ЭКОНОМИЧЕСКАЯ И НАЛОГОВАЯ ПОЛИТИКА




Сравнительный анализ экономической политики двух стран помогает глубже скорректировать банальные представления о французском «абсо­лютизме» и английской «ограниченной монархии». Обе монархии исполь­зовали свои ассамблеи для того, чтобы гарантировать займы: английские монархи брали в кредит у парламента в Вестминстере, а французские — у провинциальных штатов, особенно у штатов Лангедока. Хотя принято считать, что этим уникальным преимуществом обладала только англий­ская корона, Бурбоны существенно расширяли свои кредиты, регистрируя основные займы в парламенте. И парламенты и штаты были заинтересова­ны в экономическом развитии гораздо больше, чем правительство. Кроме того, они занимались строительством дорог и каналов, хотя там, где про­винциальные штаты больше не существовали, французской короне прихо­дилось издавать указы от своего имени.

В дискуссии обычно звучит словосочетание «экономическое регулиро­вание»: оно звучит так, что возникает ощущение, будто такими вещами и занимались «абсолютистские» правительства. Но тогда Англия и респуб­лика Соединенных Провинций окажутся столь же «абсолютистскими» го­сударствами, как и Франция, поскольку хотя там и не составляли грандиоз­ных программ, которые любил составлять Кольбер, контроль за торговлей и промышленностью был не менее жестким. Планы Кольбера легко преуве­личить. Нет свидетельств о его намерении регулировать все проявления экономической деятельности, начиная с инициатив крупных торговых ком­паний и заканчивая ткацкими станками деревенских старух. Если приме­нять этот критерий последовательно, то Францию более не следует считать «абсолютистской». После 1760 года контроль за торговлей стал быстро ослабевать. Согласно эдикту Шуазеля от 1763 года иностранным судам разрешалось перевозить грузы во французские колонии и обратно: это был первый серьезный удар, нанесенный старой колониальной системе. Другой эдикт — от 1764 года — был серьезным шагом по направлению к свободной торговле зерном. Пока Франция экспериментировала с экономикой, осно­ванной на принципе Шззег-^агге, в Англии создавалось новое поколение меркантилистских механизмов. Ранее историки недооценивали роль пра­вительства в английской промышленной революции. Вмешательство госу­дарства, принимавшее форму парламентских статутов, было решающим фактором безопасности капиталовложений.[190]


Тщательный анализ французской налоговой политики также не дает ос­нований называть ее «абсолютистской». Во Франции, как и в Англии, од­ним из главных ограничений, которые налагались на королевскую власть, было право налогоплательщиков отказаться предоставить короне то, что считалось ее доходами. По собственному желанию Бурбоны могли вводить налогов не больше, чем Стюарты или короли Ганноверской династии. Для Людовика XIV момент истины настал после введения капитации (1695) и десятины (1710). При сборе этих налогов применялся революционный критерий платежеспособности. Введенные по государственной необходи­мости в военное время, эти подати по решению судей должны были быть упразднены после окончания чрезвычайной ситуации. Неудачная попытка короля сделать их постоянными свидетельствовала о неспособности коро­ны нарушать права собственников. Представление о том, что французский народ сгибался под тяжестью налогового бремени, налагаемого «абсолют­ным» монархом, — всего лишь миф. Население Англии равнялось одной трети населения Франции, валовый национальный продукт был вполовину меньше, а знать платила более низкие налоги — и при этом правительство Ганноверской династии получало те же доходы, что и Бурбоны.[191]

