Книга девятая: «Не лицезрел счастливого смертного» 1 глава




Косой дождь хлестал по Берггассе. Ноябрь одарил венцев преждевременной бурей. А в столовой Фрейда четыре друга чувствовали себя уютно, согреваясь теплом угля, пылавшего в зеленой керамической печке. Вокруг обеденного стола было больше свободного пространства, чем в прежней квартире; восемь кожаных стульев с широкими сиденьями не стояли больше впритык друг к другу. Рядом с буфетом и горкой для фарфора и бокалов Марта поставила сундук в стиле итальянского Ренессанса, инкрустированный слоновой костью и перламутром, над ним висела репродукция гравюры Альбрехта Дюрера, изображавшей святого Иеронима.

Новая служанка, также Мария из Богемии, приготовила для промозглого осеннего дня любимый обед четы Брейер, начинавшийся с говяжьего супа. Йозеф облысел, лишь на затылке виднелся темно–серый пушок, но в отличие от венцев, удлинявших свои бороды, по мере того как редели волосы на макушке, он укоротил свою.

– В день пятидесятилетия, – заявил он, – я решил, что жизнь и ее ценности не так окладисты, как мне казалось.

Несмотря на то, что в отношениях между Зигмундом и Йозефом были подъемы и спады со времени посвящения в книге об афазии, Матильда и Марта оставались близкими подругами. Чтобы защититься от холодного ветра и дождя, бившего в окна, Марта надела на себя шерстяное серо–голубое платье. Она перешагнула уже тридцатилетний рубеж и была беременна пятым ребенком, но даже такая она казалась Зигмунду не старше розовощекой девушки, на которой он женился в Вандсбеке шесть лет назад.

После обеда Зигмунд тихо сказал:

– У меня есть новый материал, который я хотел бы показать Йозефу. Надеюсь, дамы нас извинят?

Они спустились по широкой лестнице в приемную Зигмунда. В июне этого года Йозеф согласился сотрудничать с ним в составлении предварительных сообщений о «теории приступов истерии». В основу этих сообщений легли случаи успешного лечения: Брейером в случае с Бертой Паппенгейм, Зигмундом в случае с Эмми фон Нейштадт, Цецилией Матиас, Францем Фогелем, Элизабет фон Рей–хардт и другими, которые побывали в его приемной в последние пять лет. Брейера было нелегко убедить. Зигмунду пришлось его упрашивать.

– Йозеф, мы открыли дверь в новую область медицины – психопатологию. Мы сделали несколько шагов в направлении решения проблемы, о которой раньше даже не упоминалось. Я искренне верю, что мы собрали достаточный материал, чтобы сформулировать направление научного изучения человеческого интеллекта.

Йозеф резко вскочил, подошел к клетке с голубями – он делал это каждый раз, когда был встревожен, – и насыпал зерно в кормушки.

– Нет, Зиг, время еще не пришло. У нас нет достаточно материала. И нет возможности проверить его в лаборатории. Мы имеем лишь догадки, гипотезы…

Зигмунд ходил из угла в угол.

– Мы собрали достаточно обобщенный материал относительно подсознания и о том, как оно провоцирует истерию. Разве пятьдесят тщательно изученных случаев не столь же убедительны, как пятьдесят патологических срезов под микроскопом?

Брейер покачал головой:

– Нет, у нас нет набора слов для описания того, что мы ищем. Нет карт, нет аппаратов…

– …Потому что старые аппараты не годятся. Машина электромассажа профессора Эрба оказалась фальшивкой. Ручной массаж облегчает на час, на два. Курс лечения по Вейру Митчеллу мало что дает, помимо увеличения тонуса и веса. Гидротерапия в санаториях очищает кожу, а не ум. Несколько лекарств на основе брома и хлора, имеющихся у нас, успокаивают пациентов, но вовсе не помогают при нарушениях, вызванных внушением. Выведите анатомию мозга, разработанную Мейнертом, в отдельную дисциплину, и нынешняя психиатрия окажется бессодержательной, будучи сведенной к перечислению видов и проявлений душевных заболеваний. Боже мой, Йозеф, мы страшимся перешагнуть порог одного из наиболее важных открытий в истории медицины.

