Глава VII ТРОЯНСКАЯ ВОЙНА 19 глава




Тридцать с лишком женихов, цвет эллинской молодежи.

...Оно, конечно, почетно; мир еще не запомнит такого собрания. Но оно также и убыточно: гости живут на счет хозяина, опустошая его амбары, кладовые и стойла ежедневными пиршествами. Если это ему неудобно -- пусть решает дело поскорее. А решать его боязно: одного осчастливишь, тридцать с лишком оскорбишь, пылких и злопамятных молодых людей. Как тут быть? Исхода нет, а дни текут.

Нет, исход найден, и нашел его умнейший во всем сборище женихов, Одиссей. Он скоро убедился, что выбор Елены вряд ли падет на него. Положим, он был очень умен и знал это, но ведь молодым красавицам обыкновенно не это нужно, а по блеску он с другими соперничать не мог; да и его маленькая каменистая Итака, отдаленный островок Ионийского моря, вряд ли соблазнит спартанскую царевну. И, говоря правду, на что ему красота выше человеческой доли? Ему нужна жена верная, приветливая, хозяйственная; такую он высмотрел себе в лице дочери Икария, Тиндареева брата, -- тихой, ласковой и посвоему тоже прекрасной Пенелопы. И вот он идет к Тиндару и говорит ему: "Добудь мне твою племянницу Пенелопу, и я укажу тебе такой выход из затруднения, при котором мы все, сколько нас ни есть женихов, окажемся твоими не врагами, а союзниками".

Тиндар с радостью согласился.

-- Но, -- спросил он, -- что же это за выход?

-- Свяжи всех клятвой, что мы, на кого бы ни пал выбор твоей дочери, будем помогать ему против каждого, кто бы ни оказался его обидчиком в деле брака.

-- А если не согласятся дать клятву?

-- Как не согласятся? Ведь каждый считает себя намеченным счастливцем, будущим избранником твоей дочери; а стало быть, и клятву -- полезной для себя.

Одиссей оказался прав. Не один, подобно Тиндарею, беспокоился при мысли, что в случае успеха все отвергнутые женихи составят заговор против него; идея клятвы была поэтому принята с восторгом. Она была дана после жертвоприношения, в самой торжественной обстановке. После нее в хорому была введена Елена. У той выбор был давно решен, притом такой, который вполне соответствовал желанию ее семьи: войдя в хорому, она подала руку Менелаю, брату своего зятя Агамемнона. Это была только помолвка; после нее женихи разъехались -- было бы жестоко требовать от них, чтобы они были свидетелями счастья своего победоносного соперника.

Одиссей тоже уехал, но не один: Тиндар дал ему возможность похитить его племянницу. Икарий, однако, вовремя хватился, снарядил погоню и настиг беглецов. Обращаясь к дочери, он спросил ее, за кем она намерена последовать, за отцом или за похитителем. Пенелопа, вместо ответа, покраснела и покрыла свое лицо, сдвинув края своего покрывала. Тут гнев Икария остыл; он благословил скромную беглянку и на месте встречи велел поставить кумир Стыдливости. Впоследствии примеру Одиссея стали подражать и другие, и в Спарте возник обычай "умыкания невест".

Когда дом Тиндара был чист от шумных гостей, начались приготовления к свадьбе Менелая и Елены; гостями были родственники жениха и невесты и именитые граждане Спарты. Агамемнон был тогда после смерти Атрея царем Микен, и не только Микен, но и всей Арголиды: Аргос ведь тоже к нему отошел, так как Адраст, потеряв своего единственного сына в походе Эпигонов, умер бездетным. Правда, был там еще Диомед, сын его второго зятя Тидея, которому обстоятельства все еще не позволяли вернуться в Калидон; и Агамемнон охотно позволял ему жить у себя, пользуясь бранными услугами этого несравненного витязя. Менелай, его младший брат, теперь, благодаря браку с Еленой, стал наследником спартанского престола: оба сына Тиндара, аргонавты Полидевк и Кастор, были бездетны и скоро умерли. Так росла сила и власть Агамемнона в Пелопоннесе.

