Книга девятая: «Не лицезрел счастливого смертного» 3 глава




Он сидел в библиотеке Йозефа до тех пор, пока не дождался хозяина. К его изумлению, Йозеф был, как ребенок, в восторге от похвалы Жане.

– Превосходно, Зиг. Пьер Жане скоро станет самым лучшим неврологом Франции. Его поддержка может иметь решающее значение, когда речь идет о таких спорных тезисах, как наши.

Слово «наши» вызвало у Зигмунда улыбку. Дважды после опубликования сообщения Йозеф употребил в разговоре слово «твое».

– Йозеф, теперь, когда мы убедились, что стоим на правильном пути, почему бы нам не выступить с самой книгой? Мы можем убедить медиков, лишь представив наши отчеты, они подтверждают правильность нашей теории.

– Да, Зиг, думаю, что время пришло. Почему бы не описать наши основные случаи? А я погляжу, как они будут смотреться. Помни: осторожность прежде всего; мы должны защитить наших пациентов. Я никогда не допущу, чтобы кто–то подозревал, что моя Анна О. есть на самом деле Берта Паппенгейм…

В августе неожиданно умер профессор Жан–Мартен Шарко. Зигмунд написал статью, воздающую должное покойному, и опубликовал ее в венском «Медицинском журнале». Статью благосклонно приняли в немецких и французских медицинских кругах.

Леса вокруг Рейхенау были густыми и прохладными. Зигмунд научил детей различать грибы и находить их в потаенных местах. Был установлен приз тому, кто соберет больше всех. После раннего ужина он читал им сказки Ганса Христиана Андерсена или братьев Гримм, играл в скороговорки: «На дворе трава, на траве дрова». Перед сном он читал с ними молитву, и даже пятнадцатимесячный Эрнст храбро сражался со словами этой молитвы.

Время его пребывания в городе зависело от числа посетителей, ожидавших в неврологическом отделении Института Кассовица. В знойные дни в его приемной не появлялись больные неврозом, и Зигмунд с иронией говорил:

– В палящую жару горы, леса и холодные голубые озера делают для них больше, чем я.

Но всегда останутся больные дети и матери, глаза которых наполнены болью. Многие приходили к нему по рекомендациям других врачей, отделений Городской больницы, некоторые, чьи дети страдали заторможенным развитием или тревожными отклонениями, – из самого института. Он гордился тем, что его считали хорошим детским неврологом, и в то же время его постоянно мучила мысль, что в медицинской науке так мало приносящего ощутимую помощь.

Они возвратились в Вену в первые прохладные дни октября. Зигмунда ожидало множество пациентов: близкий к фригидности молодой муж, страдающий воспалением толстого кишечника; молодая жена, так страшившаяся иметь ребенка, что с наступлением ночи у нее возникала истерическая тревога; тридцатипятилетняя женщина, смертельно боявшаяся пойти в лавку без сопровождения. Несколько месяцев назад она зашла в магазин, где двое продавцов, как ей показалось, иронизировали над ее одеждой; оскорбление было тем более велико, что один из продавцов показался ей привлекательным. Она выбежала в страхе из магазина. Зондирующие вопросы Зигмунда позволили установить, что пациентка была хорошо и со вкусом одета. Следовательно, за ее восприятием случившегося скрывалось более серьезное воспоминание. Ему удалось вернуть пациентку ко времени, когда ей было восемь лет. Однажды ей пришлось одной пойти в лавку сладостей. Хозяин лавки пощупал через платье ее половые органы. Испуганная, она убежала, но спустя неделю пришла вновь. Хозяин, воспринявший ее возвращение как знак согласия, долго гладил ее клитор. Подавленное воспоминание вернулось в виде острой тревоги. Было ли причиной ее расстройства обращение с ней хозяина? Нет, она призналась после нескольких сеансов, что причиной было ее возвращение в лавку и чувство вины по поводу желания, чтобы хозяин вновь погладил ее. Она боится сейчас ходить в магазин одна не потому, что продавцы станут иронизировать над ее одеждой, а из–за опасения, что у нее может появиться желание, чтобы нравящийся ей продавец погладил ее. Чувство вины и страха вызвало обеспокоенность.

