэто­му, подчеркивает Арон, мир невозможен, но и война невероятна. Отсюда вытекает и специфика социологии международных отно­шений: ее главные проблемы определяются не минимумом соци­ального консенсуса, который характерен для внутриобществен-ных отношений, а тем, что они «развертываются в тени войны». Ибо нормальным для международных отношений является именно конфликт, а не его отсутствие. Поэтому главное, что подлежит объяснению — это не состояние мира, а состояние войны.

Р. Арон называет четыре группы основных проблем социоло­гии международных отношений, применимой к условиям тради­ционной (поиндустриальней) цивилизации. Во-первых, это «вы­яснение соотношения между используемыми вооружениями и организацией армий, между организацией армии и структурой общества». Во-вторых, «изучение того, какие группы в данном обществе имеют выгоду от завоеваний». В-третьих, исследование «в каждой эпохе, в каждой определенной дипломатической сис­теме той совокупности неписанных правил, более или менее со­блюдаемых ценностей, которыми характеризуются войны и по-


ведение самих общностей по отношению друг к другу». Наконец, в-четвертых, анализ «неосознаваемых функций, которые выпол­няют в истории вооруженные конфликты» (35). Конечно, боль­шая часть нынешних проблем международных отношений, под­черкивает Арон, не может быть предметом безупречного социо­логического исследования в терминах ожиданий, ролей и цен­ностей. Однако поскольку сущность международных отношений не претерпела принципиальных изменений и в современный пе­риод, постольку вышеуказанные проблемы сохраняют свое зна­чение и сегодня. К ним могут быть добавлены и новые, вытекаю­щие из условий международного взаимодействия, характерных для второй половины XX века. Но главное состоит в том, что пока сущность международных отношений будет оставаться пре­жней, пока ее будет определять плюрализм суверенитетов, цен­тральной проблемой останется изучение процесса принятия ре­шений. Отсюда Арон делает пессимистический вывод, в соответ­ствии с которым характер и состояние международных отноше­ний зависят, главным образом, от тех, кто руководит государ­ствами — от «правителей», «которым можно только советовать и надеяться, что они не будут сумасшедшими». А это означает, что «социология, приложенная к международным отношениям, об­наруживает, так сказать, свои границы» (см.: там же, с. 158).

В то же время Арон не отказывается от стремления опреде­лить место социологии в изучении международных отношений. В своей фундаментальной работе «Мир и война между нациями» он выделяет четыре аспекта такого изучения, которые описывает в соответствующих разделах этой книги: «Теория», «Социология», «История» и «Праксеология» (36).

В первом разделе определяются основные правила и концеп­туальные орудия анализа. Прибегая к своему излюбленному срав­нению международных отношений со спортом, Р. Арон показы­вает, что существует два уровня теории. Первый призван отве­тить на вопросы о том, «какие приемы игроки имеют право при­менять, а какие нет; каким образом они распределяются на раз­личных линиях игровой площадки; что предпринимают для по­вышения эффективности своих действий и для разрушений уси­лий противника». В рамках, отвечающих на подобные вопросы правил, могут возникать многочисленные ситуации, которые мо­гут быть случайными, а могут быть результатом заранее сплани­рованных игроками действий. Поэтому к каждому матчу тренер разрабатывает соответствующий план, уточняющий задачу каж­дого игрока и его действия в тех или иных типовых ситуациях,

2*35


которые могут сложиться на площадке. На этом — втором — уровне теории она определяет рекомендации, описывающие правила эффективного поведения различных участников (например, вра­таря, защитника и т.д.) в тех или иных обстоятельствах игры. В разделе в качестве типовых видов поведения участников между­народных отношений выделяются и анализируются стратегия и дипломатия, рассматриваются совокупность средств и целей, ха­рактерных для любой международной ситуации, а также типовые системы международных отношений.