Боги не были гостями спартанской свадьбы, но Зевс с понятным участием за ней следил. Так мирно, семейно складывались дела. Елена выходит за брата своего зятя -- в чем же скажется роковое значение дочери Немезиды? Его супруга, единобрачница Гера, тоже была довольна выбором Елены, скреплявшим семейные узы и подчинявшим стремления сердца соображениям государственной власти. Довольна была и Паллада, покровительница всего разумно рассчитанного и исполненного. Зато очень недовольна была Афродита. Будучи сама богиней красоты и любви, она видела в Елене, прекраснейшей из смертных, свою избранницу, как бы вторую земную Афродиту. Менелай был дельным, честным и благообразным витязем, но не более: Елена избрала его не по личному влечению, а потому, что он был братом Агамемнона и что этого желала семья. "Ты еще не знаешь любви, моя дорогая, -- подумала она, -- но я сделаю так, что ты ее познаешь". И она постановила расторгнуть этот состоявшийся не по ее законам брак.

ЯБЛОКО РАЗДОРА

Царице троянской, Гекубе, приснился однажды зловещий сон: ей показалось, что она родила не младенца, а пылающий факел и что от огня этого факела загорелась вся Троя. Она рассказала об этом своему мужу Приаму; тот созвал вещателей. Все в один голос решили, что от сына, имеющего родиться от Гекубы, родине грозит гибель. Когда поэтому этот сын родился, Приам, как ни больно ему было, постановил его принести в жертву отчизне. Он справил все обряды, положенные по случаю рождения ребенка, назвал его Парисом и затем передал его верному слуге Агелаю для того, чтобы он бросил его в лесах Иды, возвышающейся над Троей горы.

Агелай исполнил требуемое; через несколько дней он опять пошел проведать ребенка: наверное, думает, дикие звери его растерзали. Но, к своему удивлению и страху, он увидел ребенка живым и сосущим вымя добродушной медведицы. Видно, подумал он, сами боги берегут это дитя. Царю, однако, он ничего не сказал и постановил не спускать глаз с младенца. Вскоре затем дитя нашли пастухи и по месту нахождения назвали Идеем; так он и вырос между ними пастушком. Прошли годы; Идей стал отроком. (Однажды на стада напали разбойники; робкие пастухи оплошали, но Идей отважно вступил с ними в бой и прогнал насильников. Тут они прониклись уважением к нему и дали ему почетное имя Александр. Оно значит "отражающий мужей"; здесь впервые появляется это позднее столь славное имя.

Александр стал юношей, но юношей, во многом отличающимся от своих сверстников. Те любили шумные попойки, драки, ухаживания за деревенскими девушками -- Александр чуждался и их, и их подруг, и хотя он всех их превосходил своей красотой и многие на него засматривались, но сам он ни одной не удостаивал своей взаимности. Зато он любил охоту, лесное уединение, любил переклички птиц, шум деревьев и прочие голоса природы, столь непонятные и столь близкие нашему сердцу. И тут он увидел одну из дочерей природы -- или она его увидела -- нимфу Энону; она пленила его, и они сошлись. Прекрасная, как и все нимфы, она согласилась разделить с ним его убогий кров и еще более убогий стол, стала хозяйкой его пастушьей избы. И началась для обоих счастливая жизнь, такая счастливая, что можно было только желать ее продления до старости и тихой смерти. Александр так и умер бы идейским пастухом, мужем нимфы Эноны.

И опять пара прекрасных очей с недовольством взглянула с неба на безмятежное счастье смертных: в этом ли любовь? Нет, она в дерзании, в страдании -- если надо, в грехе и гибели.

