ЛЕПАНТО И ИСПАНСКИЙ ЗАГОВОР 4 глава




И на этом разрушения не закончились. После взятия города Морозини — несомненно, вспомнив о четырех бронзовых конях, вывезенных с ипподрома в Константинополе в 1205 г., — попытался изъять коней и колесницу Афины, составлявших часть восточного фронтона храма. Во время работ вся группа упала на землю и разбилась на куски. Решительный завоеватель вынужден был удовольствоваться более скромными сувенирами — двумя из четырех львов, расположенных по бокам здания. Ныне они стоят у входа в венецианский арсенал.

Маловероятно, что по поводу гибели Парфенона в Венеции пролилось много слез. Венецианцы были слишком заняты торжествами. Последнюю свою крупную победу — при Лепанто — они одержали более ста лет назад; более того, осуществлявшиеся теперь Морозини завоевания — равных им не было с XV в., — казалось, влекли за собой окончательное исчезновение того черного османского облака, которое так долго заслоняло им свет, а может быть — и возвращение к давно прошедшим дням существования торговой империи. Неудивительно, что жители Венеции ликовали; также неудивительно, что, когда дож Маркантонио Джустиниан скончался в 1688 г., Франческо Морозини абсолютным большинством голосов при первой же баллотировке был избран его преемником.

Морозини, однако, не собирался отказываться от командования. 8 июля 1688 г. он вывел флот, насчитывавший примерно 200 судов, из Афинского залива и направился к следующей цели — острову Эвбее (или Негропонте, как называли его венецианцы). Подобно Криту Эвбея впервые попала в руки венецианцев в результате раздела Византийской империи после Четвертого крестового похода, и хотя турки отняли его у Венеции более двух столетий назад — в 1470 г., — рана от этой потери так никогда и не зажила. Все знали, что остров хорошо укреплен, и ожидали, что турецкий гарнизон численностью в 6000 человек — даже если к нему на помощь не придет никаких подкреплений — окажет энергичное сопротивление. Но силы лиги вдвое превосходили турок по численности, и ни Морозини, ни Кенигсмарк не питали сколько-нибудь серьезных сомнений насчет того, что остров вскоре будет принадлежать им. Однако они рассуждали, не учитывая непредвиденных обстоятельств. Внезапно удача изменила им, и едва началась осада, как ужасающая эпидемия — вероятно, дизентерия или малярия — поразила их лагерь. За несколько недель армия потеряла треть личного состава, в том числе и самого Кенигсмарка. В середине августа прибытие из Венеции подкрепления, насчитывавшего 4000 человек, вдохновило Морозини на продолжение осады, но почти немедленно он узнал, что в его рядах начался мятеж. Имперские войска из Брауншвейга и Ганновера категорически отказались сражаться. Недовольство распространялось почти с той же быстротой, что и болезнь, и у него не было иного выхода, кроме как отдать приказ вновь грузиться на суда.

Но даже сейчас он не мог смириться с унижением, которое влекло за собой поспешное возвращение в Венецию. Еще одной победы — пусть и скромной — было бы достаточно, чтобы восстановить его честь и позволить подданным приветствовать его как героя, несмотря ни на что. Этой цели прекрасно бы послужила крепость Мальвазия (Монемвасия) в юго-восточной части Пелопоннеса — одна из немногих оставшихся у турок крепостей на континенте. Однако имелась и трудность: к замку, стоявшему на высокой, фактически неприступной скале, вел только узкий путь, в значительной части своей имевший менее ярда в ширину, которым не смогла бы воспользоваться осаждающая армия. Оставалось надеяться лишь на артиллерийский обстрел, и Морозини приказал начать строительство двух площадок для батарей. Но не успели их закончить, как он заболел сам. Передав командование своему генеральному проведитору Джироламо Корнеру, он отплыл домой в январе 1690 г., больной, безутешный; его ожидал горячий прием, которому он был совершенно не в состоянии радоваться.