На этой основе строится социология международных отноше­ний, предметом которой является прежде всего поведение меж­дународных акторов. Социология призвана отвечать на вопрос о том, почему данное государство ведет себя на международной арене именно таким образом, а не как-то иначе. Ее главная зада­ча — изучение детерминант и закономерностей, материальных и физических, а также социальных и моральных переменных, опре­деляющих политику государств и ход международных событий. Здесь анализируются также такие вопросы, как характер влияния на международные отношения политического режима и/иди иде­ологии. Их выяснение позволяет социологу вывести не только определенные правила поведения международных акторов, но и выявить социальные типы международных конфликтов, а также сформулировать законы развития некоторых типичных междуна­родных ситуаций. Продолжая сравнение со спортом, на этом этапе исследователь выступает уже не в роли организатора или трене­ра. Теперь он решает вопросы иного рода. Как развертываются матчи не на классной доске, а на игровой площадке? В чем со­стоят специфические особенности тех приемов, которые исполь­зуются игроками разных стран? Существует ли латинский, ан­глийский, американский футбол? Какая доля в успехе команды принадлежит технической виртуозности, а какая — моральным качествам команды?

Ответить на эти вопросы, продолжает Арон, невозможно, не обращаясь к историческим исследованиям: надо следить за ходом конкретных матчей, изменением приемов, многообразием тех­ник и темпераментов. Социолог должен постоянно обращаться и к теории, и к истории. Если он не понимает логики игры, то он напрасно будет следить за действиями игроков и не сможет по­нять смысла тактического рисунка той или иной игры. В разделе, посвященном истории, Арон описывает характеристики мировой системы и ее подсистем, анализирует различные модели страте­гии устрашения в ядерный век, прослеживает эволюцию дипло-


матии между двумя полюсами биполярного мира и в рамках каждо­го из них.

Наконец, в четвертой части, посвященной праксеологии, по­является еще один символический персонаж — арбитр. Как надо интерпретировать положения, записанные в правилах игры? Дей­ствительно ли в тех или иных условиях произошло нарушение правил? При этом, если арбитр «судит» игроков, то игроки и зри­тели, в свою очередь, молча или шумно, неизбежно «судят» само­го судью, игроки одной команды «судят» как своих партнеров, так и соперников и т.д. Все эти суждения колеблются между оцен­кой эффективности («он хорошо сыграл»), оценкой наказания («он поступил согласно правилам») и оценкой спортивной мора­ли («эта команда вела себя в соответствии с духом игры»). Даже в спорте не все, что не запрещено, является морально оправдан­ным. Тем более это относится к международным отношениям. Их анализ так же не может ограничиваться только наблюдением и описанием, но требует суждений и оценок. Какая стратегия может считаться моральной и какая — разумной или рациональ­ной? В чем состоят сильные и слабые стороны стремлений до­биться мира путем установления господства закона? Каковы пре­имущества и недостатки попыток его достижения путем установ­ления империи?

Как уже отмечалось, книга Арона «Мир и Война между наци­ями» сыграла и продолжает играть заметную роль в становлении и развитии французской научной школы, и в частности — соци­ологии международных отношений. Разумеется, последователи его взглядов (Жан-Пьер Деррьеник, Робер Боек, Жак Унцингер и др.) учитывают, что многие из высказанных Ароном положе­ний принадлежат своему времени. Впрочем, и сам он в своих мемуарах признает, что «наполовину не достиг своей цели», при­чем в значительной мере эта самокритика касается как раз социо­логического раздела, и в частности — конкретного приложения закономерностей и детерминант к анализу конкретных проблем (см.: 34, р. 457—459). Однако само его понимание социологии меж­дународных отношений, и главное — обоснование необходимости ее развития, во многом сохранило свою актуальность и сегодня.