Брюэр придает дискуссии неожиданное направление. Он подчеркивает: столь совершенный фискально-милитаристский аппарат сформировался в Англии именно потому, что после 1688 года она была парламентской мо­нархией. От 75 до 85 процентов средств ежегодно расходовались на нужды вооруженных сил — столько же, сколько в Пруссии, и больше, чем во Фран­ции. На тридцать шесть человек приходился один военный — больше, чем и в Пруссии, и в России. Армия Георга II ежегодно потребляла 65 ООО тонн муки на пудру для париков. Налоговых чиновников при этом короле было больше, чем во Франции или в России.[192] Мы приводим эти данные для того, чтобы показать: если нужно было получить средства на военные нужды, парламентарные учреждения действовали более эффективно, чем «абсолю­тизм» . Это может говорить как о неумении наладить отношения с представи­тельными органами, так и об отсутствии подобных попыток. Брюэру удается доказать только то, что репрезентативные органы делали монарха сильнее, а не слабее. Для этого их и создали в XIII столетии. Французские государи знали об их преимуществах и часто проявляли желание видеть эффективно действующие представительства. Для периода французского «абсолютиз­ма» следует написать другой сценарий, который отразил бы процесс поиска действенных консультативных механизмов в сложном по составу государ­стве, где юрисдикции пересекались, аномалии являлись нормой, и этому плохо замаскированному хаосу требовалось лишь умелое управление.

ГРАЖДАНСКИЕ СВОБОДЫ

Репрезентативные ассамблеи были тесно связаны с теми свободами, ко­торые они охраняли. Среди историков принято считать, что личные свобо­ды в Англии защищались лучше, чем в предреволюционной Франции. Воз­никновение этого тезиса объясняется привязанностью французов к дате 1789 и гордость англичан тем, что они живут на свободной земле. И все же Сэмюэл Джонсон при первой встрече разуверил Джеймса Босуэлла: «По­нятие "свобода" развлекает английский народ и помогает ему избавиться от скуки жизни».

Образы свободнорожденного англичанина и раба-француза исчезают перед лицом суровых фактов. Относительная свобода и роль прессы — важные показатели. Широко распространено мнение, что политическое влияние английской прессы превосходило влияние французской. Отчасти это связано с английской национальной легендой, частично — с утвержде­нием, что Ганноверская династия утратила свою власть. Однако француз­ская печать, как кажется, оказывала на общество такое же, если не боль­шее, влияние. Между 1750 и 1763 годами приверженец Просвещения Ма- лерб был правительственным цензором (сИгес1еиг йе 1а ИЬга1пе), то есть решал, какие книги нужно было публиковать. Благодаря его широкому по­ниманию правил была опубликована «Энциклопедия» Дидро и д'Аламбера, а также куда более опасные этюды Руссо. Было разрешено опубликовать многие тексты, содержавшие призывы к убийству короля. Кроме того, за большую часть наложенных запретов следует винить не правительство Франции: их выносили корпоративные органы. «Эмиль» Руссо запретил не Людовик XV, а парижский парламент, знаменитый противник «абсолютиз­ма». К 1770-м годам Просвещение покорило почти все области интеллек­туальной жизни и Бурбоны оказались во главе одной из самых ярких поли­тических культур Европы. Утверждение, что до 1789 года «абсолютизм» сдерживал политическую жизнь необоснованно. Революционная идеоло­гия сформировалась из популярных идей, царивших в прогрессивном об­ществе эпохи апаеп гёдШе.

Английская печать обладала в XVI и XVII столетиях свободой не боль­шей, чем во Франции. Карл I лишил Принна ушей за критику церкви: это было обычным проявлением деспотизма Стюартов. Королева Елизавета придерживалась такого же мнения, однако предпочитала лишать человека другой части тела: Стаббс потерял правую руку за то, что критиковал ее матримониальные фантазии. Эдикт Звездной палаты от 1583 года подчи­нял свободу прессы вдохновенным суждениям архиепископа Кентерберий- ского. Пресса не оказалась в безопасности и после Славной революции 1688 года. Прекращение действия Лицензионного акта в 1695 году не озна­чало формальной свободы печати: решение не возобновлять его было про­диктовано практическими, а не идеологическими причинами. Либераль­ным режим называется не потому, существует в нем закон о клевете или нет. Либерализм определяется тем, как этот закон используется, и с этой точки зрения ганноверская Англия производит не лучшее впечатление. Малейшие проявления недовольства действиями правительства или его чиновников считались подстрекательской клеветой. Высказывание одно­го из судей королевы Анны точно определяет отношение закона к свободе мнений: «...для любого правительства совершенно необходимо, чтобы у на­рода складывалось о нем хорошее впечатление. И ничего для правитель­ства не может быть хуже, чем попытки причинить вред ему или его дейст­виям; это всегда рассматривалось как преступление, и ни одно правитель­ство не может чувствовать себя в безопасности, оставив подобное без­наказанным».[193]