Брейер, тронутый этими словами, положил руки на плечи молодого человека:

– Хорошо, мой друг, попытаемся.

В последующие дни Зигмунд лихорадочно писал, а затем рвал написанное. Еще никто не выдвинул теорию приступов истерии; Шарко дал всего лишь описание. Чтобы объяснить явление истерии, нужно было признать наличие «разобщения–расщепления сознания». Повторяющийся приступ истерии вызывался возвратом воспоминаний. Подавленная память не была случайной; она представляла собой первоначальную психологическую травму, которая возвращалась в соответствии с законом ассоциации идей. Он писал: «Если подверженный истерии субъект старается умышленно забыть пережитое или насильственно отторгнуть его, сдержать и подавить намерение или идею, то они переходят во второе сознание; оттуда они постоянно воздействуют, и воспоминание возвращается в виде приступа истерии».

Но что определяет, когда и почему человек становится жертвой приступа, после того как недели, месяцы, а возможно, и годы он чувствует себя сравнительно хорошо? Он понимал, что не сможет пойти далеко в своей рабочей гипотезе, пока не сумеет назвать нечто определенное, что вызывает приступ. Он вспомнил о дискуссиях с Йозефом относительно их работы под руководством Брюкке в Институте физиологии. Там они впервые узнали о теории постоянства, родившейся в школе Гельм–гольца – Брюкке, которая возникла много лет назад в Берлине: «Нервная система старается поддерживать в своих функциональных связях нечто постоянное, что мы можем назвать «общим количеством возбуждения». Система приводит в действие оберегающее здоровье средство, ассоциативно распоряжаясь любым ощутимым наращиванием возбуждения или разряжая возбуждение с помощью надлежащей двигательной реакции… Психические переживания, формируя содержание приступов истерии… являются… впечатлениями, которые не смогли найти соответствующей разрядки».

Он и Йозеф представляли теорию постоянства в более простых формах: нервная система, включая мозг, – резервуар для хранения энергии. Когда уровень энергии опускается слишком низко, психическая деятельность становится медленной, подавленной. Когда уровень энергии поднимается слишком высоко, нервная система открывает некоторые свои заслонки, дабы избыток энергии мог выйти наружу. Именно тогда наступает приступ, ибо нервная система не может более переносить избытка энергии, порожденного памятью–травмой, закрепленной в подсознании, и освобождается от этого избытка в виде приступа. Приступ – всего лишь форма, посредством которой утверждает себя принцип постоянства. Нервная энергия подобна электрической энергии, аккумулированной в батарее; каждая батарея обладает пределом емкости сохраняемой энергии. Так же ведет себя нервная система. Когда наступает перегрузка, должна быть разрядка. Высвобождение энергии может быть плавным, в виде галлюцинаций, или же бурным, со спазмами, конвульсиями, приступами эпилепсии. Разрядка выглядит внешне как соматическая, но ее содержание и причины – психические.

Зигмунд изложил свои мысли на бумаге и послал заметки Брейеру. На следующее утро он писал Йозефу:

«Уважаемый друг! Удовлетворение, с которым я направил тебе те несколько моих страниц, уступило затем место чувству сомнения, которое так свойственно процессу мышления»

Добавив, что нет необходимости в историческом обзоре, он высказал соображение:

«Нам следует начать с краткой формулировки теории, которую мы разработали для объяснения психических явлений».

Йозефа, видимо, вывело из равновесия слово «краткой».

– Зиг, если мы вообще собираемся публиковать, то должны быть осторожными. Догма и наука – исключающие друг друга понятия. Мы должны без принуждения, открыто признать, чего мы еще не знаем и не можем определить, прежде чем выступим с нашими тщедушными гипотезами, выдавая их за медицинские знания.

