СКАЗАНИЕ О КНЯЗЬЯХ ВЛАДИМИРСКИХ 5 глава

 

Колонизация— Под К. обыкновенно разумеется массовое вселение в некультурную или малокультурную страну выходцев из какого-либо цивилизованного государства. Результатом такого заселения является колония или колониальное государство, находящееся в той или иной зависимости от метрополии, т. е. государства, из которого вышли поселенцы. Различают следующие виды колоний: 1) колонии завоевательные. Здесь К. совершается представителями военного сословия известного народа с целью эксплуатировать труд порабощенного населения в свою пользу; колониями этого типа были колонии римлян, норманнов в Нижней Италии, сарацин в Испании, испанцев — в Мексике и Перу; 2) колонии земледельческие и скотоводные. К. этого рода совершается обыкновенно большими массами и обыкновенно исходит из стран густонаселенных и имеющих значительный прирост населения, но иногда обуславливается и политическими причинами, религиозными гонениями и пр. Такие колонии часто вырастают до степени самостоятельных государств, после чего отпадают от метрополии; типическими образцами земледельческих колоний являются Североамериканские Соединенные Штаты, английские колонии в Австралии; примерами скотоводных или пастушеских колоний могут служить Боэрские государства в южной Африке; 3) торговые колонии — основываются обыкновенно лишь сравнительно небольшим числом выходцев, которые, поселяясь в новой стране, устанавливают правильные торговые сношения между ней и метрополией; они возникают обыкновенно в странах, обладающих значительными природными богатствами при крайне низкой степени культуры туземного поселения; торговые компании, заводящие колонии этого рода, достигают иногда такого могущества, что всецело подчиняют себе туземное поселение (например, английская ост-индская компания); в новейшее время такие колонии основываются по большей части в тропических странах, которые по климатическим условиям не особенно благоприятствуют массовому поселению в них европейцев; 4) плантаторские колонии, в хозяйственном отношении мало отличающиеся от торговых, учреждаются тоже преимущественно в жарком поясе и служат для добывания так называемых колониальных товаров (см.); ввиду неблагоприятных для европейцев климатических условий, поселенцами или колонизаторами являются почти исключительно лишь предприниматели, руководители предприятий, вся же черная работа исполняется либо туземцами, либо рабочими, выписываемыми из других местностей, с подходящим климатом (например, негры в Южной Америке, кули в Австралии и Вест-Индии). Кроме приведенной классификации, принадлежащей Рошеру и являющейся наиболее распространенной и общепринятой, имеются еще и другие, которые подразделяют колонии не по их происхождению или экономическому характеру, как вышеприведенная, а по каким-либо признакам; таковы классификации Гюббе-Шлейдена, Шеффле, Штенгэля (см. Kolonien и Kolonialpolitik, в "Handw örterbuch" Lexis'a). В немецкой специальной литературе употребляется еще термин innere Kolonisation — внутренняя К., вполне передаваемый русским термином переселение. Прежде малонаселенные государства часто вызывали для этой цели иностранцев-колонистов, которым даровались при этом разного рода льготы (см., например, Колонии в России); в настоящее время внутренняя К. совершается посредством переселения в малонаселенные части государства собственных его подданных. Такого рода К. в настоящее время среди европейских стран совершается, например, в Германии, причем волна переселения направляется из густонаселенных частей Германской империи в восточные провинции Пруссии. Для поощрения и содействия практическому осуществлению такого переселения в Германии образовалось особое общество, под названием: Gesellschaft f ü r innere Kolonisation (1887), и выделившееся из него: Gesellschaft f ü r Kolonisation im Innland. О К. подобного рода в России см. Переселения. В более широком смысле употребляют термин колония, когда говорят о колониях преступников (см.), о колониях рабочих или рабочих колониях. Термин колония применяют иногда фигурально, говоря, например, о школьных колониях, о колониях детей и т. д.