Правительства вигов и тори воспринимали свободную прессу одинако­во, то есть как угрозу политической стабильности. Репрессии принимали две формы. Акт о печати (51ашр ас!) 1712 года учреждал налоги с целью по­высить цены на газеты, в то время как законы о клевете применялись широ­ко и тиранически. В 1716 году Тауншенд арестовал издателя памфлетов то­ри. Его приговорили к шести месяцам тюремного заключения и прогнали кнутом от тюрьмы до Смитфилдского рынка. Через несколько лет после то­го как регент герцог Орлеанский ослабил цензуру, Уолпол ее ужесточил: изданный им акт 1737 года упрощал процесс использования законов о кле­вете и не был исключительной мерой, как обычно полагают. До того как Уилкс отменил эту процедуру, государственные секретари могли объявить о розыске любого, кто был причастен к клеветнической публикации, а если имена были неизвестны, то использовался приказ общего вида. Преступни­ки часто становились более сговорчивыми после конфискации имущества и бумаг, сурового обращения пристава, жесткого допроса, пребывания в Ньюгейтской тюрьме и признания.[194]


Кроме того, обычно историки полагают, что в Англии физическая свобо­да индивида была защищена лучше, чем во Франции. В последние пятнад­цать лет группа марксистски ориентированных историков отмечала ту бес­принципность, с которой элита XVIII столетия — представители высшей знати и сквайры — угнетали низшие классы. За прохладой палладианского портика и за семьей, грациозно разместившейся на лужайке, чтобы позиро­вать мистеру Гейнсборо, стоял жестокий режим управления. Сомнения вы­зывает намерение этих историков представить браконьеров, контрабанди­стов и грабителей разбившихся судов борцами с тайным классовым сгово­ром. В большинстве случаев, конечно, они таковыми не были — а одним из самых предприимчивых контрабандистов этого века был Роберт Уолпол.[195]Однако справедливость вежливого обращения к ганноверской Англии как к «земле свободы» оспаривалась, и не без успеха. К1800 году во многих «аб­солютистских» государствах правительства сократили перечень преступ­лений, за которые полагалась смертная казнь, или же отменили ее вовсе. Примечательно, что в Англии, несмотря на неупорядоченное применение законов, смертью каралось около 200 видов преступлений. Законы о дичи запрещали охотиться всем, кроме крупных землевладельцев. В частности, согласно Черному акту 1723 года смерть грозила каждому, кто появлялся вооруженным или прятался в парке, принадлежавшем джентльмену. Не бы­ло нужды доказывать, что на самом деле этот некто караулил там оленя.[196]

Все это кажется убедительной аналогией более известному феодальному праву на охоту во Франции. Дефо был убежден, что сила традиций англий­ской свободы могла бы противостоять войскам, которые в Версале открыли огонь по толпе. Его вера вызывает умиление: в 1715 году эти традиции не помешали принять акт, согласно которому английские военные имели пра­во открывать огонь по демонстрантам, если те отказывались разойтись после соответствующего предупреждения. Как и во Франции, в Англии и Шот­ландии королевские войска отправлялись на постой в дома уклонявшихся от уплаты налогов; главной задачей ганноверской армии было подавлять хлебные бунты и политические волнения.[197] В Англии простой народ обна­руживал опасную склонность не жаловать сборщиков налогов, укрывать контрабандистов и пренебрегать законами. Политиков считали преступни­ками, а преступников — героями. Осужденные разбойники становились, говоря современным языком, поп-звездами в Лондоне эпохи Георгов, а их последний путь в Тайберн походил на триумфальное возвращение выиграв­ших кубок чемпионов. Когда в 1780 году во время мятежа Гордона в Лондоне начались беспорядки, толпа направилась прямо к Ньюгейтской тюрьме, точ­но так же, как парижане в сходных обстоятельствах бросились к Бастилии.