Разъясняя указанное понимание, Ж.-П. Деррьеник (37) под­черкивает, что поскольку существует два основных подхода к ана­лизу социальных отношений, постольку есть два типа социологии:

детерминистская социология, продолжающая традицию Э. Дюрк-гейма, и социология действия, основывающаяся на подходах, раз­работанных М. Вебером. Разница между ними достаточно ус­ловна, т.к. акционализм не отрицает каузальности, а детерми-


низм тоже «субъективен», ибо является формулированием наме­рения исследователя. Его оправдание — в необходимом недове­рии исследователя к суждениям изучаемых им людей. Конкретно же эта разница состоит в том, что социология действия исходит из существования причин особого рода, которые необходимо при­нимать во внимание. Эти причины — решения, то есть выбор между многими возможными событиями, который делается в за­висимости от существующего состояния информации и особых критериев оценки. Социология международных отношений яв­ляется социологией действия. Она исходит из того, что наиболее существенная черта фактов (вещей, событий) состоит в их наде-ленности значением (что связано с правилами интерпретации) и ценностью (связанной с критериями оценки). То и другое зави­сит от информации. Таким образом, в центре проблематики со­циологии международных отношений — понятие «решение». При этом она должна исходить из целей, которые преследуют люди (из их решений), а не из целей, которые они должны преследо­вать по мнению социолога (т.е. из интересов).

Что же касается второго течения во французской социологии международных отношений, то оно представлено так называе­мой полемологией, основные положения которой были заложе­ны Гастоном Бутулем и находят отражение в работах таких ис­следователей, как Жан-Луи Аннекэн, Жак Фройнд, Люсьен Пу-арье и др. В основе полемологии — комплексное изучение войн, конфликтов и других форм «коллективной агрессивности» с при­влечением методов демографии, математики, биологии и других точных и естественных наук.

Основой полемологии, пишет Г. Бутуль, является динамичес­кая социология. Последняя есть «часть той науки, которая изучает вариации обществ, формы, которые они принимают, факторы, которые их обусловливают илиим соответствуют, а также спосо­бы их воспроизводства» (38). Отталкиваясь от положения Э. Дюрк-гейма о том, что социология — это «осмысленная определенным образом история», полемология исходит из того, что, во-первых, именно война породила историю, поскольку последняя началась исключительно как история вооруженных конфликтов. И мало вероятно, что история когда-либо полностью перестанет быть «историей войн». Во-вторых, война является главным фактором той коллективной имитации, или, иначе говоря, диалога и заим­ствования культур, которая играет такую значительную роль в социальных изменениях. Это, прежде всего, «насильственная имитация»: война не позволяет государствам и народам замы-


каться в автаркии, в самоизоляции, поэтому она является наибо­лее энергичной и наиболее эффективной формой контакта циви­лизаций. Но кроме того, это и «добровольная имитация», связан­ная с тем, что народы страстно заимствуют друг у друга виды вооружений, способы ведения войн и т.п. — вплоть до моды на военную униформу. В-третьих, войны являются двигателем тех­нического прогресса: так, стимулом к освоению римлянами ис­кусства навигации и кораблестроения стало стремление разру­шить Карфаген. И в наши дни все нации продолжают истощать себя в погоне за новыми техническими средствами и методами разрушения, беспардонно копируя в этом друг друга. Наконец, в-четвертых, война представляет собой самую заметную из всех мыслимых переходных форм в социальной жизни. Она является результатом и источником как нарушения, так и восстановления равновесия.

Полемология должна избегать политического и юридического подхода, помня о том, что «полигика — враг социологии», кото­рую она постоянно пытается подчинить себе, сделать ее своей служанкой — наподобие того, как в средние века это делала тео­логия по отношению к философии. Поэтому полемология фак­тически не может изучать текущие конфликты, и следовательно, главным для нее является исторический подход.