Главнейшими стимулами колонизационного движения являются: перенаселение (см.), то абсолютное (причина новейшего колонизационного движения Германии, Англии), то лишь относительное, обусловленное недостаточной интенсивностью производства или же скоплением земельной собственности в руках немногих лиц (в древности — Рим, в новейшее время — Ирландия); политические или религиозные гонения (например, квакеры в Англии в XVII в.); желание найти более выгодное помещение капиталам и т. п. (см. Эмиграция). Самыми ранними из известных колонизационных попыток были колонии финикийцев, которые, в видах обеспечения своей торговли, образовали на берегах Средиземного моря и вдоль северного побережья Африки целый ряд поселений, впоследствии разросшихся в цветущие города (например, Карфаген). Замечательные колонизаторские способности проявили греки, которым образованные ими колонии служили с одной стороны для поселения в них избыточного населения, а с другой — являлись средством распространения греческой культуры. Греки имели свои колонии в Малой Азии, на берегах Африки, в Южной Италии (Великая Греция), в южной части Галлии и Испании. Колонии римлян были основываемы преимущественно на завоевании. Сама Римская империя, со своей стороны, пала жертвой мощного колонизационного движения особого рода, известного под именем великого переселения народов (см.). Наиболее значительными колонизационными движениями в средние века были К. Балтийского края немецкими меченосцами, образование итальянскими республиками колоний в Сирии и Палестине, учреждение торговых факторий членами ганзейского союза (см.). Обширное новое поприще колонизационному движению было создано в новое время открытием Америки и Австралии и морского пути в Индию. Со времени этих открытий колонии приобретают совершенно новый характер, так как европейским народам открылись почти беспредельные пространства новых земель для заселения; отдельные государства начинают стремиться к тому, чтобы захватить возможно больше земель на новых материках, образовать возможно больше колоний, оттеснить другие, соперничающие с ними государства и обратить в свою исключительную пользу все выгоды, которые может доставить владение колониями и торговля с ними; стремления этого последнего рода, подкрепленные учением меркантилистов (см.), вызвало образование в XVII в. так называемой колониальной системы. Она выразилась в целом ряде узаконений, касавшихся мореплавания, торговли и промышленности, которые в связи с таможенной политикой, покровительствующей отечественному производству, были направлены к тому, чтобы заставить колонии служить источником, откуда метрополия могла бы дешево получать всякого рода сырье, и вместе с тем — рынком, куда она могла бы сбывать продукты своей обрабатывающей промышленности; с этой целью заключались разного рода договора, в которых метрополия, в качестве сильнейшей стороны, обыкновенно произвольно диктовала свои требования колониям. Самой выдающейся страной по размерам К. в эту эпоху является Испания; за ней следуют Португалия и Голландия. Уже к середине ХVI в. испанские колонии занимали все прибрежные страны Южной Америки, — за исключением лишь Бразилии, принадлежавшей Португалии, — всю Вест-Индию, Центральную Америку и южную часть Северной Америки вплоть до Калифорнии и верховьев рек Колорадо и Рио-Гранде и Флориду. Однако, неудачная колониальная политика Испании, направленная почти исключительно к эксплуатации колоний в интересах метрополии, утвердившаяся система военно-бюрократического управления, монополизация всей торговли метрополией, в связи с религиозной и национальной нетерпимостью, привели к самым печальным последствиям; погоня за драгоценными металлами отвлекла испанцев от производительного труда и привела за собой упадок политического могущества страны. Естественным последствием всего этого было то, что Испания в начале XIX столетия потеряла власть над своими колониями. Такая же участь и по тем же самым причинам постигла колонизационную деятельность Португалии, одно время владевшей обширными колониями в Южной Америке (отделение Бразилии в 1822 г.). Напротив того, Голландия обязана именно колониям значительным развитием своей промышленности и оживлением торговли; до настоящего времени могущество Голландии основывается главным образом на ее колониальных владениях. Наиболее прочные следы первых голландских колоний сохранились в Южной Африке; некоторые из них перешли потом к Англии, другие — образовали впоследствии самостоятельные государства (республика Оранжевая, южно-африканские республики).