На континенте информированные люди считали Англию раем конфес­сиональной свободы, а Францию — адом религиозных гонений. Веские ос­нования считать политику англиканской церкви достаточно мягкой суще­ствовали, но только после, а не до 1689 года, когда был принят Акт о веро­терпимости. Этот документ уничтожал официальную монополию церкви, а процесс поддержания религиозной дисциплины с помощью церковных су­дов усложнялся: притесняемые прихожане старались покинуть одну цер­ковь и присоединиться к другой. Однако официальная веротерпимость не распространялась на католическое и иудейское вероисповедание, члены этих конфессий исключались из общественной жизни и не имели полити­ческих прав. Нонконформистские богослужения разрешались, однако тео­ретически протестанты-диссентеры не допускались на муниципальные и государственные должности согласно актам о Проверке и корпорациях. Понять особенности их применения по отношению к диссентерам сложно: многое зависело от ситуации на местах, и в определенных ситуациях они могли доминировать в местной элите. Но, как подчеркивает Кларк, Англия эпохи апс1еп гё&тебыла государством конфессиональным и, возможно, не слишком комфортным для аутсайдеров.

Многое из вышесказанного верно и в отношении Франции, где уровень толерантности, проявляемой к гугенотам, варьировался в зависимости от времени и места. На протяжении большей части XVI и XVII столетий они имели больше гражданских прав и возможностей проводить службу, чем английские католики. До начала преследований в 1760-х и 1680-х годах гу­генотов можно было видеть председательствующими в муниципальных со­ветах, занимающими должности в двухпалатных судах (сНатЬгез т1-раг- Иез)и важные посты в гильдиях, откупах, магистратурах, представляющи­ми престижные профессии. Когда их права были уничтожены после отмены Нантского эдикта в 1685 году, они постепенно вернули себе прежние пози­ции. В 1760-х годах юный де ла Барр и старый Калас были беспомощными жертвами религиозного фанатизма: один были приговорен к вырыванию языка и отсечению головы за богохульство, а второй — к колесованию за возведение клеветы на католическую общину Тулузы. И вновь преследова­ния проводились не правительством, а парламентом. Значение этих позор­ных эпизодов заключалось не просто в том, что они произошли, а в том, что они вызвали возмущение: значит, случившееся было необычным. В 1787 го­ду Ламуаньон полностью возвратил протестантам их гражданские права, однако этот благородный жест нередко игнорируют. Гугеноты приобрели такой статус, которого не имели в тот момент нианглийские католики, ни диссентеры. В 1789 году лорд Стэнхоуп безуспешно добивался отмены ак­тов о веротерпимости и религиозных организациях. Он полагал, что если перемен не произойдет, английские диссентеры обретут большую граж­данскую свободу во Франции, чем на своей родине.[198] Широко распростра­ненный миф о религиозной свободе, царившей в Англии, был вовремя раз­веян последними французскими министрами эпохи апаеп гёцше.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ТЕОРИЯ АБСОЛЮТИЗМА?

Большинство критиков концепции «абсолютизма» концентрировали свое внимание на деятельности органов управления. Они подчеркивали, что зачастую государям не удавалось осуществить задуманные программы. Однако, предполагая, что теория «абсолютизма» существовала, они не под­вергали ее серьезному анализу. Вопрос состоит в том, была ли вообще та­кая теория в раннее Новое время. Мы начнем с трех основных характери­стик государя, которыми оперировали в Европе раннего Нового времени: он мог называться монархом, деспотом или главой государства с республи­канским устройством. Затем мы поймем, требуются ли другие термины для того, чтобы понять истинный смысл исторических событий.