Однажды Александр, возвращаясь вечером со стадом домой к своей заботливой хозяйке, показался ей как-то странно озабоченным и расстроенным. "Что случилось?" -- он долго не хотел ей признаваться. Но ее нежная настойчивость склонила его к откровенности. Он начал:

-- Присел я, по обыкновению, под сенью дуба; близился полдень; было жарко; я заснул. Вдруг чувствую чье-то прикосновение; просыпаюсь, вижу -- передо мной Гермес, он касается меня своим золотым жезлом. Я тотчас вскакиваю на ноги. "Не пугайся, -- говорит он мне, -- благодари богов за высокую честь, которую они тебе оказывают. Мы праздновали свадьбу Пелея и Фетиды; все боги были приглашены, кроме злоименной Эриды, богини раздора. Она обиделась и решила нам отомстить. Сорвав особенно красное яблоко, она нацарапала на нем слово "Прекраснейшей" и бросила его в наше собрание. И все подняли спор о том, кому оно должно принадлежать. Разумеется, богине, но какой? Поспорив, другие отказались; но три настаивали на своем превосходстве, а именно Гера, Паллада и Афродита. Зевс решил поручить смертному третейский суд о их красоте -- и судьею назначил тебя".

Вижу -- тут же недалеко с летучей золотой колесницы спускаются они, многочтимые, все три. У меня даже в глазах потемнело; так ослепительна была их красота. Подошла ко мне Гера, с ласковой улыбкой отвела в сторону. "Если ты, -- говорит, -- мне присудишь первенство -- я подарю тебе власть над Азией и над Элладой". За нею и Паллада: "Если ты мне присудишь первенство, я тебя сделаю первым полководцем и в Азии и в Элладе, и ты удивишь мир числом и блеском твоих побед". И напоследок Афродита: "Если ты мне присудишь первенство, я дам тебе в жены прекраснейшую женщину в Азии и в Элладе".

Во время их ласковой беседы со мной я несколько освоился с неземным сиянием их красоты, и мой страх прошел; но он вернулся, когда покровы пали с божественных тел и они предстали передо мной, как сама, ничем не затемненная красота. Долго переводил я беспомощно взоры с одной на другую. Но надо было наконец решиться. Я взял у Гермеса принесенное им яблоко и передал его Афродите.

Гера и Паллада гневно сверкнули на меня очами и ушли, не удостоив меня ни одним словом на прощание; но Афродита, победительница, положила мне руку на плечо и сказала: "Снаряжай корабль и отправляйся в Спарту; там во дворце Менелая ты найдешь его жену Елену: она и есть та, которую я обещала тебе. Чем на небесах Афродита, тем на земле Елена. Итак, поезжай в Спарту и предоставь мне остальное". С этими словами она ушла. Затем ко мне подошел Гермес и опять коснулся меня своим золотым жезлом; я снова погрузился в глубокий сон, от которого проснулся лишь к вечеру.

Энона внимательно прослушала его рассказ; ее лицо не раз принимало не столько гневное, сколько озабоченное выражение. Но последние слова Париса ее, казалось, успокоили.

-- Теперь для меня ясно, мой друг, что все это приключение тебе лишь приснилось. Какой там спор на свадьбе Пелея и Фетиды? Эта свадьба состоялась уже давно, и теперь у Пелея есть взрослый сын. И легко было Афродите посылать тебя в заморскую Спарту: не царевич же ты, право, чтобы по собственному желанию снаряжать корабль? Нет, не иначе, как "полуденный демон" тебя искушал картиной соблазна: он любит это делать. Но тут есть другая сторона, более важная: хотя и во сне, а все же ты согрешил против трех великих богинь, и притом трижды. Во-первых, ты приписал им недостойное небожителям тщеславие: подумать, что девственная Паллада, строгая Гера спорили с Афродитой из-за первенства в красоте! Во-вторых, они у тебя даже спорить не могли честно, а старались тебя подкупить подарками, да еще такими несообразно большими. А в-третьих, ты даже -- в чем я особенно узнаю действие полуденного демона -- заставил их сбросить свои покровы перед тобой! Такой сон оскверняет, мой милый, и я не буду спокойна до тех пор, пока ты не смоешь его проточной водой и не очистишь души молитвой оскорбленным тобой богиням.