Колонизационная деятельность Франции в сколько-нибудь значительных размерах начинается лишь с заселением Канады в начале XVII в.; в XVIII в. Франция, вследствие неудачных войн с Англией и политических замешательств и перемен в самой Франции, потеряла большую часть своих колоний в Северной Америке; в XIX в. Франция снова начинает усиленное колонизационное движение: завоевание Алжира в 1830 г., протекторат над Тунисом, распространение колониальных владений в Сенегамбии, оккупация Слонового берега и приобретение владений в Конго; в новейшее время — протекторат над Дагомеей и Мадагаскаром (1885 г.), приобретение Кохинхины и протекторат над Аннамой и Тонкином (1883—1884 гг.). О французских колониях см.: Vignon, "Les colonies fran ç aises" (П., 1885); Rambaud, "La France coloniale" (П., 1887); Lanessan, "L'expansion coloniale de la France" (П., 1886); ежегодные издания: "Statistiques coloniales" и с 1888г. — "Annuaire Colonial".

(Словарь Брокгауза и Ефрона)

 

Н. М. КАРАМЗИН

ИЗ "ИСТОРИИ ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО"

Публикуется по: Карамзин Н.М. Предания веков. М., 1988. Т. IX. С. 563–572, 636–646.

<...> Приступаем к описанию ужасной перемены в душе царя и в судьбе царства.

И россияне современные и чужеземцы, бывшие тогда в Москве, изображают сего юного, тридцатилетнего венценосца как пример монархов благочестивых, мудрых, ревностных ко славе и счастию государства. Так изъясняются первые: "Обычай Иоаннов есть соблюдать себя чистым пред Богом. И в храме и в молитве уединенной, и в совете боярском и среди народа у него одно чувство: "Да властвую, как всевышний указал властвовать своим истинным помазанникам!" Суд нелицемерный, безопасность каждого и общая, целость порученных ему государств, торжество веры, свобода христиан есть всегдашняя дума его. Обремененный делами, он не знает иных утех, кроме совести мирной, кроме удовольствия исполнять свою обязанность; не хочет обыкновенных прохлад царских... Ласковый к вельможам и народу — любя, награждая всех по достоинству — щедростию искореняя бедность, а зло — примером добра, сей Богом урожденный царь желает в день Страшного суда услышать глас милости: "Ты еси царь правды!" И ответствовать с умилением: "Се аз и люди яже дал ми еси ты!" Не менее хвалят его и наблюдатели иноземные, англичане, приезжавшие в Россию для торговли. "Иоанн, — пишут они, — затмил своих предков и могуществом и добродетелию; имеет многих врагов и смиряет их. Литва, Польша, Швеция, Дания, Ливония, Крым, Ногаи ужасаются русского имени. В отношении к подданным он удивительно снисходителен, приветлив; любит разговаривать с ними, часто дает им обеды во дворце и, несмотря на то, умеет быть повелительным; скажет боярину: "Иди!" — и боярин бежит; изъявит досаду вельможе — и вельможа в отчаянии; скрывается, тоскует в уединении, отпускает волосы в знак горести, пока царь не объявит ему прощения. Одним словом, нет народа в Европе, более россиян преданного своему государю, коего они равно и страшатся и любят. Непрестанно готовый слушать жалобы и помогать, Иоанн во все входит, все решает; не скучает делами и не веселится ни звериною ловлею, ни музыкою, занимаясь единственно двумя мыслями: как служить Богу и как истреблять врагов России!"

Вероятно ли, чтобы государь любимый, обожаемый мог с такой высоты блага, счастия, славы низвергнуться в бездну ужасов тиранства? Но свидетельства добра и зла равно убедительны, неопровержимы; остается только представить сей удивительный феномен в его постепенных изменениях.