Основная задача полемологии — объективное и научное изу­чение войн как социального феномена, который поддается на­блюдению так же, как и любой другой социальный феномен и который, в то же время, способен объяснить причины глобаль­ных перемен в общественном развитии на протяжении челове­ческой истории. При этом она должна преодолеть ряд препятст­вий методологического характера, связанных с псевдоочевид­ностью войн; с их кажущейся полной зависимостью от воли лю­дей (в то время как речь должна идти об изменениях в характере и соотношении общественных структур); с юридической иллю­зорностью, объясняющей причины войн факторами теологичес­кого (божественная воля), метафизического (защита или расши­рение суверенитета) или антропоморфного (уподобление войн ссорам между индивидами) права. Наконец, полемология должна преодолеть симбиоз сакрализации и политизации войн, связан­ный с соединением линий Гегеля и Клаузевица.

Каковы же основные черты позитивной методологии этой «новой главы в социологии», как называет в своей книге Г. Бу­туль полемологическое направление (см.: там же, р. 8)? Прежде всего он подчеркивает, что полемология располагает для своих


целей воистину огромной источниковедческой базой, какая ред­ко имеется в распоряжении других отраслей социологической на­уки. Поэтому главный вопрос состоит в том, по каким направле­ниям вести классификацию бесчисленных фактов этого огром­ного массива документации. Бутуль называет восемь таких на­правлений: 1) описание материальных фактов по степени их убы­вающей объективности; 2) описание видов физического поведе­ния, исходя из представлений участников войн об их целях;

3) первый этап объяснения: мнения историков и аналитиков;

4) второй этап объяснения: теологические, метафизические, мо-ралистские и философские "взгляды и доктрины; 5) выборка и группирование фактов и их первичная интерпретация; 6) гипотезы относительно объективных функций войны; 7) гипотезы относи­тельно периодичности войн; 8) социальная типология войн — т.е. зависимость основных характеристик войны от типовых черт того или иного общества (см.: там же, р. 18—25).

Основываясь на указанной методологии, Г. Бутуль выдвигает и, прибегая к использованию методов математики, биологии, пси­хологии и других наук (включая этномологию), стремится обос­новать предлагаемую им классификацию причин военных кон­фликтов. В качестве таковых, по его мнению, выступают следую­щие факторы (по степени убывающей общности): 1) нарушение взаимного равновесия между общественными структурами (на­пример, между экономикой и демографией); 2) создающиеся в результате такого нарушения политические конъюнктуры (в пол­ном соответствии с подходом Дюркгейма, они должны рассмат­риваться «как вещи»); 3) случайные причины и мотивы; 4) агрес­сивность и воинственные импульсы как психологическая проек­ция психосоматических состояний социальных групп; 5) враж­дебность и воинственные комплексы.

Последние рассматриваются как механизмы коллективной психологии, представленные тремя главными комплексами. Во-первых, это «Комплекс Абрахама», в соответствии с которым отцы-детоубийцы подчиняются бессознательному желанию принести своих детей в жертву собственному наслаждению. Во-вторых, это «Комплекс Козла Отпущения»: накапливающиеся, вследствие внутренних трудностей, фрустрации, страхи, раздражения и злоб­ность обращаются против внешнего врага, который не всегда рас­сматривается как непосредственный виновник, но которому при­писываются враждебные намерения. Наконец, это «Дамоклов Комплекс», рассматриваемый как наиболее важный с точки зре-


ния своих социополитических последствий: чувство незащищен­ности, являясь основой непропорциональных реакций страха, агрессивности и насилия, может в любой момент вызвать некон­тролируемые феномены паники и «забегания вперед». В то же время в обществе осознание подобной незащищенности способ­ствует внутреннему сплочению государств, которое впрочем ни­когда не является прочным.