-- Ты права во всем, -- грустно ответил ей Александр, -- особенно же в том, что ты говоришь о корабле. Да, конечно, я не царевич, чтобы таковой снарядить. Забудем об этой безумной мечте.

Но сам он о ней забыть не мог. Жизнь потекла дальше тем же порядком, но прежней невинной веселости уже не было.

Пришел однажды к пастухам Агелай: царь, дескать, приказал ему выбрать лучшего быка из их стада и привести в Трою. Выбор пал на Александрова любимца, непорочного цвета белого быка. Жаль его стало отдавать; да на что он царю?

-- Приближается, -- ответил Агелай, -- двадцатая годовщина рождения погибшего царевича Париса; царь хочет ознаменовать ее торжественными играми, и бык назначен наградой победителю.

У Александра отлегло: есть, значит, надежда получить обратно; надо только победить на играх.

В первый раз в жизни отправляется Александр в Трою. Место игр -- под стенами, между Скейскими воротами и храмом Аполлона Фимбрейского. Сколько тут блеска! Гектор, как старший сын Приама, распоряжается играми, сам в них участия не принимая; среди состязующихся Деифаб и другие царевичи; затем близкий родственник Эней (Aineias), сын Анхиса и Афродиты, затем сыновья Антенора и других вельмож. Все любуются на красавца пастуха, расспрашивают его. Он, видя их хорошее к нему отношение, просит у них милости: чтобы ему позволили участвовать в играх. Деифоб возмущен его дерзостью: ему ли, рабу, тягаться со свободными, да еще с вельможами! Но Гектор его усовещивает: неужели он боится, что раб отобьет у него победу?

Дается сигнал к состязаниям: ко всеобщему удивлению, Александр побеждает в целом ряде их, и между прочим, в том, для которого наградой был бык. Досадно; но делать нечего. Происходит раздача наград: уж тут, надо думать, раб будет знать свое место? Да, он держит себя скромно; но, когда дело доходит до быка, он заявляет о своем праве. Деифоб вне себя: он подходит к зазнавшемуся и наносит ему удар. Раб -- о ужас! -- не остается в долгу. Тогда все с мечами бросаются на него -- Александр ищет убежища у алтаря. Они и там не согласны его пощадить; но тут вмешивается старый Агелай и с трудом убеждает их передать дело на решение царя.

Все, уводя Александра, как пленника, отправляются в Пергам -- так назывался троянский кремль. Приам, тронутый красотою юного пастуха, сначала готов отнестись к нему снисходительно, но нанесенный Деифобу удар возмущает и его. Нет, этого простить нельзя: раб, поднявший руку на царевича, должен быть казнен.

Агелай, с тревогой следивший за-царским судом, уже не может молчать, видя готовящееся преступление. "Царь! Ты не имеешь права его казнить". -- "Не имею права казнить мятежного раба?" -- "Он вовсе не раб". -- "А кто же он такой?" -- "Он I свободный... он -- вельможа... он тот твой сын Парис, которого ты считаешь умершим..."

Это слово -- что удар грома. Собирается вся царская семья -- братья, сестра, сама царица Гекуба. Агелай рассказывает про исполнение царского поручения, про чудо с медведицей, про воспитание Париса-Идея, про [подвиги Париса-Александра. Все в восторге, Гекуба плачет от радости, братья обнимают признанного брата, Деифоб -- первый. Вдруг поднимает голову одна из сестер, полоумная, как полагали, Кассандра; вместо крика радости вопль отчаяния вырывается из ее уст...

Кассандра не была полоумна. Прекраснейшая из дочерей Приама, она пленила своей красотой самого Аполлона, бога-покровителя своей родины, и он дал ей дар пророчества как награду за ее любовь. Но она, получив от бога этот дар, не ответила ему взаимностью. Данного он уже не мог отнять; но он прибавил проклятье, что никто не будет верить вещаниям вероломной девы.