История не решит вопроса о нравственной свободе человека; но, предполагая оную в суждении своем о делах и характерах, изъясняет те и другие, во-первых, природными свойствами людей, во-вторых, обстоятельствами или впечатлениями предметов, действующих на душу. Иоанн родился с пылкими страстями, с воображением сильным, с умом еще более острым, нежели твердым или основательным. Худое воспитание, испортив в нем естественные склонности, оставило ему способ к исправлению в одной вере: ибо самые дерзкие развратители царей не дерзали тогда касаться сего святого чувства. Друзья Отечества и блага в обстоятельствах чрезвычайных умели ее спасительными ужасами тронуть, поразить его сердце; исхитили юношу из сетей неги и с помощию набожной, кроткой Анастасии увлекли на путь добродетели. Несчастные следствия Иоанновой болезни расстроили сей прекрасный союз, ослабили власть дружества, изготовили перемену. Государь возмужал: страсти зреют вместе с умом, и самолюбие действует еще сильнее в летах совершенных. Пусть доверенность Иоаннова к разуму бывших наставников не умалилась; но доверенность его к самому себе увеличилась: благодарный им за мудрые советы, государь престал чувствовать необходимость в дальнейшем руководстве и тем более чувствовал тягость принуждения, когда они, не изменяя старому обыкновению, говорили смело, решительно во всех случаях и не думали угождать его человеческой слабости. Такое прямодушие казалось ему непристойною грубостию, оскорбительною для монарха. Например, Адашев и Сильвестр не одобряли войны Ливонской, утверждая, что надобно прежде всего искоренить неверных, злых врагов России и Христа; что ливонцы хотя и не греческого исповедания, однако ж христиане и для нас не опасны; что Бог благословляет только войны справедливые, нужные для целости и свободы государств. Двор был наполнен людьми, преданными сим двум любимцам; но братья Анастасии не любили их, также и многие обыкновенные завистники, не терпящие никого выше себя. Последние не дремали, угадывали расположение Иоаннова сердца и внушали ему, что Сильвестр и Адашев суть хитрые лицемеры: проповедуя небесную добродетель, хотят мирских выгод; стоят высоко пред троном и не дают народу видеть царя, желая присвоить себе успехи, славу его царствования, и в то же время препятствуют сим успехам, советуя государю быть умеренным в счастии: ибо внутренне страшатся оных, думая, что избыток славы может дать ему справедливое чувство величия, опасное для их властолюбия. Они говорили: "Кто сии люди, дерзающие предписывать законы царю великому и мудрому не только в делах государственных, но и в домашних, семейственных, в самом образе жизни; дерзающие указывать ему, как обходиться с супругою, сколько пить и есть в меру?" Ибо Сильвестр, наставник Иоанновой совести, всегда требовал от него воздержания, умеренности в физических наслаждениях, к коим юный монарх имел сильную склонность. Иоанн не унимал злословия, ибо уже скучал излишне строгими нравоучениями своих любимцев и хотел свободы; не мыслил оставить добродетели: желал единственно избавиться от учителей и доказать, что может без них обойтися. Бывали минуты, в которые природная его пылкость изливалась в словах нескромных, в угрозах. Пишут, что скоро по завоевании Казани он, в гневе на одного воеводу, сказал вельможам: "Теперь уже не боюсь вас!" Но великодушие, оказанное им после болезни, совершенно успокоило сердца. Тринадцать цветущих лет жизни, проведенных в ревностном исполнении святых царских обязанностей, свидетельствовали, казалось, неизменную верность в любви ко благу. Хотя государь уже переменился в чувстве к любимцам, но не переменялся заметно в правилах. Благочиние царствовало в Кремлевском дворце, усердие и смелая откровенность — в думе. Только в делах двусмысленных, где истина или добро не были очевидны, Иоанн любил противоречить советникам. Так было до весны 1560 года.