Из университета к нему направили студента–медика; по его рассказам, он изнасиловал свою сестру, убил двоюродного брата и поджег родительский дом. После беглой проверки Зигмунд узнал, что двоюродный брат жив и здоров, дом цел, сестра не обесчещена. Он искал действительную причину, породившую сокрушающее чувство вины, и обнаружил ее в привычке к рукоблудию. Почему молодой человек был так поражен этим мелким грехом, что стремится заменить его публичным признанием в кровосмесительстве и убийстве? Доктор откровенно не мог сказать, но полагал, что ему известно средство излечения.

– Найдите себе женщину, с которой вы можете иметь нормальные половые отношения, даже если вам придется пожертвовать деньгами, которые вы тратите сейчас на питание. Вы можете позволить себе потерять десять – двенадцать килограммов веса – их не сложно восстановить, – но не ваше нормальное психическое состояние.

Он писал Флису: «Пациенты уходят под сильным впечатлением и убежденные, восклицая: «Никто меня никогда об этом не спрашивал!»

Большинство врачей знали или подозревали, что у части их пациентов болезни вызваны сексуальными проблемами. Но говорить об этом запрещалось; приват–доцент доктор Зигмунд Фрейд первый направил луч света в темный угол. Его успеху способствовало то, что его приемная обеспечивала полную скрытность, обследуемый не встречался ни с горничной, ни с членами семьи, ни с другими пациентами. Строгая, почти монашеская суровость консультационной комнаты развязывала языки больным, когда требовалось копнуть глубже в неизведанную память. Доктор Зигмунд Фрейд обладал подходящим темпераментом для деликатных признаний: степенный, рассудительный, заботливый, собранный, беспристрастный, добрый семьянин, типичный буржуа, порядочный, щепетильный в вопросах морали, сдержанный, способный самым щекотливым откровениям придать выдержанный научный стиль. Он садился напротив пациента в традиционной для венского врача одежде: темный пиджак, облегающий жилет с золотой цепочкой часов, белая сорочка, темный галстук. Слегка седеющие шевелюра и борода, бесстрастные темные глаза создавали ощущение доверия к его методам и мотивам.

Из Нью–Йорка пришло пространное письмо от Эли Бернейса. Он обосновался на торговой бирже, его доходы росли. К письму был приложен чек на имя сестры Зигмунда Паули для оплаты ее поездки с его дочерьми в Нью–Йорк. Паули пришла к ужину и привела с собой восьмилетнюю Юдифь Бернейс. Паули спросила, могла бы она поговорить с братом. Он отвел ее в свой рабочий кабинет.

– Зиги, я не хочу беседовать с мамой и папой без твоего совета. Мне хотелось бы навсегда остаться в Нью–Йорке.

Зигмунд вглядывался в лицо сестры. Она не слыла красавицей, но и не была лишена приятности, а как девушка, как человек могла составить хорошую компанию. Не за горами было ее тридцатилетие, а она оставалась незамужней.

– Ты несчастна, Паули?

– Нет, не несчастна. – Выражение ее лица оставалось спокойным. – Просто… я не сделала всего. Мне следовало бы уже быть замужем и иметь двоих детей, но здесь просто нет шансов. Хорошо Розе, у нее куча поклонников, и она может выйти замуж в любой момент, когда захочет. Но Вена, кажется, обошла меня.

– Какие же венцы глупые! Паули пожала плечами.

– Я не хочу оставаться старой девой. Эли пишет, что одинокие мужчины съезжаются в Нью–Йорк со всего света и сразу начинают искать себе жену. Мне бы хотелось попытать свое счастье.

Зигмунд обнял сестру за плечи.