Это оправдалось и теперь. Кассандра громким плачем нарушила общую радость; напомнив о сне Гекубы и его толковании, она твердила, что в лице новонайденного царевича Пергам свою собственную гибель принимает в свои стены. Все только пожимали плечами, а спрошенные вещатели ответили, что бояться нечего, так как сон уже исполнился: Парис уже был факелом для своей родины, внеся в нее пламя раздора. Успокоенный Приам принял его в свою семью.

И ему вспомнились слова Эноны: "Не царевич же ты, чтобы снаряжать корабль!" Теперь он был царевичем; мечта могла быть превращена в действительность. Сильнее и сильнее чувствовал он тоску по ней, по той, что была Афродитой на земле. Застучали секиры в лесах Иды; вскоре новый, роскошный корабль был спущен в море.

Эноны Парис не видел со времени своего возвращения; теперь он пошел проститься с ней. Со слезами радости бросилась она к нему:

-- Александр! Я уже считала тебя погибшим!

-- Ты не ошибалась, Энона; твой муж Александр действительно погиб, перед тобой -- царевич Парис. Новое имя, новый сан, новая жизнь. Не поминай лихом того; а этот во исполнение своего рока уезжает завтра в Спарту.

Энона отошла от него и взглянула ему в очи глубоко, глубоко взором, Полным безотрадной грусти:

-- Когда твой рок исполнится, вспомни, что я тебя жду.

После этого она ушла в свою девичью пещеру и уже не покидала ее до последнего дня.

ПОХИЩЕНИЕ ЕЛЕНЫ

Спартанской гаванью на южном коре был город Гифий, населенный наполовину греками-ахейцами, наполовину финикийскими торговцами и порфироделами. Морская торговля была в те времена в руках финикиян, а в море близ Гифия водилась раковина-багрянка, из которой те же финикияне умели добывать сок для окрашивания тканей, что и доставило им, к слову сказать, имя "финикиян", то есть багряных".

Этот Гифий среди своих многих кораблей принял и тот новый и нарядный, на котором Парис прибыл из Трои и который он предназначил для своей царицы-мечты. Оттуда пришлось царевичу и его свите следовать на повозках вверх по долине Еврота в. Спарту. Царь Менелай с почетом примял заморских гостей: имя царя Приама успело прогреметь на всю Элладу, и ни один из ее городов не мог сравниться по богатству и блеску с его родной Троей -- или Илионом, как его тоже называли, -- ни Микены, ни Спарта, ни Коринф, ни Афины, не говоря уже о некогда великих и в ту пору разрушенных Фивах. И вид царевича и его спутников вполне подтверждал славу о троянских богатствах: столько было на них золота, и камней, и драгоценных тканей.

С замиранием сердца ждал Парис появления своей царицы-мечты; оно при староэллинском гостеприимстве Менелая не заставило себя ждать. Трудно было ему себя сдержать, чтобы руки и голос не дрожали, и неуместный румянец не окрашивал щек, и подозрительный блеск не озарял глаз; Елена все замечала, но замечала тоже, что все к нему шло и что он ей нравится. И когда он стал рассказывать про свою юность -- не все, конечно, -- и про свои опасности, она за него боялась и торжествовала; и когда он описывал ей блеск троянского двора, ее спартанская жизнь показалась ей пресной и однообразной. Мало-помалу она убеждалась, что та любовь, которую она знала, любовь тихая и гражданская, ведущая к построению дома и продлению рода за пределы личной жизни, -- не единственная; что есть другая, ведущая быть может, к греху и гибели, но и таящая в себе ключ неисповедимого блаженства. Она была счастливой женой Менелая, счастливой матерью Гермионы -- и все же ее чем далее, тем более тянуло от той любви к этой.

Менелай, тот не замечал ничего; не потому, чтоб он сам по себе был недогадлив, а потому, что он слишком уважал своего гостя и свою жену, что его благородная душа вследствие своей собственной неспособности к предательству была также не способна подозревать предательство и у других. Когда поэтому семейные дела потребовали его отправления на Крит -- его мать Аэропа, неверная жена Атрея, была внучкой царя Миноса, -- он по староэллинскому обычаю поручил своего гостя заботам своей жены, а свою жену -- охране своего гостя. На обоих покоились взоры Зевса, покровителя гостеприимной трапезы, и Геры, покровительницы чистого брака; чего же ему было опасаться?