ПРОБЛЕМЫ ИСТОЧНИКОВ

Форма правления определялась конституцией, в которой были оговоре­ны принципы распределения, процедуры реализации и пределы публичной власти. Конституции, как правило, основывались на обычае, то есть были ре­зультатом молчаливого соглашения общества относительно оптимального способа удовлетворения его коллективных потребностей. Конституции мог­ли содержать письменные элементы, каковыми были Великая хартия воль­ностей и Декларация прав в английской конституции, однако их авторитет основывался на соответствии обычаю. Европейские либералы XIX века вообще не считали обычные конституции конституциями, так как прини­мали за образец то, что считали высшим достижением конца XVIII столе­тия — запись основных фундаментальных принципов государственного устройства на бумаге.

То, что до 1770-х годов письменные конституции отсутствовали, осо­бенно важно для историков. Четкие определения источника и границ вла-


сти были недоступны пониманию современников. Разногласия возникли впоследствии. Перед тем как вникнуть в его детали, нужно осознать, что конституция Бурбонов как таковая не существовала. Она представляла со­бой совокупность того, что люди говорили и думали по данному вопросу в этот период. Кроме того, французские монархи XVII века не делали офици­альных заявлений о границах и природе своей власти. Людовику XIV при­писывают несколько афоризмов, в том числе и знаменитое «Государство — это я», которые можно соотнести с любой выбранной нами теорией власти Бурбонов. Его девиз гласил: «пес рЫпЬив Шраг», что на языке Версаля значит «Я — величайший». Но едва ли эту фразу можно возвести в ранг по­литической теории. Кроме того, Людовик написал «Мемуары», однако эти советы дофину никоим образом нельзя считать систематическим трудом.

Существовавшие в раннее Новое время теории функционирования по­литических систем следует рассматривать на трех различных уровнях. Стандартное выражение «свободнорожденный англичанин» создали поли­тически неграмотные люди. «Папство и деревянные башмаки» — с таким презрительным слоганом в XVII веке протестантская толпа высмеивала сервильную бедность католического крестьянства; энтузиазм, с которым протестантские писатели Германии и Скандинавии защищали идею абсо­лютной власти, подчеркивает, как они были далеки от реальности. Но анг­личане в XVIII веке получали удовольствие от того, что Уилберфорс назы­вал особой привилегией родиться англичанином.[199] Общественное мнение Франции ценило достоинства сильной монархии, однако с любовью отзы­валось о «свободах французов». Французы раннего Нового времени не счи­тали себя рабами, что очень удивило бы их современников-англичан.

Эти архетипы вновь возникали и эксплуатировались на более высоком уровне поденщиками и активистами от политики в открыто пропагандист­ских целях. Десятки тысяч трактатов и памфлетов-однодневок, информа­тивная ценность которых сомнительна, а авторы забыты, отвергнуты неко­торыми историками на том основании, что такие сочинения были результа­том политического заказа. Другие, во главе с Пококом и Скиннером, рас­сматривают их как интеллектуальную матрицу, породившую впоследствии фундаментальные труды Гаррингтона и Гоббса. Они не могли бы служить пропагандой, не соответствуя тем стереотипам, которые считались прием­лемыми. На первых двух уровнях традиционное изображение Англии как «ограниченной» монархии, а Франции — как «абсолютной» в известной ме­ре было устойчивым. Английские писатели не переставали восхищаться тем, как их конституция оберегала жизнь, свободу и собственность поддан­ных. Оказывается (с их точки зрения), того же хотели и во Франции. Анг­лийские авторы полагали, что эти три вожделенных предмета зависели от прихоти тиранов — Бурбонов. Французы же с этим не соглашались и разо­блачали насмешки англичан, считая их пародией на свою конституцию.

На самом высоком уровне политические мыслители, в том числе Гоббс, могут ввести нас в заблуждение, если мы примем их в качестве основных авторитетов в вопросах действовавших тогда конституций и даже в теории абсолютной власти — такой, как ее понимали современники. Как заметил Скиннер, величайшие произведения часто хуже всего отражают политиче­скую мысль эпохи.[200] Иная картина возникает, если последовать совету Му- нье и прислушаться к высказываниям тех, кто был причастен к управле­нию: к запискам министров, к проповедям епископов, к государственным декларациям. Тогда станет ясно, что мнения французов и англичан по ос­новным вопросам совпадали.