– Йозеф, под «краткой формулировкой» я подразумеваю ряд простых заявлений о наших убеждениях, сложившихся из поддающихся наблюдению фактов в отношении истерии и ее контроля за подсознанием. Разве наши пациенты не подвели нас к некоторым основным истинам?

Брейер был непреклонен:

– Мы должны знать больше о том, как возбуждается интеллект. Я согласен с тем, что в данном случае применим принцип постоянства. Однако я убежден в то же время, что это не более чем спекуляция, пока мы не сможем показать терминами физиологии, каким образом нервная система служит каналом для выброса лишней энергии.

Зигмунд уступил, спокойно сказав:

– Я переделаю текст и включу в него только те материалы, по которым у нас существует обоюдное согласие. Завершу признанием, что мы лишь коснулись этиологии неврозов.

Иозеф согласился с третьим вариантом, оказавшимся более приемлемым, но и он вызывал долгие оживленные споры, зачастую темпераментный обмен мнениями о выводах, которые могут быть сделаны из имеющихся свидетельств. Порой Зигмунд был зол сам на себя за то, что так сильно давит на Иозефа; со своей стороны, Йозеф беспокоился по поводу природы исследуемого материала и тосковал о своей более спокойной лабораторной работе. В иные моменты его воодушевляли поразительные постулаты, на которые выводила дискуссия с Зигмундом. Зигмунд осознавал, что в этом проявляется та же самая двойственность, которая отныне пронизывала их отношения; когда они встречались в обществе, пили кофе в кафе «Гринштейдль» или быстрым шагом прогуливались по Рингштрассе, Йозеф был таким же приветливым, как и в наиболее яркие дни их дружбы, но, когда они приступили к написанию работы, держался с Зигмундом Фрейдом всего лишь как с коллегой, втягивающим его в ненаучное дело, которое он, Брейер, начал, а сейчас хотел во что бы то ни стало забыть о нем!

Зигмунд открыл ключом дверь своего кабинета и провел Йозефа внутрь. Из–за нестихавшего ливня в комнате царил полумрак.

Зигмунд вывернул фитиль керосиновой лампы, чтобы стало посветлее, усадил Йозефа и предложил ему сигару.

– Тебе здесь, конечно, спокойно, – заметил Йозеф, осматривая стены, увешанные полками с медицинскими книгами. – Но мне было бы слишком одиноко, мне не хватает моих голубей.

Зигмунд вытащил из ящика письменного стола последний вариант – как ему казалось, приемлемый w– текста предварительного сообщения. Он вручил его Йозефу, а сам, откинувшись в кресле, ожидал реакции и раскуривал сигару. Он поместил имя Йозефа первым среди авторов и переработал рукопись с учетом критических замечаний своего наставника. Наблюдая за выражением лица Йозефа, читавшего двадцатистраничную рукопись, Зигмунд мог точно сказать, где задержался Иозеф, чтобы перепроверить употребление нового или измененного термина, который они использовали в своих дискуссиях, но редко встречали в напечатанном виде: абреакция – перенос в сознание материала, находившегося в подавленном состоянии в подсознании; аффект – чувственное выражение идеи или умственного представления; катарсис – форма психотерапии, переносящая подавленный травматический материал из подсознания в сознание; либидо – энергия инстинкта.

Йозеф поднял глаза, не скрывая удовлетворения.

– Да, Зиг, ты изложил суть в настолько близких к науке терминах, насколько мы можем это сделать в настоящее время. Ты здесь справедливо утверждаешь: «Некоторые воспоминания этиологического значения, относящиеся к прошлому пятнадцати–двадцатипятилетней давности, удивительно сохраняются и обладают примечательной силой возбуждения, и когда они восстанавливаются, то действуют с силой аффекта, свойственного новому переживанию».