Да, но на обоих покоились также и взоры Афродиты, сплетающей человеческие особи по своим природным, не гражданским законам; она давно назначила Париса и Елену друг для друга и теперь решила осуществить свое намерение. Начались тайные свидания между влюбленными при содействии старой няни Елены; начались разговоры о побеге, сначала внушавшие царице ужас, затем только смущение и под конец даже любопытство и тайное сладостное ожидание. Раньше невозможное стало возможным, желанным, необходимым. И когда троянские гости, наконец, оставили слишком гостеприимные хоромы Менелая -- среди них находились и две новые женские фигуры -- Елена и ее няня. Но как, спросите вы, их бегство могло остаться незамеченным? Ведь Спарта не была приморским городом, от нее до Гифия, где стоял корабль Париса, было довольно далеко. Как могла челядь не хватиться своей хозяйки? Как не дали знать Тиндару и Леде, которым нетрудно было снарядить погоню за беглецами?

Парис не забыл слова Афродиты, чтобы он "остальное" предоставил ей; она и позаботилась об этом остальном.

Никто ничего не заметил. Да, Елена мчалась с Парисом в крытой повозке по гифийской дороге; но Елена же по-прежнему давала приказания челяди, принимала отчет от ключницы, ласкала маленькую Гермиону. Елена качалась на корабле Париса по голубым волнам Архипелага; но Елена же с дочернею почтительностью принимала старого Тиндара и разговаривала с матерью Ледой об их микенской родне. И когда Менелай, покончив с критскими делами, вернулся к своему очагу -- Елена его любовно встретила у порога его дома, Елена угостила его купелью и ужином, Елена постлала ему ложе в брачном терему, а затем, тихо удалившись в его внутренний угол, остановилась и уже не двигалась с места. Тщетно он звал ее, она не откликалась; и когда он, схватив светильник, к ней подошел, холод камня ответил на жар его руки, и нега Афродиты застыла в каменных глазах истукана.

В это время корабль Париса, подплыв к троянскому берегу, глубоко врезался в приморский песок между Сигейским и Ретейским мысами. Глашатай был немедленно отправлен в город; на мосту через Скамандр Гекуба с брачным факелом в руке, окруженная многочисленной свитой, встретила сына и его невесту. У храма Фимбрейского Аполлона было совершено брачное жертвоприношение; после этого толпа с радостными кликами вошла через Скейские ворота в город и поднялась на Пергам. Елена сияла красотой и счастьем; она сама казалась себе точно проснувшейся от долгого сна. Все были очарованы ею, как если бы богиня спустилась с небесных высот и внесла частицу своего блаженства в скромную долю однодневок на земле. Далеко за полночь затянулись шум, и песни, и веселье; всем казалось, что они переживают нечто новое, небывалое, единственное в своем роде.

А там в светелке пергамского дворца уединившаяся от всех "полоумная" царевна Кассандра изливала в унылой песне свое горе и свой страх за свою счастливую родину, вступившую в этот день на путь греха и гибели. Плачась алмазным звездам на небесной тверди, она посылала свою весть другой птице печали, той, которая в мраке идейской пещеры оплакивала быстролетное, невозвратное счастье своей молодости.

РАТЬ НЕМЕЗИДЫ

"Елена в Трое! Елену увез Парис! Парис осквернил гостеприимную трапезу похищением жены своего хозяина!" Эта весть пронеслась негодующим гулом с одного конца Эллады на другой.