В сие время холодность государева к Адашеву и к Сильвестру столь явно обнаружилась, что они увидели необходимость удалиться от двора. Первый, занимав дотоле важнейшее место в думе и всегда употребляемый в переговорах с европейскими державами, хотел еще служить царю иным способом: принял сан воеводы и поехал в Ливонию; а Сильвестр, от чистого сердца дав государю благословение, заключился в одном пустынном монастыре. Друзья их осиротели, неприятели восторжествовали; славили мудрость царя и говорили: "Ныне ты уже истинный самодержец, помазанник Божий; един управляешь землею: открыл свои очи и зришь свободно на свое царство". Но сверженные любимцы казались им еще страшными. Вопреки известной государевой немилости, Адашева честили в войске; самые граждане ливонские изъявляли отменное к нему уважение; все покорялось его уму и добродетели. Не менее Сильвестр, уже монах смиренный, блистал добродетелями христианскими в пустыне: иноки с удивлением видели в нем пример благочестия, любви, кротости. Царь мог узнать о том, раскаяться, возвратить изгнанников: надлежало довершить удар и сделать государя столь несправедливым, столь виновным против сих мужей, чтобы он уже не мог и мыслить об искреннем мире с ними. Кончина царицы подала к тому случай.

Иоанн был растерзан горестию: все вокруг его проливали слезы, или от истинной жалости, или в угодность царю печальному — и в сих-то слезах явилась гнусная клевета под личиною усердия, любви, будто бы приведенной в ужас открытием неслыханного злодейства. "Государь! — сказали Иоанну. — Ты в отчаянии, Россия также, а два изверга торжествуют: добродетельную царицу извели Сильвестр и Адашев, ее враги тайные и чародеи: ибо они без чародейства не могли бы так долго владеть умом твоим". Представили доказательства, которые не убеждали и самых легковерных; но государь знал, что Анастасия со времени его болезни не любила ни Сильвестра, ни Адашева; думал, что они также не любили ее, и принял клевету, может быть, желая оправдать свою к ним немилость если не верными уликами в их злодействе, то хотя подозрением. Сведав о сем доносе, изгнанники писали к царю, требуя суда и очной ставки с обвинителями. Последнего не хотели враги их, представляя ему, что они как василиски ядовиты, могут одним взором снова очаровать его и, любимые народом, войском, всеми гражданами, произвести мятеж; что страх сомкнет уста доносителям. Государь велел судить обвиняемых заочно: митрополит, епископы, бояре, многие иные духовные и светские чиновники собралися для того во дворце. В числе судей были и коварные монахи, Вассиан Веский, Мисаил Сукин, главные злодеи Сильвестровы. Читали не одно, но многие обвинения, изъясняемые самим Иоанном в письме к князю Андрею Курбскому. "Ради спасения души моей, — пишет царь, — приблизил я к себе иерея Сильвестра, надеясь, что он по своему сану и разуму будет мне споспешником во благе; но сей лукавый лицемер, обольстив меня сладкоречием, думал единственно о мирской власти и сдружился с Адашевым, чтобы управлять царством без царя, ими презираемого. Они снова вселили дух своевольства в бояр; раздали единомышленникам города и волости; сажали, кого хотели, в думу; заняли все места своими угодниками. Я был невольником на троне. Могу ли описать претерпенное мною в сии дни уничижения и стыда? Как пленника влекут царя с горстию воинов сквозь опасную землю неприятельскую (Казанскую) и не щадят ни здравия, ни жизни его; вымышляют детские страшила, чтобы привести в ужас мою душу; велят мне быть выше естества человеческого, запрещают ездить по святым обителям; не дозволяют карать немцев... К сим беззакониям присоединяется измена: когда я страдал в тяжкой болезни, они, забыв верность и клятву, в упоении самовластия хотели, мимо сына моего, взять себе иного царя, и не тронутые, не исправленные нашим великодушием, в жестокости сердец своих чем платили нам за оное? Новыми оскорблениями: ненавидели, злословили царицу Анастасию и во всем доброхотствовали князю Владимиру Андреевичу. И так удивительно ли, что я решился наконец не быть младенцем в летах мужества и свергнуть иго, возложенное на царство лукавым попом и неблагодарным слугою Алексием?" и проч. Заметим, что Иоанн не обвиняет их в смерти Анастасии и тем свидетельствует нелепую ложь сего доноса. Все иные упреки отчасти сомнительны, отчасти безрассудны в устах тридцатилетнего самодержца, который признанием своей бывшей неволи открывает тайну своей жалкой слабости. Адашев и Сильвестр могли как люди ослепиться честолюбием; но государь сим нескромным обвинением уступил им славу прекраснейшего в истории царствования. Увидим, как он без них властвовал; и если не Иоанн, но любимцы его от 1547 до 1560 года управляли Россиею: то для счастия подданных и царя надлежало бы сим добродетельным мужам не оставлять государственного кормила: лучше неволею творить добро, нежели волею — зло. Но гораздо вероятнее, что Иоанн, желая винить их, клевещет на самого себя; гораздо вероятнее, что он искренно любил благо, узнав его прелесть, и, наконец, увлеченный страстями, только обузданными, не искорененными, изменил правилам великодушия, сообщенным ему мудрыми наставниками: ибо легче перемениться, нежели так долго принуждать себя — и кому? Государю самовластному, который одним словом всегда мог расторгнуть сию мнимую цепь неволи. Адашев, как советник не одобряя войны Ливонской, служил Иоанну как подданный, как министр и воин усердным орудием для успехов ее: следственно, государь повелевал и, вопреки его жалобам, не был рабом любимцев.