– В таком случае ты можешь задержаться там так долго, как нужно. Я буду посылать тебе деньги на расходы каждый месяц, чтобы ты была независима.

Паули поцеловала его.

– И ты скажешь маме и папе, не так ли?

– Скажу. Но не сразу. Я потихоньку их подготовлю, пока ты там. Таким образом, ты сможешь вернуться, если пожелаешь, а если выйдешь замуж, тогда станет ясно, что ты будешь жить там.

Вскоре в его распоряжении оказались описания сотни случаев невроза обеспокоенности, Собранные воедино и документированные. Не все случаи были четко выраженными; иногда пациент являлся с жалобами на десятки недомоганий, не имевших видимых связей с сексуальными проблемами. Зигмунд добросовестно их записывал, даже если они вроде бы подрывали его гипотезу. Его поставил в тупик сорокадвухлетний мужчина, имевший трех детей в возрасте семнадцати, шестнадцати и тринадцати лет. Этот мужчина в течение десяти лет прибегал к прерванному сношению и не испытывал неприятных последствий, но шесть лет назад, когда умирал его отец, с ним случился острый приступ тревоги, породивший представление, будто у него рак языка, больное сердце, агорафобия[11] и диспепсия. Пациент не переставая твердил:

– Когда умер мой отец, я вдруг понял, что теперь очередь за мной. Сейчас я только отец и больше не сын; скоро сыновья будут оплакивать меня. Я никогда не думал о смерти до кончины отца, теперь я постоянно думаю о ней.

– Каждый человек страшится смерти, – рассуждал Зигмунд, – с незапамятных времен она тревожила человека. Даже в нашем умудренном обществе страх перед смертью неизменно присутствует. Так что совершенно нормально, что вы страшитесь ее. Но ненормальны ваши страхи по поводу рака и болезни сердца, вот отзывы специалистов, к которым я вас направлял. Ваши язык и сердце в отличном состоянии. Осмотрев вас, могу сказать, что впереди у вас долгая жизнь. Вы знаете, что такое ипохондрия?…

Он не мог определить, приходят ли к нему больные в соответствии с каким–то циклом, или же он приобрел проницательность, позволяющую ему ставить более глубокие диагнозы и видеть у пациентов то, что ранее не распознавал, учитывать соображения, казавшиеся несколько месяцев назад несущественными. Подобно тому, как при раскопках возрождалась Троя, он получил способность выявлять происходившее ранее. Он выполнил предписание профессора Шарко стать «видящим». Ежедневно он принимал по восемь пациентов с неврозами. Поскольку каждому пациенту требовался час, а также время, чтобы они разошлись, не встречаясь друг с другом, ему пришлось отказаться от нескольких часов работы в Институте Кассовица и передать их доктору Оскару Рие и его свояку доктору Людвигу Розенштейну.

Новое открытие он назвал оборонительным нейропсихозом, определив его в своих записях как благоприобретенную истерию. При разборе имевшихся в его распоряжении случаев он обратил внимание, что такая «оборона» возникает, когда в сознании пациента происходит нечто несовместимое с его остальным «я». Названное им актом защиты заключалось в стремлении изгнать из памяти неприятные мысли. В целях самозащиты «я» объявляет такие мысли несуществующими или же превращает раздражающую мысль в слабую, которая уже не тревожит, ослабляя тем самым вредное воздействие раздражения, совокупность возбуждения или энергии, которыми нагружены эти мысли. В свете принципа постоянства эта нервная энергия, психическое возбуждение, отобранные от нежелательной мысли, прилагались в ином направлении, получали выход в иной концепции, по иному каналу.