КОНЦЕПЦИЯ ГОСУДАРСТВА

В Средние века не существовало понятия «государство», по крайней мере в современном теоретическом значении. Термин «государство» обозначает уникальную общность, которая обладает суверенитетом, то есть высшей законодательной властью. Государство объединяет волю отдельных инди­видов и интересы сообщества в действиях центральной власти, которая управляет жизнью коллектива. Словосочетание «гез риЬИса» в Древнем Риме означало именно «общественные дела». За столетия, последовавшие за падением Рима, эта концепция потеряла свою определенность, так как произошел возврат к тому, что, в сущности, было племенным обществом. В Средние века более крупные образования возникают вновь, но если в эту эпоху и существовало какое-то «государство», то им было СНпзИапИаз («христианская вселенная»), теоретически управляемое императором Свя­щенной Римской империи и папой. Они были единственными государями, имевшими законное право говорить о своей верховной власти.

Но даже эти властители управляли вовсе не суверенными государства­ми, поскольку средневековые понятия о законотворчестве отличались от современных. Для нас это слово означает реализацию сознательной воли законодателя, будь то сообщество в целом или один правитель. Так же счи­тали и римляне. Но в Средние века закон означал установление, или обы­чай, и законодательство больше напоминало компиляцию или кодифика­цию уже существующего права. Законодательства средневековых госуда­рей — это подтвержденные ими обычаи. Их так называемое законотвор­чество часто представляло собой то, что мы отнесли бы к исполнительным и судебным функциям правительства. Они не проводили различий между исполнительной и судебной властью и законодательством, существенную часть которого составляли их ответы на судебные запросы подданных. Сме­шение правительственных функций сохранялось вплоть до XVIII столетия, хотя мысль Монтескье об их разделении на исполнительную, законода­тельную и судебную мешает это понять.

В то же время публичная власть носила рассредоточенный характер. В период варварских вторжений и переселений она переходила к домини­ровавшему в той или иной местности представителю знати. Феодальные узы связывали сеньора, вассала и серва взаимными обязательствами, а гра­фы, маркизы и герцоги обладали королевскими прерогативами: могли ко­мандовать армиями, «издавать» законы и чеканить монету. Тема суверени­тета не акцентировалась, поскольку власть перешла от короля к тем, кто фактически обладал ею. Феодальное общество было пирамидой, на верши­не которой номинально все еще стоял монарх, однако реальная власть пере­местилась к ее основанию. Таким образом, с точки зрения короля, теория феодальных отношений была контрактной и неавтократичной.

Современные представления о государстве восходят непосредственно к возобновленному в Средние века изучению римского права. В конце XIV ве­ка особенно полезными оказались две идеи. Первая основывается на цитате из сочинения римского юриста Ульпиана, которая известна лишь по первой клаузуле: «циой рппсгрь р1асШ 1е§18 НаЬе1 ьщогет», и это может ввести нас в заблуждение. Целиком отрывок производит несколько иное впечат­ление: «То, что решил государь, имеет силу закона в той степени, в какой особым указом Цех гедьа), касающимся его правления, народ сообщил ему и возложил на него полноту управления и власти». Таким образом форми­ровалось представление о том, что внутри сообщества — в народе или в персоне государя — заключена верховная воля, то есть сущность государ­ства, а законотворчество в его креативном значении есть выражение госу­дарственной власти. Вторая идея вытекала из первой. Верховная власть внутри государства не должна подчиняться более высокой власти вне его.«1трепит»,или верховная власть, был заимствован у императора Священ­ной Римской империи и присвоен половиной королей Европы. В XVI столе­тии современная концепция государства уже сформировалась.[201]





©2015-2017 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.

Обратная связь

ТОП 5 активных страниц!