В исследованиях «полемологов» ощущается очевидное влия­ние американского модернизма, и в частности факторного под­хода к анализу международных отношений. Это означает, что для них свойственны и многие из его недостатков, главным из кото­рых является абсолютизация роли «научных методов» в познании такого сложного социального феномена, каким справедливо счи­тается война. Подобный редукционизм неизбежно сопряжен с фрагментацией изучаемого объекта, что вступает в противоречие с декларированной приверженностью полемологии макросоцио-логической парадигме. Положенный в основу полемологии жест­кий детерминизм, стремление изгнать случайности из числа при­чин вооруженных конфликтов (см., например: 38), влекут за со­бой разрушительные последствия в том, что касается провозгла­шаемых ею исследовательских целей и задач. Во-первых, это вы­зывает недоверие к ее способностям выработки долговременного прогноза относительно возможностей возникновения войн и их характера. А во-вторых, — ведет к фактическому противопостав­лению войны, как динамического состояния общества миру как «состоянию порядка и покоя» (39). Соответственно, полемология противопоставляется «иренологии» (социологии мира). Впрочем, по сути, последняя вообще лишается своего предмета, поскольку «изучать мир можно только изучая войну» (см.: 39, р. 535).

В то же время не следует упускать из виду и теоретических достоинств полемологии, ее вклада в разработку проблематики вооруженных конфликтов, исследование их причин и характера. Главное же для нас в данном случае состоит в том, что возникнове­ние полемологии сыграло значительную роль в становлении, ле-гитимизации и дальнейшем развитии социологии международных отношений, которая нашла свое непосредственное, либо опосре­дованное отражение в работах таких авторов, как Ж.-Б. Дюро-зель и Р. Боек, П. Асснер и П.;М. Галлуа, Ш. Зоргбиб и Ф. Моро-Дефарг, Ж. Унцингер и М. Мерль, А. Самюэль, Б, Бади и М.-К. Смуц и др., к которым мы будем обращаться в последую­щих главах.


ПРИМЕЧАНИЯ

1. Hoffmann S. Theorie et relations intemationales. // Revue fran^aise de science politique. 1961, Vol.XI, pp. 26—27.

2. Фукидид. История Пелопонесской войны в восьми книгах. Пере­вод с греческого Ф.Г. Мищенко с его предисловием, примечаниями и указателем. Том 1. — М., 1987, с. 22.

3. Эмер де Ваттель. Право народов или принципы естественного права, применяемые к поведению и делам наций и суверенов. — М., I960, с. 451.

4. См. об этом: Краткий очерк международного гуманитарного пра­ва. МККК, 1993, с. 8—9; Жан Ituicme. Развитие и принципы международ­ного гуманитарного права. МККК, с. 27—28; Huntfinger J. Introduction aux relations intemationales. — P., 1987, p. 30.

5. См. об этом: 5. Философия Канта и современность. — М., 1974, гл. VII.

6. Маркс К., Энгельс Ф. Манифест коммунистической партии. // К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. Изд. 2-е, т.4. М., 1955, с. 430.

7. Ленин В.И. Империализм как высшая стадия капитализма. // Поли. собр. соч., т. 27.

8. Martin P.-M. Introduction aux relations intemationales. — Toulouse, 1982.

9. Bosc R. Sociologie de la paix. — Paris, 1965.

10. Brallard Ph. Theories des relatons intemationales. — Paris, 1977.

11. Bull H. International Theory: The Case for a Classical Approach. // World Politics. 1966. Vol. XVIII.

12. Kaplan М. A new Great Debate: Traditionalisme versus Science in Intamational Relations. // World Politics, 1966, Vol. XIX.

13. Современные буржуазные теории международных отношений. Критический анализ. — М., 1976.

14. Когапу В. et coll. Analyse des relations intemationales. Approches, concepts et donnees. — Montreal, 1987.

15. Colard D. Les relations intemationales. — Paris, New York, Barcelone, Milan, Mexico, Sao Paulo, 1987.

16. Merle М. Sociologie des relations intemationales. — Paris, 1974.

17.См. об этом: Международные отношения как объект изучения. — М., 1993.

18. dark G.& Sohn L.B. World Peace trough World Law. — Cambridge, Massachussets, 1960.

19. GerarF. L'Unite federate du monde. — Paris, 1971. Periller L. Doma­in, Ie gouvemement mondial? — Paris, 1974; Le Mondialisme. — Paris, 1977.