Он хлопнул рукой по рукописи Зигмунда утвердительным жестом.

– Истерики страдают, как ты говоришь, в основном от воспоминаний. Ты документировал ненавязчиво, как и почему наша психотерапевтическая процедура обладает лечебным эффектом. – Покопавшись в рукописи, он нашел нужное место и громко прочитал: – «Это прекращает воздействие идеи, которая находилась в подсознании, создавая возможность подавленному аффекту высвободиться через речь». Я одобряю это заявление.

Он встал, прошелся по затененной части комнаты.

– Однако я не могу согласиться с твоей теорией принципа постоянства, пока ты не докажешь, как нажатием кнопки можно вызвать соматическое высвобождение энергии. Каждый невролог в Европе потребует от нас доказательств.

Зигмунд был разочарован, но старался скрыть это от Йозефа. Он взял рукопись и сказал с безразличным видом:

– Очень хорошо, Йозеф, я вычеркну эти параграфы. Брейер сел в кресло.

– Прекрасно! Итак, можно отдавать для публикации.

– Берлинский «Неврологический журнал» согласился поместить статью в выпусках первого и пятнадцатого января. Я говорил также с издателем венского «Медицинского журнала»; он не возражает против опубликования после появления статьи в Берлине. Он назвал конец января.

– Очень хорошо. А пока ты занимаешься этим делом, почему бы не апробировать материал на лекции в Венском медицинском клубе?

Зигмунд подошел к Брейеру и обнял его.

– Дорогой друг, это один из самых счастливых моментов в моей короткой, но бурной медицинской карьере. Спасибо.

В день Нового года, мысленно обозревая достигнутое за двенадцать месяцев, он с сожалением заметил, что для подсчета достижений хватит пальцев одной руки. Но 1893 год втянул его в круговорот работы. По предложению Йозефа Брейера Зигмунд подготовил вариант лекции, намеченной на одиннадцатое января в Венском медицинском клубе; затем завершил перевод заново просмотренных «Уроков» Шарко, которые были опубликованы в виде серии в солидных немецких медицинских журналах; закончил работу над окончательным вариантом статьи «Некоторые моменты в сравнительном изучении паралича органического и истерического происхождения», которую он согласился написать для «Архивов неврологии» Шарко, когда еще был в Париже; написал исследование для серии публикаций доктора Кассовица о двустороннем церебральном детском параличе.

Опубликование в Берлине и Вене предварительного сообщения о роли подсознания при приступах истерии не вызвало ни критических оценок, ни комментариев. Его выступление в Медицинском клубе собрало большую аудиторию скорее по той причине, что в приглашении фигурировало имя Брейера, а не потому, что лекцию читал именно он; и никто из врачей не выступил с замечаниями. Единственный отклик был вызван активностью корреспондента «Винер Медицинише Прессе», который, увидев, что Фрейд пользуется записями, застенографировал лекцию и поместил ее текст в газете.

К собственному изумлению, Зигмунд обнаружил, что не был расстроен отсутствием интереса к лекции. Его удивляло отношение Брейера; казалось, что тот почувствовал некоторое облегчение, в связи с тем что никто не собирается оспаривать его позицию. Зигмунд мягко пожурил его по этому поводу.

– Йозеф, вроде бы не в твоих правилах отрицательно относиться к хорошо сделанной работе. Кроме того…– Он помолчал, а затем решился: – Я настроился написать книгу об исследованных нами случаях; лишь представив все доказательства, мы сможем обосновать наши тезисы.

Йозеф неодобрительно взглянул на него, обошел вокруг полированного стола библиотеки и встал спиной к бронзовой окантовке, удерживавшей на месте медицинские справочники.

– Нет и нет. Это было бы нарушением медицинской этики. Пациенты, отдавшие себя в наши руки, должны быть защищены.