Страдающие истерией, трансформируя свое возбуждение в соматический приступ, прибегают к процессу, который он назвал конверсией. У таких пациентов, мужчин и женщин, подавленные мысли не изгоняются, как рассказывали ему женщины–пациентки, а принимают иную форму: отбрасываемая мысль заменяется другой, совместимой с их «я». Таким образом возникает навязчивость, некая фобия. Такой вид защиты, не осознанный в своем становлении, дает возможность пациенту оплачивать свои долги, иногда с ростовщическим процентом. Пациент никоим образом не отдает себе отчета в том, что навязчивая мысль, или фобия, заменяет первоначальную неприятную ему мысль, которая уходит в подсознание и остается активной до тех пор, пока не рассеется или не истощится первоначальный травмирующий материал!

Как и в отношении случаев, связанных с обеспокоенностью, первоначальная подавленная и превратившаяся в навязчивую мысль идея была почти всегда сексуального происхождения; имевшиеся в его распоряжении случаи делали такое заключение неизбежным.

Двадцатилетняя женщина страдала странным расстройством – любое преступление, о котором она узнавала по утрам из «Нойе Фрайе Прессе», приписывала затем себе: если в Пратере было совершено убийство, то именно она заколола жертву; если произошла кража в лавке, то именно она украла драгоценности; если кто–то поджег дом, то поджигателем опять была она. Она считала себя морально обязанной признаться в преступлении. Когда ей говорили, что она этого сделать не могла, поскольку многие знали, что в момент убийства, кражи, поджога она находилась дома, женщина соглашалась, но на следующее утро вновь оговаривала себя.

Зигмунд осторожно прикоснулся ко лбу молодой женщины, попросил ее сосредоточиться на событии или лице, которые придут ей на ум. Было трудно добиться сотрудничества с ее стороны, но ее семья проявляла настойчивость. Зигмунд терпеливо шел к разгадке; через несколько недель она призналась, что женщина старше возрастом склонила ее к совместному рукоблудию и на этой почве у нее возникло нервное расстройство. Она не осмеливалась рассказать кому–либо, считая это греховным и безнравственным. В качестве защиты ощущение вины подменилось самоистязанием; итак, теперь можно было признаваться каждый день в злодеяниях… изливая психическую энергию в фальшивых самообвинениях.

Одновременно он занимался лечением молодой женщины, выросшей в обстановке строгих нравов. Ее убедили в том, что все касающееся пола грязное и плохое, и она решила не выходить замуж. У нее развилась фобия в виде психического страха, что она не сможет побороть желания помочиться и нальет в штаны; эта фобия стала настолько сильной, что она не осмеливалась выходить из дома, посещать магазин, театр и любое общественное место. Она чувствовала себя в безопасности только дома, в двух шагах от туалета, выбрав себе участь вечной затворницы.

Зигмунд направил ее к урологу. Тот не нашел каких–либо нарушений в почках, мочевом пузыре, мочеиспускательных каналах и половых органах. Зигмунд решил, что ее страх был защитой, подменившей неприемлемую идею или событие.

Но как выяснить это? Применение метода свободной ассоциации в течение нескольких недель не привело к успеху. Сам он не мог найти ключевую мысль. Легкий нажим на лоб женщины также не помог появлению каких–либо существенных данных. Она же утверждала, что скорее покончит с собой, чем станет обсуждать что–либо связанное с сексуальностью.

Терпение оправдало себя. В конце концов, с губ женщины слетела глубоко скрывавшаяся истина. Она была на концерте в зале Музыкального общества и увидела чуть поодаль мужчину, который ей нравился и вопреки ее желанию возбуждал ее. Она стала фантазировать, вообразив себя женой, сидящей вместе с ним на концерте. Внезапно она почувствовала сильное сексуальное влечение и тут же неудержимый позыв помочиться. Ей пришлось пробраться через ряд сидящих и рвануться по проходу в женский туалет, где она обнаружила, что слегка намочила свои трусики. В последующие дни ее охватило чувство вины, граничащее с отвращением; она решила не думать больше никогда об этом мужчине. Тем не менее, у нее начались эротические грезы, сосредоточенные на нем, а иногда на других мужчинах, нравившихся ей, и всегда сопровождавшиеся позывами к мочеиспусканию.