20. Morgenthau H.J. Politics among Nations. The Struggle for Power and Peace. - New York, 1955, p. 4-12.

21. Wolfers A. Discord and Colloboration. Essays on International Politics. — Baltimore, 1962.


22. Bull H. The Case for a Classical Approach. // World Politics. Vol. XVIII, 1966.

23. Най Дж.С. (мл.). Взаимозависимость и изменяющаяся междуна­родная политика// Мировая экономика и международные отношения.

1969. № 12.

24. См., например: board E. International Society. — London, 1990.

25. Amin S. Le dcveloppement inegal. — Paris, 1973; Emmanuel A. L'cchage inegal. — Paris, 1975.

26. Amin S. L'accumulation a 1'echelle mondiale. — Paris, 1970, p.30.

27. Keohane R. Theory of World Politics: Structural Realism and Beyond.// Ploitical Science: The State of a Discipline. — Washington, 1983.

28. Wolti К. Theory of International Politics. Reading. — Addison-Wes-ley, 1979.

29.См.: Buzan В. Peaple, Fear and State: The national Security Problem in International Relations. — Great Britan, Wheatsheaf Books Ltd, 1983; Idem. Peaple, State and Fear: An Agenda for International Security Stadies in the Post-Cold War Era. — London, 1991.

30.См. об этом: Mowffari М. Le neo-reaUsme et les changements struc-turels dans le Golf persique // Les relations internationales а 1'cpreuve de la science politique. Melanges Marcel Merle. — Paris, 1993.

31. Sadie В., Smouts M.-C. Lc retoumement du monde. Sociologie de la scene intemationale. — Paris, 1992, p. 146.

32. Merle М. Sur la «problematique» de 1'etude des Relations intemationa­les en France. // RFSP. 1983, № 3.

33. Тюлин И.Г. Внешнеполитическая мысль современной Фран­ции. — М., 1988, с. 46.

34. Aron R. Memoires. 50 ans de reflexion politique. — Paris, 1983, p. 69.

35. Цыганков П.А. Раймон Арон о политической науке и социологии международных отношений// Власть и демократия. Зарубежные ученые о политической науке. Сборник статей. — М., 1992 , с. 154—155.

36. Aron R. Paix et Guerre entre les nations. Avec une presentation incdite de 1'auteur. — Paris, 1984.

37. Derriennic J.-P. Esquisse de problematique pour une Sociologie des relations internationales. Grenoble. 1977, p. 11—16.

Работы этого канадского ученого — ученика и последователя Р. Аро­на (под руководством которого он написал и защитил диссертацию, посвященную проблемам социологии международных отношений) — с полным основанием относят к французской школе (см.: 32, с. 87—88), хотя он и является профессором университета Лаваль в Квебеке.

38. Boutoul G. Traite de polemologie. Sociologie des guerres. — Paris,

1970. p. 5.

39. Boutoul G., Carrere R., Annequin J.-L. Guerrcs et civilisations. — Pa­ris, 1980.


Глава

ОБЪЕКТ И ПРЕДМЕТ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ

Иногда приходится встречаться с мнением, согласно кото­рому разграничение предмета и объекта науки не имеет сущес­твенного значения для осознания и понимания ее особенностей, более того, — что такое разграничение носит схоластический ха­рактер и способно лишь отвлечь от действительно важных теоре­тических проблем. Думается, указанное разграничение все же не­обходимо.