Оскорбленный супруг Менелай обратился за советом к Агамемнону, своему старшему брату, владыке Микен и Аргалиды и первому по могуществу царю всей Эллады; он нашел деятельную союзницу в его супруге Клитемнестре, сестре похищенной. Несмотря на всю свою осторожность, к которой его обязывало его высокое положение, Агамемнон соглашался, что преступление должно было быть наказано. При других условиях это было бы затруднительно: Троя была могущественнее каждого греческого города в отдельности, и при несовершенных средствах тогдашней осадной войны осаждаемые могли не бояться даже превосходных сил противника. Только союз многих государств Эллады мог побороть могучего врага. Но именно этот союз был не только возможен, он был уже осуществлен: та клятва, которой Тиндар по совету Одиссея связал женихов Елены ^что они будут помогать ее избраннику против каждого, кто бы оказался его обидчиком в деле его брака, -- она создала этот союз. И тут внезапно сказалась роковая сила дочери Немезиды: ее ведь красота привлекла молодых царей и заставила их дать клятву, они и составили рать карающей богини.

Но ее необходимо было собрать, начиная с того, кто был вдохновителем Тиндара в деле самой клятвы, с Одиссея. Царь Итаки жил в счастливом браке со своей молодой женой Пенелопой, имея в ней верную жену и отличную хозяйку. Своими и ее трудами он умножил свое достояние и расширил свою власть, подчинив себе и соседний разбойничий остров Кефаллению и побережье противолежащего материка а в последнее время боги завершили его счастье, послав ему младенца -- сына Телемаха. Нечего и говорить, что для него было крайне нежелательно отправляться в поход, да еще такой далекий, кругом всей Эллады. Но Одиссей был очень умен: как бы он не нашел для себя какой-нибудь отговорки. Не полагаясь на собственные силы, Агамемнон взял с собою своего советника Паламеда. Это был сын Навплия, советника Атрея; Навплий, по имени которого была названа аргосская гавань, после смерти Атрея переселился на Евбею, но его сын продолжал быть другом его сына Агамемнона. Это был человек не только очень умный -- ему приписывали ряд полезных изобретений -- но и справедливый, а эти две силы, вместе взятые, полагал Агамемнон, неотразимы.

Итак, они вдвоем отправились к Одиссею. Тот тем временем успел вопросить оракул относительно готовящегося похода на Трою и узнал, что ему, в случае участия в нем, суждено вернуться лишь через двадцать лет одному, на чужом корабле. Это грозное предсказание усилило в нем решимость во что бы то ни стало уклониться от похода. Когда ему доложили о приходе Агамемнона и Паламеда, он без труда догадался, чего им от него нужно, и ушел vis дому. Гостей встретила Пенелопа и сказала, что ее муж, увы, обезумел: запряг в плуг быка и козу и пашет этой неравной парой поле. Они пожелали сами посмотреть на него; она пошла их проводить, взяв с собою своего младенца. Приходят, видят -- подлинно, умный витязь гонит свою смехотворную пару, сам управляя плугом, и погружен в полное забытье: не замечает гостей, не здоровается с ними, не отвечает на их вопросы, а борозда стелется все дальше и дальше. Вдруг Паламед берет маленького Телемаха и кладет его на землю, прямо в направлении борозды: заметит ли или не заметит? Заметил! Рванул в сторону свою пару, погнал ее в обход ребенка. Вот оно, значит, каково его забытье и безумье! Паламед подошел к нему, хлопнул его дружелюбно по плечу и сказал: "Брось притворяться, вспомни о присяге и присоединяйся к товарищам!"

Пришлось Одиссею покориться. Агамемнону он с тех пор служил верно и честно, но Паламеда возненавидел, как своего злейшего врага и разрушителя всей его жизни, и дал себе слово, что жестоко отомстит ему, когда придет время. Его же судьба послужила эллинам назидательным примером мудрости, обращающейся против самого мудреца: сам придумал коварную клятву -- и сам первый и наиболее чувствительным образом от нее пострадал.