– Они и будут защищены, дорогой Йозеф. Мы изменим имена и внешнее описание. Мы представим только медицинские показания. Я напишу для тебя об одном–двух случаях, может быть, о фрау Эмми и мисс Люси Рейнолдс; ты увидишь, как можно полно изложить медицинский материал, не выдавая пациента.

Йозеф не поддавался уговорам. Зигмунд старался не быть назойливым с книгой, хотя он уже придумал название: «Этюды по истерии». Он сказал Марте:

– Подожду подходящего момента, возможно, когда появятся благожелательные отклики на наше сообщение.

Захватывающим аспектом его исследований стали симптомы сексуального происхождения, свойственные почти всем его пациентам, которые он назвал «неврозом беспокойства». Ни характер, ни темперамент Зигмунда не облегчали для него задачу признать такое происхождение. В контактах с первыми пациентами такая связь не привлекла его внимания, несмотря на намеки Брейера, Шарко и Хробака. Если бы его внимание было привлечено непосредственно к таким симптомам, он опроверг бы их. Когда же свидетельства накапливались, сначала при работе с десятью, затем с двадцатью, далее с тридцатью пациентами, становилось все более трудным не признать сексуальную этиологию истерии, укрытую глубоко в подсознании. Сперва он был захвачен врасплох, затем изумлен и, наконец, шокирован; в один момент откровения – взвинчен: по природе он не был сексуально одержимым, не принадлежал к тем, кто думает, будто жизнь начинается и кончается в эрогенных зонах. Откровенно говоря, он противился мысли о преимущественно сексуальной природе человека и ее влиянии на эмоциональное, нервное и душевное здоровье. Однако некоторое время спустя он был вынужден признать, что факты буквально преследуют его. Он был бы никчемным врачом, если бы игнорировал симптомы по мере их появления.

В старом городе, где люди хорошо знают друг друга, быстро распространяются сведения, что такой–то врач обладает острым взглядом или подходом, помогает больным, от которых отказываются другие врачи, опустившие руки и признавшие свое поражение. Большинство больных, робко и почти скрытно приходивших к нему, являли собой случаи от скорбных до трагических: затяжной невроз, делавший невозможным нормальную жизнь из–за травм, причиненных в детстве, ущемленная сексуальность попадала как зерно на благодатную для нее почву врожденной склонности к неврастении.

Мужчины приходили первыми – одни молодые, другие среднего возраста, страдавшие подавленностью, слабостью, мигренями, дрожанием рук, неспособностью сосредоточиться на работе, длительное время занимавшиеся онанизмом, импотенты, практикующие прерванное сношение. Затем пошли женщины: замужние, мужья которых не обеспечивали им полноценную половую жизнь; фригидные, с трудом переносившие половой акт. Зигмунд заносил в свои записи: «Никакая неврастения или аналогичный невроз не существуют без нарушения сексуальной функции».

То и дело приходилось наталкиваться на трудности. Привлекательный тридцатилетний адвокат с пшеничными усами с вызывающим видом вошел в приемную, а затем скороговоркой рассказал, что из–за отсутствия аппетита он потерял двадцать фунтов веса, страдал меланхолией и, как установил Зигмунд, головными болями психического происхождения. Не может ли доктор помочь ему? У него один ребенок, его жена заболела после родов, неприятности начались вскоре после этого.

– Помешала ли болезнь вашей жены половым сношениям с ней?

Адвокат водил носком ботинка по рисунку ковра.

– Нет.

– Нормальные половые сношения?

– Да… Ну, почти. Я извлекал до… Моя жена не может иметь второго ребенка, пока не поправится. – Затем, как бы защищаясь: – Разве здесь что–то неверно?

Зигмунд ответил суровым профессиональным тоном:

– Физически да. Это причина вашего недомогания. Адвокат уставился на него с недоверием:

– Как это может быть?