Как врач Зигмунд должен был выполнить троякую задачу: выявить психические позывы к мочеиспусканию; связать эти позывы с сексуальной природой женщины, убедить молодую женщину, что ошибаются те, кто настроил ее против любви, что сексуальные отношения между людьми, испытывающими тягу друг к другу, особенно в условиях безопасности и эмоционального благополучия, обеспечиваемых браком, представляют собой созидательный акт содержательного и длительного удовлетворения.

Процесс оказался трудоемким, капли воды просачивались через окаменевшие наслоения, которые надлежало растворить часто повторяемыми словами, фразами, предложениями, пробить песчинками логики. Зигмунду пришлось сочетать исполинское терпение с серьезным выражением лица и манерами учителя, убеждая ее в правильности, чистоте и жизненности своей философии. Затем пациентка встретила молодого человека, восхитившего ее и ее семью, были намечены планы свадьбы… Пациентка радостно объявила, что излечилась.

Следующий случай относился к женщине, бывшей замужем пять лет и имевшей ребенка: «Была счастливой в браке, господин доктор, всякий согласится с этим». В последние полтора года она испытывала навязчивое желание выброситься из окна или прыгнуть с балкона своего дома. Импульс был настолько мощным, что ей пришлось запереть балконную дверь, а доступ к окнам преградить стульями. Когда она входила в кухню и видела острый нож, в нее вселялась мысль, что она заколет им своего ребенка. Ее одолевала безумная мысль, что она может совершить самоубийство и оставить ребенка сиротой или же убить его.

– Господин доктор, что со мной?

– Фрау Олер, ответ один – вы несчастны. Ни у одного молодого счастливого человека не может появиться мысль выброситься из окна или убить собственного ребенка.

– Но почему я несчастна?

– Как профессионал, могу предположить, фрау Олер, что вы несчастны в браке. Будем честны как врач и пациент: что неладно в вашем супружестве, если вы хотите уничтожить и себя и плод вашего союза? Ложитесь, будьте добры, на кушетку. Пожалуйста, скажите, что приходит вам на ум? Старайтесь не подвергать цензуре ваши видения и мысли.

Воцарилось длительное молчание; затем фрау Олер прошептала: «Ощущение, что… предмет… засовывают… мне под юбку».

– Вы, конечно, знаете, какой предмет?

– …Да.

– Тогда расскажите, пожалуйста, о вашем браке. Молодая женщина залилась слезами. Она всхлипывала:

– Я почти никогда не имела половых сношений с мужем. Он не хочет меня. Когда он пытался несколько раз осуществить соитие, то не мог кончить. Так продолжается уже три года после рождения ребенка. Но почему все это вызывает в моей голове мысль о самоубийстве, ведь я не чувственная и не страдаю от того, что отсутствуют супружеские сношения?

– У вас не бывает эротических фантазий, когда вы видите других мужчин, которых высоко ставите, или находитесь вместе с ними?

– …Да… Эротические мысли… это когда я чувствую, что… нечто засовывают под мою юбку. Меня охватывает чувство стыда, и я думаю, что меня следует наказать, что я должна умереть…

– Фрау Олер, я не был бы настоящим врачом, если бы не признал, что вы стоите перед серьезной проблемой. Я осознаю, что развод невозможен для лиц вашей веры. Вы должны найти пути к тому, чтобы ваш муж чаще и с большим успехом осуществлял половой акт. Я бессилен вам помочь. Однако я могу и должен помочь вам освободиться от навязчивой мысли о самоубийстве и убийстве ребенка. Ваш мозг ввел эту навязчивую мысль, подменив то, что вы считаете более порицаемым грехом, – эротические чувства к мужчинам. Вы должны избавиться от представления, будто вам не нужны супружеские сношения. Если вы открыто признаете, что у вас есть сильная сексуальная потребность, остающаяся неудовлетворенной, и что это вовсе не грех, за который вас следует порицать или объявлять вам общественный бойкот, то тогда вы освободитесь от навязчивой мысли, которая подрывает ваше душевное спокойствие.