Выслушав бумагу о преступлениях Адашева и Сильвестра, некоторые из судей объявили, что сии злодеи уличены и достойны казни; другие, потупив глаза, безмолвствовали. Тут старец, митрополит Макарий, близостию смерти и саном первосвятительства утверждаемый в обязанности говорить истину, сказал царю, что надобно призвать и выслушать судимых. Все добросовестные вельможи согласились с сим мнением, но сонм губителей, по выражению Курбского, возопил против оного, доказывая, что люди, осуждаемые чувством государя велемудрого, милостивого, не могут представить никакого законного оправдания; что их присутствие и козни опасны; что спокойствие царя и отечества требует немедленного решения в сем важном деле. И так решили, что обвиняемые виновны. Надлежало только определить казнь, и государь, еще желая иметь вид милосердия, умерил оную: послали Сильвестра на дикий остров Белого моря, в уединенную обитель Соловецкую, и велели Адашеву жить в новопокоренном Феллине, коего взятию он способствовал тогда своим умом и распоряжениями; но твердость и спокойствие сего мужа досаждали злобным гонителям: его заключили в Дерпте, где он чрез два месяца умер горячкою, к радости своих неприятелей, которые сказали царю, что обличенный изменник отравил себя ядом... Муж, незабвенный в нашей истории, краса века и человечества, по вероятному сказанию его друзей: ибо сей знаменитый временщик явился вместе с добродетелию царя и погиб с нею... Феномен удивительный в тогдашних обстоятельствах России, изъясняемый единственно неизмеримою силою искреннего благолюбия, коего божественное вдохновение озаряет ум, естественный в самой тьме невежества, и вернее науки, вернее ученой мудрости руководствует людей к великому. — Обязанный милости Иоанновой некоторым избытком, Адашев знал одну роскошь благодеяния: питал нищих, держал в своем доме десять прокаженных и собственными руками обмывал их, усердно исполняя долг христианина и всегда памятуя бедность человечества.