– Природа распорядилась так, чтобы мужская сперма выливалась во влагалище. Таково здоровое завершение нормального акта. Когда вы прерываете сношение до семяизвержения, вы наносите сильный удар по нервной системе. Это ведь неестественно. Это создает то, что мы называем сексуально вредным сдвигом. Были ли у вас нынешние симптомы до того, как вы стали прибегать к прерванному сношению?

– Не было. Я был здоровым и крепким.

– Нет ли здесь религиозной проблемы? Пробовали ли вы презервативы?

– Эти неуклюжие тяжелые резинки вызывают у меня отвращение.

– Знает ли ваша жена о спринцевании?

– Она считает его слишком ненадежным.

– Тогда ваша задача вылечить вашу жену, именно в этом секрет и вашего выздоровления.

Зигмунду встречались десятки случаев с похожими симптомами. С некоторыми мужьями приходилось упорно дискутировать, пытаясь добраться до первопричины. Мужчины считали неприличным исповедоваться о своих интимных отношениях с женами даже врачу, от которого ждут помощи. Но приват–доцент Зигмунд Фрейд разработал ненавязчивую и тонкую методику, убеждая скрытных пациентов не прятать истину. По мере накопления фактов он понял, как широко применяется из–за религиозных ограничений и страха перед зачатием супружеский онанизм. Ему стало казаться, что не страдают от прерванного сношения в браках лишь мужчины, содержащие любовниц или пользующиеся услугами венских проституток.

Не лучше обстояло дело и с женами. Однажды к нему пришла молодая мать с жалобами на неясные страхи и боль в груди. Она любила своего мужа. Когда он был в отъезде, она чувствовала себя прекрасно. Супруги не хотели больше детей, прибегали к прерванному сношению, и жена все время боялась, что муж может допустить оплошность.

– Фрау Бакер, доводит ли вас муж до оргазма, прежде чем прерывает сношение?

Она уставилась на него, бледная от смущения:

– Господин доктор, разве это приличный медицинский вопрос?

– Да, ибо он касается состояния вашей нервной системы. Позвольте, я объясню: внимательные мужья стараются делать так, чтобы и жена получила удовлетворение. Видите ли, фрау Бакер, когда обрывается половое сношение, жена, подведенная к оргазму, испытывает такой же серьезный нервный шок, как и ее муж. Если ваш муж будет приносить вам удовлетворение, вы не будете страдать от недомоганий, которые мучают вас.

Фрау Бакер бросила на него свирепый проницательный взгляд.

– Но если мой муж будет так тянуть, то не возрастет ли опасность, что он вовремя не извлечет?

– Может быть.

– Лечение, которое вы описываете, может оказаться хуже болезни.

– Тогда позвольте мне заверить вас с позиции врача: физически у вас нет никаких нарушений. Неопределенные страхи, вспышки боли в груди – проявление вашей обеспокоенности, результат нервного расстройства. Как только вы возобновите нормальные половые отношения с мужем, ваши симптомы исчезнут…

– …И их заменит тошнота по утрам. – Она сдержанно улыбнулась, поблагодарила доктора и ушла.

Приходили молодые холостяки, некоторые моложе двадцати, а также незамужние женщины с различными неврозами, зачастую вызванными онанизмом. Сначала Зигмунд столкнулся с тем, что пациенты старательно скрывали свой порок, поскольку в детстве им крепко вбивали в сознание, что рукоблудие – самый страшный из грехов, ведущий к потере зрения и идиотизму. Однако затем стало ясно, что онанизм, если им не увлекаться чрезмерно, наносит меньший ущерб, чем сопутствующее чувство вины, которое вызывает ипохондрию, самопорицание, навязчивое копание в душе. Зигмунд пришел к выводу, что невроз не появляется у мальчиков и молодых людей, соблазненных более зрелыми женщинами.