– Думаю, что понимаю… по крайней мере немного. Вы говорите, что, когда у меня появляется эротическое желание в отношении других мужчин, мне не следует считать себя развратной… или думать, что меня надо наказать, а это вызывает желание выброситься в окно или заколоть ребенка. Все, что я должна помнить, – это то, что мое эротическое чувство нормально и я должна найти средства помочь мужу любить меня.

– Да, фрау Олер, именно это я говорю. От вас зависит держать такие мысли в вашем сознании…

С другой пациенткой он потерпел полное фиаско. Это была молодая девушка, влюбившаяся в мужчину, который, как она полагала, отвечал ей взаимностью. Однако истина была в том, что он приходил в ее дом с иными целями. Узнав об этом, девушка расстроилась, впала в депрессию, заболела. В день, когда собиралась вся семья, она убедила себя в том, что на встрече будет и молодой человек, он явится, чтобы повидаться с ней. Так она и сказала своим родственникам. Она ждала весь день и к ночи стала жертвой того, что Зигмунд назвал «состоянием галлюцинаторного смешения»: она уверовала, что мужчина пришел, она слышала, как он шел по саду и пел, она бросилась в ночной рубашке ему навстречу… В последующие месяцы ей казалось, что он рядом с ней, признался ей в любви, что они поженятся. Она была счастлива, живя в иллюзорном мире. Любая попытка семьи и доктора Фрейда разрушить эту фантазию возвращала ее в депрессию. Она зашла, видимо, слишком далеко, и вернуть ее в нормальное состояние было уже невозможно.

Зигмунд старался объяснить происшедшее отчаявшимся родителям: непереносимая мысль, что ее отвергли, взяла верх над рассудком; эта мысль была для нее совершенно неприемлемой, и ее подсознание в порядке защиты создало иной мир, в котором она жила. Благодаря навязчивой мысли, что молодой человек любит ее и находится рядом, она была способна разрядить нервную энергию, которую не желала или не могла высвободить при подавленной мысли о том, что она нелюбима.

В своих заметках он писал: «Хотя пациенты и знают о сексуальном источнике своих навязчивых идей, они часто держат это в секрете… обычно выражают удивление, что могут быть объектом такого воздействия, что у них могут быть обеспокоенность или определенные импульсы… Ни один приют для умалишенных не свободен от аналогичных образчиков: матери, заболевшей из–за потери ребенка и ныне укачивающей полено, которое она не выпускает из рук; или обольщенной невесты, которая при полном свадебном параде годами ожидает жениха».

К Фрейду пришел пожилой, тучный, с почти квадратной головой заместитель министра в австрийском правительстве, страдавший манией преследования. На вопрос Зигмунда, кто его преследует, он ответил:

– Каждый. Все в моем ведомстве; незнакомцы, сидящие рядом со мной в кафе; прохожие на улицах; моя семья и друзья. Они обвиняют меня в самых ужасных преступлениях.

– Как же вы узнали, что они говорят о вас?

– Я слышу их голоса. Я выработал этот нехитрый способ. Я слышу их говор, даже если они находятся в соседней комнате или на противоположной стороне улицы. Они обвиняют меня в том, что я краду документы из моего ведомства и продаю их врагу, заказываю дрянное обмундирование для армии и приобретаю недоброкачественный провиант для солдат.

– Но ведь вы не виноваты ни в чем подобном, господин Мюллер? Вы уважаемый человек в министерстве.

– Зачем же тогда плетут заговор против меня?

– Господин Мюллер, никто не устраивает заговора против вас. Голоса, которые вы слышите, это ваши собственные.

Мужчина уставился на доктора с открытым ртом.

– Что вы говорите? Я не разговариваю сам с собой. Я не сумасшедший. Я узнаю голоса.