Отселе начало злу и таким образом. Уже не было двух главных действователей благословенного Иоаннова царствования; но друзья их, мысли и правила оставались: надлежало, истребив Адашева, истребить и дух его, опасный для клеветников добродетели, противный самому государю в сих новых обстоятельствах. Требовали клятвы от всех бояр и знатных людей не держаться стороны удаленных, наказанных изменников и быть верными государю. Присягнули, одни с радостию, другие с печалию, угадывая следствия, которые и открылись немедленно. Все, что прежде считалось достоинством и способом угождать царю, сделалось предосудительно, напоминая Адашева и Сильвестра. Говорили Иоанну: "Всегда ли плакать тебе о супруге? Найдешь другую, равно прелестную, но можешь неумеренностию в скорби повредить своему здравию бесценному. Бог и народ требуют, чтобы ты в земной горести искал и земного утешения". Иоанн искренно любил супругу, но имел легкость во нраве, несогласную с глубокими впечатлениями горести. Он без гнева внимал утешителям — и чрез восемь дней по кончине Анастасии митрополит, святители, бояре торжественно предложили ему искать невесты: законы пристойности были тогда не строги. Раздав по церквам и для бедных несколько тысяч рублей в память усопшей, послав богатую милостыню в Иерусалим, в Грецию, государь 18 августа объявил, что намерен жениться на сестре короля польского.

С сего времени умолк плач во дворце. Начали забавлять царя, сперва беседою приятною, шутками, а скоро и светлыми пирами; напоминали друг другу, что вино радует сердце; смеялись над старым обычаем умеренности; называли постничество лицемерием. Дворец уже казался тесным для сих шумных сборищ: юных царевичей, брата Иоаннова Юрия и казанского царя Александра, перевели в особенные домы. Ежедневно вымышлялись новые потехи, игрища, на коих трезвость, самая важность, самая пристойность считались непристойностию. Еще многие бояре, сановники не могли вдруг перемениться в обычаях; сидели за светлою трапезою с лицом туманным, уклонялись от чаши, не пили и вздыхали: их осмеивали, унижали: лили им вино на голову. Между новыми любимцами государевыми отличались боярин Алексий Басманов, сын его кравчий Федор, князь Афанасий Вяземский, Василий Грязной, Малюта Скуратов-Бельский, готовые на все для удовлетворения своему честолюбию. Прежде они под личиною благонравия терялись в толпе обыкновенных царедворцев, но тогда выступили вперед и, по симпатии зла, вкрались в душу Иоанна, приятные ему какою-то легкостию ума, искусственною веселостию, хвастливым усердием исполнять, предупреждать его волю как божественную, без всякого соображения с иными правилами, которые обуздывают и благих царей и благих слуг царских, первых — в их желаниях, вторых — в исполнении оных. Старые друзья Иоанновы изъявляли любовь к государю и к добродетели; новые — только к государю, и казались тем любезнее. Они сговорились с двумя или с тремя монахами, заслужившими доверенность Иоаннову, людьми хитрыми, лукавыми, коим надлежало снисходительным учением ободрять робкую совесть царя и своим присутствием как бы оправдывать бесчиние шумных пиров его. Курбский в особенности именует здесь чудовского архимандрита Левкия, главного угодника придворного. Порок ведет к пороку: женолюбивый Иоанн, разгорячаемый вином, забыл целомудрие и, в ожидании новой супруги для вечной, единственной любви, искал временных предметов в удовлетворение грубым вожделениям чувственным. Мнимая, прозрачная завеса тайны не скрывает слабостей венценосца: люди с изумлением спрашивали друг у друга, каким гибельным наитием государь, дотоле пример воздержания и чистоты душевной, мог унизиться до распутства?