Требовались недели и месяцы исследований, прежде чем удавалось подвести пациента к причинам, вызвавшим расстройство. Так, с большим трудом он выяснил, почему молодая женщина страдала мучительной ипохондрией со времени половой зрелости. Она стала жертвой сексуального насилия в восьмилетнем возрасте. Причиной истерии склонного к самоубийству молодого человека было рукоблудие, которому научил его школьный друг. Зигмунд изменил подход к пациентам; он не довольствовался внушением с целью удалить воспоминание о неприятных событиях в прошлом. Поскольку теперь он проникал глубже в подсознание и работал в более широком плане, то считал прежнюю терапию фрагментарной, приносящей лишь поверхностные эффекты. Как врач, он повышал свой профессиональный уровень, менял подход к пациентам и предъявлял к себе все более высокие требования. Отныне он был полон решимости добраться до истоков заболевания и найти общий закон, объясняющий нарушения психики. Пока же, не достигнув большего понимания, он был вынужден, естественно, сосредоточиться на профилактике. Стараясь уберечь пациента от новых приступов, он добивался переноса подавленных идей из подсознания в сознание и объяснял всеми доступными ему средствами, что пациент не должен чувствовать вины или страха из–за чего–то плохого, имевшего место в прошлом. Он поднимал целину, пытаясь лечить неврастенические сексуальные явления. В отличие от случаев истерии, где он добился ощутимых результатов, в этой области, как он отмечал в текущих записях, «редко и только косвенно» мог влиять «на душевные последствия невроза обеспокоенности». Случаи, ставившие его в тупик, относились к мужчинам, которым не нравились вообще женщины, и они не могли побороть физического отвращения при мысли о половом сношении с ними. Какой же могла быть психическая причина гомосексуализма?

Самыми трагическими были те случаи, когда к нему приводили пациента слишком поздно, уже с признаками паранойи. Так случилось с молодой женщиной, жившей с братом и старшей сестрой в хороших домашних условиях. У нее развилась мания преследования, она слышала голоса, ей казалось, что соседи говорят за ее спиной, будто ее совратил знакомый, в прошлом снимавший у них комнату. В течение недель она постоянно думала, что видит и слышит, как люди на улице судачат, будто она живет надеждой, что квартирант вернется, будто она плохая женщина. Затем ее рассудок светлел, она осознавала, что ее подозрения беспочвенны и что у нее нормальное здоровье… до следующего приступа.

Йозеф Брейер узнал о ее случае от коллеги и посоветовал направить ее к доктору Фрейду. Зигмунд попытался проникнуть в ее прошлое с ловкостью Бильрота, вскрывающего нарыв. Квартирант жил в семье целый год. Потом отправился путешествовать, через полгода вернулся на короткий срок, а затем отбыл навсегда. Обе сестры говорили о том, как было приятно видеть его в доме.

В чем же дело? Зигмунд подозревал, что болезнь возникла на сексуальной почве. Позже он узнал правду, но не от пациентки, а от ее старшей сестры. Однажды утром младшая сестра убирала комнату, когда молодой мужчина находился еще в постели. Он позвал девушку, и та, ничего не подозревая, подошла к нему. Мужчина отбросил одеяло, взял ее руку и положил ее на свой возбужденный пенис. Девушка на какой–то момент оцепенела, а затем убежала. Вскоре после этого мужчина исчез навсегда. Позднее девушка рассказала старшей сестре об инциденте, расценив его как «попытку создать для нее осложнения». Когда она заболела и старшая сестра пыталась обсудить с ней «сцену соблазна», младшая категорически отрицала случившееся и свой рассказ об этом.

Ныне, когда перед ним был явный случай сексуального сдвига, вызвавшего заболевание, Зигмунд полагал, что сможет помочь: слышавшиеся ей при галлюцинациях голоса соседей, будто она плохая женщина, были, по всей вероятности, дальним следствием ее возбуждения, когда мужской член оказался в ее руке, и чувства вины, вылившегося в самобичевание. Поскольку она не могла переносить этого чувства, то переложила его на внешний источник – на соседей.