– Голоса поступают из глубин вашего ума.

– Зачем я буду говорить сам с собой? Зачем я буду выдвигать обвинения, зная, что не виновен в преступлениях?

– Вы одержимы идеей вины. Мое лечение будет заключаться в том, чтобы установить, в чем вы действительно чувствуете себя виноватым.

Прошло значительное время, прежде чем Зигмунд узнал, что господин Мюллер, женатый, семейный человек, сошелся с молодой проституткой в Пратере и подцепил гонорею. Не посмев признаться домашнему врачу, он заразил свою жену. Зигмунд пришел к заключению, что голоса пытались внушить ему, будто он не предатель или вымогатель, а аморальный человек, который навлек неприятности на себя и на свою семью. Зигмунд убедил его признаться во всем жене и обоим отправиться к урологу. Господин Мюллер и его жена вылечились от гонореи, но обвиняющие голоса продолжали преследовать пациента!

Зигмунд был огорчен и расстроен: убежденный в правильности своей теории, он не добился успеха на практике. Очевидно, гонорея была слишком близким по времени «преступлением» и не она возбуждала голоса. Он углубился в прошлое Мюллера, но выудил всего лишь страх перед отцом, сочетавшийся с непонятными тревогами и враждебностью к старшему Мюллеру. Казалось, что пациент обременен грудой провинностей в отношении отца, однако тщательное исследование показало, что Мюллер был хорошим и щедрым сыном. Зигмунд так и не решил проблемы.

У неудач словно было собственное расписание: хорошо образованный, вежливый тридцатилетний мужчина пришел к нему с иной одержимостью. После смерти отца он перестал ходить по улицам Вены из–за жгучего желания убить каждого встречного. Опасаясь поддаться тяге к убийству, он целыми днями сидел взаперти в своей квартире, разрушив собственную карьеру. В тех случаях, когда ему приходилось выходить на улицу, он считал обязательным удостовериться, куда скрылся тот или иной прохожий, дабы быть спокойным, что это не он спрятал тело. Подобно молодой женщине, воображавшей, что она повинна в каждом преступлении, о котором сообщалось в «Нойе Фрайе Прессе», он думал о себе как о «разыскиваемом убийце».

Зигмунд не мог найти решения, хотя каждый раз, когда в ходе анализа они углублялись в детство пациента, возникала гигантская фигура отца: резкого от природы, требовательного к дисциплине. Сын не любил отца, по сути дела, противился ему большую часть своей жизни. Каким же образом, спрашивал себя Зигмунд, смерть отца могла навязать одержимость сыну и у него возникло желание убить каждого встречного? Интуитивно он понимал, что здесь есть связь со случаем господина Мюллера, слышавшего голоса, причем отец выступал общим фактором. Он не мог определить, в чем же тут дело. Требовалось исследование!

Однажды он принял пациентку, направленную коллегой из Института Кассовица. Интеллигентная девушка, она ненавидела служанок в родительском доме, ссорилась с ними, а они либо уходили сами, либо их увольняли. В доме сложилась нетерпимая обстановка. Ее привела мать. Удобно усадив ее, Зигмунд спросил:

– Не можете ли вы рассказать о мотивах вашей ненависти к служанкам? Вы должны раскрыть мне мотивы, врачей обманывать нельзя.

– Вульгарность этих девок! – выпалила она. – Они испортили все мое представление о любви. Я знаю, чем они занимаются в свободные дни. Они имеют половые сношения с солдатами и рабочими. Можно ли думать красиво о любви, если знаешь, как вульгарно это делается?

Зигмунду пришлось подумать. Он понимал, что она давала честный ответ, рожденный ее сознанием, однако полагал, что сказанное ею отражало защиту, сокрытие другой мысли, неприемлемой и нетерпимой для рассудка, открывало выход избытку психической энергии.