Сие, без сомнения, великое зло произвело еще ужаснейшее. Развратники, указывая царю на печальные лица важных бояр, шептали: "Вот твои недоброхоты! Вопреки данной ими присяге, они живут адашевским обычаем, сеют вредные слухи, волнуют умы, хотят прежнего своевольства". Такие ядовитые наветы растравляли Иоанново сердце, уже беспокойное в чувстве своих пороков; взор его мутился; из уст вырывались слова грозные. Обвиняя бояр в злых намерениях, в вероломстве, в упорной привязанности к ненавистной памяти мнимых изменников, он решился быть строгим и сделался мучителем, коему равного едва ли найдем в самых Тацитовых летописях! Не вдруг, конечно, рассвирепела душа, некогда благолюбивая: успехи добра и зла бывают постепенны; но летописцы не могли проникнуть в ее внутренность; не могли видеть в ней борения совести с мятежными страстями; видели только дела ужасные и называют тиранство Иоанново чуждою бурею, как бы из недр ада посланною возмутить, истерзать Россию. Оно началося гонением всех ближних Адашева: их лишали собственности, ссылали в места дальние. Народ жалел о невинных, проклиная ласкателей, новых советников царских; а царь злобился и хотел мерами жестокими унять дерзость. Жена знатная, именем Мария, славилась в Москве христианскими добродетелями и дружбою Адашева: сказали, что она ненавидит и мыслит чародейством извести царя: ее казнили вместе с пятью сыновьями; а скоро и многих иных, обвиняемых в том же: знаменитого воинскими подвигами окольничего Данила Адашева, брата Алексиева, с двенадцатилетним сыном, трех Сатиных, коих сестра была за Алексием, и родственника его, Ивана Шишкина, с женою и с детьми. Князь Дмитрий Оболенский-Овчинин, сын воеводы, умершего пленником в Литве, погиб за нескромное слово. Оскорбленный надменностию юного любимца государева Федора Басманова, князь Дмитрий сказал ему: "Мы служим царю трудами полезными, а ты — гнусными делами содомскими!" Басманов принес жалобу Иоанну, который, в исступлении гнева, за обедом вонзил несчастному князю нож в сердце; другие пишут, что он велел задушить его.

Боярин, князь Михаил Репнин также был жертвою великодушной смелости. Видя во дворе непристойное игрище, где царь, упоенный крепким медом, плясал с своими любимцами в масках, сей вельможа заплакал от горести. Иоанн хотел надеть на него маску: Репнин вырвал ее, растоптал ногами и сказал: "Государю ли быть скоморохом? По крайней мере я, боярин и советник думы, не могу безумствовать". Царь выгнал его и чрез несколько дней велел умертвить, стоящего в святом храме на молитве; кровь сего добродетельного мужа обагрила помост церковный. Угождая несчастному расположению души Иоанновой, явились толпы доносителей. Подслушивали тихие разговоры в семействах, между друзьями; смотрели на лица, угадывали тайну мыслей, и гнусные клеветники не боялись выдумывать преступлений, ибо доносы нравились государю и судия не требовал улик верных. Так, без вины, без суда, убили князя Юрия Кашина, члена думы, и брата его; князя Дмитрия Курлятева, друга Адашевых, неволею постригли и скоро умертвили со всем семейством; первостепенного вельможу, знатного слугу государева, победителя казанцев, князя Михаила Воротынского, с женою, с сыном и с дочерью сослали на Белоозеро. Ужас крымцев, воевода, боярин Иван Шереметев был ввержен в душную темницу, истерзан, окован тяжкими цепями. Царь пришел к нему и хладнокровно спросил: "Где казна твоя? Ты слыл богачом". — "Государь! — отвечал полумертвый страдалец. — Я руками нищих переслал ее к моему Христу Спасителю!" Выпущенный из темницы, он еще несколько лет присутствовал в думе; наконец, укрылся от мира в пустыне Белозерской, но не укрылся от гонения: Иоанн писал к тамошним монахам, что они излишно честят сего бывшего вельможу, как бы в досаду царю. Брат его, Никита Шереметев, также думный советник и воевода, израненный в битвах за отечество, был удавлен.





©2015-2017 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.


ТОП 5 активных страниц!