Теперь ближайшей заботой было собрать остальных участников похода. Диомед уже был обеспечен, как вассал Агамемнона; Ферсандр, оба Аянта, Тевкр, Менесфей охотно согласились; критские силы их царь Идоменей представил в распоряжение своих родственников; с Антилохом вызвался пойти и его старый отец Нестор, прославленный своей мудростью. Оставалось отправиться за фессалийцами: Протесилаю как раз предстояла свадьба с прекрасной Лаодамией, дочерью Акаста иолкского; все же и он препятствий не чинил. Не чинил таковых и Филоктет, сын Пеанта, владелец Гераклова лука; но особенным было положение Патрокла. Своих владений у него не было; он имел еще в отрочестве несчастье убить нечаянно товарища, а так как всякое убийство оскверняет, то его отец Менетий был вынужден увезти его из страны. Он передал его своему другу Пелею, а тот воспитал его вместе со своим единственным сыном Ахиллом, который был несколько моложе его. Оба они заключили тесный союз дружбы. На это и рассчитывал Одиссей, чтобы привлечь к участию в походе тоже и Ахилла, о доблести которого он знал, а с ним и мирмидонские силы. Ахилл клятвою связан не был -- по молодости он не находился среди женихов Елены, -- увлечь его могли только дружба и жажда славы. С другой стороны, Пелей неохотно отпускал его от себя, своего единственного сына, опору своей старости; Фетида тоже была против его участия. "Перед тобою два пути, -- сказала ему вещая, -- либо тихая и долгая жизнь на родине, либо жизнь, полная блеска и славы, но короткая". И Ахилл выбрал последнюю.

Был ли он прав? Конечно, ставить славу выше долговечности -- признак великодушия и благородства. Но тут был еще его отец Пелей, жизнь которого уже перевалила через межу расцвета. Пелею, поэтому, предстояла одинокая и безотрадная старость в случае ранней кончины своего сына. Он молчал, не стараясь отклонить своего сына от пути его славы; и сын не заметил немой укоризны его грустных очей. Он вспомнил о ней много спустя, когда было уже поздно.

Собираться товарищам было назначено в Авлиде, беотийской гавани на Евбейском проливе, в определенный день, чтобы вместе отплыть в Трою. И все собрались.

ЛЖЕИЛИОН

Греческое мореходство тогда еще переживало свое детство. Не было не только того, что теперь позволяет безошибочно ориентироваться -- морских карт, компасов, возможности измерить скорость хода, -- но и того, чем руководились в историческую эпоху античности -- табели расстояний, розы ветров, выработанного долгой опытностью чутья. Где находилась Троя? В точности это не было известно. Надо было ехать на восток, мимо Андроса и Хиоса до азиатского берега, а там взять местного жителя и от него узнать дальнейшее. Нашли. "Знаешь Трою?" -- "Нет". -- "А Илион знаешь?" -- "Тоже нет". -- "А Пергам?" -- "Пергам знаю". -- "И прекрасно". Взяли его на адмиральское судно, пусть покажет, где надо высадиться. Показывает; высаживаются. Идут в глубь страны. Пергам там действительно был, но не троянский, а мисийский, на реке Каике, много южнее троянского; а перед Пергамом был город Тевтрания, царство Телефа, выходца из Аркадии. Телеф был силен и храбр: видя, что пришлые люди опустошают его страну, он со своей ратью вышел им навстречу, и завязался жаркий бой. В этом бою от руки Телефа пал Ферсандр, сын Полиника; Патрокл, поспешивший ему на выручку, получил от него же опасную рану. Это несчастье друга вызвало сильнейшую ярость Ахилла, для которого это сражение было первым в его жизни: потрясая своим могучим копьем из пелионского ясеня, которое некогда кентавр Хирон подарил его отцу Пелею, он настиг Телефа и ранил его в бедро. И конечно, мисийцы не выдержали бы натиска превосходных сил ахейской рати Агамемнона; но вдруг знакомый звук медной трубы дал сигнал к отступлению. Из разговоров с пленными недоразумение выяснилось: весь кровопролитный бой был дан напрасно: Троя была еще далеко.





©2015-2018 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных

Обратная связь

ТОП 5 активных страниц!