– Пожалуйста, ложитесь на кушетку. Я сяду за вами. И не смотрите на книги и произведения искусства на стене. Посмотрите на свою собственную жизнь. Взгляните в прошлое, где, я полагаю, скрывается проблема. Расскажите о самом ярком эпизоде вашего детства.

Молодая женщина сказала мало, да и изложенное ею подверглось ее же мысленной цензуре и не могло быть использовано. Зигмунд был в отчаянии, пытался применить ложные заходы, задавал не относящиеся к делу вопросы, оказывал нажим на пациентку. Это усилило ее враждебность и воинственность. Такое случалось и ранее, когда ему не удавался контакт с пациентом по причине предвзятого представления о характере болезни или же запоздания с выявлением ключа. Он злился на самого себя, сетовал на нехватку умения, но успокоился, вспомнив итальянское выражение: «Самое красивое слово в любом языке – «да», самое полезное – «терпение». Почти целый месяц он не мог побудить ее смело оценить сцену, вызвавшую ее одержимость.

– …Я вижу маму… чужого мужчину… не папу… в постели… предающимися любви… обнаженными… Я могу видеть все, слышать все животные звуки… противно и вульгарно… это вызывает отвращение.

Зигмунд отвечал монотонным голосом:

– Это мог быть кто угодно. Вам не повезло, что вы столкнулись с этим. Настроило ли это вас против матери?

– …Нет. Я ее нежно люблю. Сначала я думала, что следует уйти из дома, переехать к бабушке. Мне было трудно взглянуть в глаза мамы. Но я не могла ее бросить. Она для меня дороже всего на свете.

– Разве вы не видите совершенной вами подмены? Вы не сердитесь на служанок на самом деле, не верите, что они опошляют и огрубляют любовь. Кто–то очернил любовь в ваших глазах, но этот кто–то человек, которого вы не хотели бы видеть в роли очернителя. В порядке защиты вы устранили этот образ и заменили его образами служанок и солдат. Надеюсь, теперь вы найдете в себе силы простить вашу мать или по меньшей мере понять ее? Это мог быть такой период в ее жизни, когда она была несчастна. В то время вы не могли этого понять, вы были слишком молоды. Вы повзрослели и должны сочувствовать ей. Если вы преуспеете в этом, вы смело оцените подавленную сцену и изгоните ее из памяти. Вместе с ней исчезнет и одержимость по отношению к служанкам.

Это и произошло, хотя доктору Фрейду пришлось повторять свое внушение в течение еще одного месяца. Когда мать пришла оплатить счет, она сказала:

– Не знаю, как вы добились этого, господин доктор, но это Богом послано нашей семье.

В этот же день к нему обратилась новая пациентка, которая мыла руки по тридцать – сорок раз в день и не прикасалась ни к чему в доме без перчаток. Это был обостренный страх перед пылью, с которым Зигмунд уже встречался. Он спросил:

– Фрау Планк, сколько времени прошло после того, как вы видели на сцене или читали «Макбет»?

– Господин доктор, я не вижу связи.

– Помните, когда леди Макбет замыслила убить короля? Затем она все время пыталась смыть кровь. «Все ароматы Аравии не омоют этой маленькой руки».

– Вы намекаете, что я убила кого–то?

– О нет. Шекспир мыслил символами. Вы так же часто моете другие части тела, как руки?

Щеки женщины зарделись. Она ответила высокомерно:

– Какое вам дело до того, как часто я мою другие части тела?





Читайте также:
Пример художественного стиля речи: Жанры публицистического стиля имеют такие типы...
Роль химии в жизни человека: Химия как компонент культуры наполняет содержанием ряд фундаментальных представлений о...
Примеры решений задач по астрономии: Фокусное расстояние объектива телескопа составляет 900 мм, а фокусное ...
Социальные науки, их классификация: Общество настолько сложный объект, что...

Поиск по сайту

©2015-2020 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2016-02-12 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту:

Обратная связь
0.045 с.