Объективная реальность, существующая вне и независимо от нашего сознания, отличается от изучающих ее различные сторо­ны научных дисциплин, которые, во-первых, отражают и описы­вают ее всегда с некоторым «запозданием», а во-вторых, — с оп­ределенным «искажением» существа происходящих в ней про­цессов и явлений. Человеческое познание дает, как известно, лишь условную, приблизительную картину мира, никогда не достигая абсолютного знания о нем. Кроме того, всякая наука так или иначе выстраивает собственную логику, подчиняющуюся внут­ренним закономерностям своего развития и не совпадающую с логикой развития изучаемой ею реальности. Во всякой науке в той или иной мере неизбежно «присутствует» человек, привнося­щий в нее определенный элемент «субъективности». Ведь если сама действительность, выступающая объектом науки, существу­ет вне и независимо от сознания познающего ее субъекта, то становление и развитие этой науки, ее предмет определяются именно общественным субъектом познания, выделяющим на ос­нове определенных потребностей ту или иную сторону в позна­вательном объекте и изучающим ее соответствующими методами и средствами. Объект существует до предмета и может изучаться самыми различными научными дисциплинами.


Международные отношения охватывают собой самые различ­ные сферы общественной жизни — от экономических обменов до спортивных состязаний. Не менее многообразны и их учас-

тники, в состав которых входят как государства, так и негосудар­ственные объединения и даже самые обычные индивиды. Что же общего между всеми этими сферами человеческой деятельности, существует ли в них та связующая нить, которая объединяет всех ее участников и нахождение которой позволяет понять ее специ­фику? В самом первом приближении можно сказать, что такой нитью являются политические отношения.

Как известно, политические отношения могут пониматься двояко: как сфера интересов и деятельности государства и как сфера властных отношений в широком смысле этого термина. В современной науке международные отношения, несмотря на эти­мологическое содержание этого словосочетания (1), понимаются чаще всего во втором своем значении (хотя, как мы увидим в дальнейшем, все еще нередки и его употребления в первом, бо­лее узком смысле). Однако в этой связи возникает целый ряд вопросов. Каковы критерии международных отношений? Что общего и чем отличаются друг от друга международные отноше­ния и международная политика? Существуют ли различия между внутренней и международной политикой государства?

Прежде чем остановиться на этих вопросах более подробно, необходимо сделать два замечания.

Во-первых, было бы неверно абсолютизировать значение оп­ределения предмета науки. В этом отношении можно сослаться на то, что и столь древние отрасли знания, какими являются, например, математика или география, и более «молодые», как социология или политология, до сих пор вряд ли можно дефини-ровать окончательно и однозначно удовлетворительным образом. Это тем более верно, что предмет любой науки претерпевает из­менения: меняется как сам ее объект, так и наши знания о нем. Вместе с тем, указанное обстоятельство не отменяет необходи­мости обозначить круг тех проблем, которые составляют пред­метную область данной научной дисциплины. Такая потребность особенно актуальна, когда речь идет о молодой научной дисцип­лине, появляющейся в процессе дифференциации научного зна­ния и сохраняющей в ходе своего становления тесные связи с родственными ей дисциплинами.

Во-вторых, отечественная наука о международных отноше­ниях по известным причинам достаточно длительное время пренебрегала мировыми достижениями в данной области. Такие достижения рассматривались чаще всего как неудачные (или в

 

 


лучшем случае, как представляющие лишь частный интерес в не­которых своих положениях) попытки на фоне «единственно на­учной и единственно правильной» марксистско-ленинской тео­рии международных отношений. В самой же марксистско-ленин­ской теории международных отношений особое значение прида­валось двум, рассматриваемым как «незыблемые», краеугольным положениям: а) рассмотрению международных отношений как «вторичных» и «третичных» — т.е. как продолжающих и отража­ющих внутриобщественные отношения и экономический базис общества; б) утверждению о том, что суть международных отно­шений, их «ядро» составляют классовые отношения (классовое противоборство), к которым в конечном итоге и сводится все их многообразие. Изменившаяся обстановка в полной мере показа­ла ограниченность подобного подхода и выявила настоятельную потребность интеграции отечественных исследований в области международных отношений в мировую науку, использования ее достижений и осмысления меняющихся реалий международной жизни на рубеже третьего тысячелетия.





©2015-2017 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных

Обратная связь

ТОП 5 активных страниц!