Нужно было удалить не столько память о самом инциденте – Зигмунд сомневался, сможет ли он полностью устранить травмирующее воспоминание, – сколько чувство вины, запавшее в ее подсознательную память. Если бы он смог вернуть сознание девушки к первоначально случившемуся и доказать ей, что ее реакция была нормальной, то тогда исчезли бы самоупреки, исчезло бы и представление о преследовании со стороны соседей. У нее появился бы шанс для нормальной жизни, а при благоприятных обстоятельствах и для брака.

Он потерпел поражение. Несколько раз он вводил девушку в состояние полугипноза, побуждая рассказать о молодом квартиросъемщике. Она откровенно говорила обо всем добром, что оставалось в ее памяти, но, когда он попытался наводящими вопросами подвести ее к травмировавшей сцене, она кричала:

– Нет! Ничего приводящего в смущение не было! Нечего рассказывать. Он хороший молодой человек, в хороших отношениях с нашей семьей…

После второй такой вспышки она послала письмо доктору Фрейду с отказом от его услуг, потому что его вопросы выводят ее из равновесия. Во второй половине дня Зигмунд сидел в своем кабинете, письмо лежало перед ним, его руки на столе как бы обхватывали записку. Он был огорчен; пациентка возвела такую высокую стену против воспоминания о происшедшем, что преодолеть ее стало невозможно. Было слишком поздно, чтобы добраться до травмы в подсознании и нейтрализовать ее.

Он тяжело вздохнул, покачал головой, выкрутил фитиль в лампе, наполнив кабинет теплым светом, и взялся за последний вариант рукописи о неврозах.

Просматривая свои записи, сделанные с октября за период напряженной работы, он радовался тому, что число неудач было меньше случаев успешной помощи пациентам. Поскольку расширялись его знания и оттачивались терапевтические инструменты, можно было надеяться, что он сумеет справиться с симптомами, ставившими его ранее в тупик. Весной появилось множество пациентов; каждый случай давал все больше свидетельств, что главное проявление невроза, как бы оно ни маскировалось, вызывалось беспокойством, а невроз беспокойства возникал вследствие подавления. Он думал более раскованно с пером в руке, чем во время прогулок по улицам Вены. Наверху страницы Зигмунд вывел: «Проблемы».

Формулирование проблем в той же мере важно, как их решение. «Не жди, когда проблема придет к тебе, – заметил он, – она может появиться в неудобное и неприятное время. Веди поиски сам, будь агрессивен, работай с загадочным, неподатливым материалом на своих условиях».

Робость была ни к чему. Вильгельм Флис писал ему из Берлина: «Дерзай импровизировать! Не бойся выходить в мыслях за рамки уже известного или угадываемого!» Зигмунд решил для себя: «Вильгельм прав; невозможно идти вперед без людей, осмеливающихся думать о новом, прежде чем они в состоянии объяснить это новое».

Существует ли такая вещь, как врожденная, наследственная слабость сексуальной функции или ее нарушение? Или же это приобретается в молодые годы под влиянием внешних обстоятельств? Не является ли наследственность всего лишь умножающим фактором? Какова этиология повторяющейся депрессии? Не имеет ли она видимой сексуальной основы?





Читайте также:
Пример оформления методической разработки: Методическая разработка - разновидность учебно-методического издания в помощь...
Аффирмации для сектора семьи: Я создаю прекрасный счастливый мир для себя и своей семьи...
Эталон единицы силы электрического тока: Эталон – это средство измерения, обеспечивающее воспроизведение и хранение...
Основные понятия туризма: Это специалист в отрасли туризма, который занимается...


Вам нужно быстро и легко написать вашу работу? Тогда вам сюда...

Поиск по сайту

©2015-2021 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2016-02-12 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту:

Мы поможем в написании ваших работ! Мы поможем в написании ваших работ! Мы поможем в написании ваших работ!
Обратная связь
0.033 с.