Корнер оказался достойным преемником, причем даже более удачливым, чем Морозини. Он взял Мальвазию и поднял над ее стенами знамя святого Марка впервые за 150 лет; затем, узнав, что османский флот направляется к архипелагу, вновь поплыл к югу ему навстречу и рассеял его близ Митилены на Лесбосе, нанеся во время столкновения серьезный ущерб. Вновь вернувшись в Адриатику, он предпринял неожиданную атаку на Валону, захватил ее и разобрал на ней оборонительные сооружения. Он по-прежнему находился там, когда его поразила лихорадка; через день-два скончался. Его преемник показал себя ненадежным человеком.

Думая о войне с Турцией, начавшейся столь блестяще, и негодуя на унизительную задержку, венецианцы вновь обратили взоры к своему дожу, надеясь, что он примет на себя активное руководство военными действиями. Морозини, которому исполнилось уже 74 года, так и не восстановил здоровье. Тем не менее, когда его пригласили вновь приступить к исполнению обязанностей командующего, он не колебался. Его отплытие из Венеции, обставленное весьма торжественно, произошло 25 мая 1693 г., однако последняя кампания обернулась цепью неудач; результаты ее произвели унылое впечатление. Турки воспользовались передышкой и в ходе зимы и весны укрепили защитные сооружения Эвбеи и Канеи на Крите. Встречные ветры не позволили Морозини предпринять новую попытку пройти Дарданеллы. Он усилил гарнизон в Коринфе и в одном из двух укрепленных пунктов на Пелопоннесе, а также преследовал нескольких алжирских пиратов; наконец — чтобы не возвращаться совсем уж с пустыми руками — занял Саламин, Гидру и Спеце, прежде чем встать на зимовку близ Навплии. К этому моменту стало ясно, что напряжение не прошло для него даром. В течение всего декабря он находился в постоянной агонии, вызванной камнями в желчном пузыре, и 6 января 1694 г. скончался. Никогда более — до самой кончины республики — венецианскому дожу не доводилось лично отправляться на войну.

 

Остается рассказать лишь одну небольшую главу из трагической истории о том, как Венеция попыталась вернуть себе контроль над Средиземноморьем. В 1686 г. в качестве одной из четырех возможных целей Франческо Морозини и граф Кенигсмарк рассматривали остров Хиос. Его выгодно отличало то, что подавляющее большинство населения составляли христиане, как католики, так и православные, причем у тех и у других был свой епископ; турецкий гарнизон, по оценкам союзников, насчитывал самое большее около 2000 человек. Антонио Дзен, венецианский капитан-генерал, высадившийся на острове 7 сентября 1694 г., с 9000 бойцов не ожидал каких-либо трудностей.

В начале он действительно не столкнулся с ними. Тут же начался артиллерийский обстрел; гавань вместе с тремя турецкими судами, которым случилось стоять здесь на якоре, удалось взять без боя, а гарнизон сдался 15 сентября с условием, что ему будет обеспечена возможность безопасно перебраться на континент. Венецианцы ликовали, и настроение улучшилось еще более, когда на Хиос пришло известие о быстром приближении турецкого флота из пятидесяти судов. Последние годы турки делали все возможное, чтобы избежать стычек на море, и капитаны Дзена невысоко ставили их талант мореплавателей, да и их храбрость. К несчастью, как раз в тот момент, когда капитан-генерал собирался выйти из узкого пролива, отделяющего Хиос от континента, ветер стих. В условиях воцарившегося мертвого штиля противостояние стало невозможным, а когда 20 сентября повеял слабый бриз, он спугнул турок — которые, заметив опасность, быстро направились домой и достигли гавани близ Смирны прежде, чем венецианцы смогли их догнать. Дзен, по-прежнему готовый к битве, бросил якорь на рейде напротив гавани. Но едва это случилось, как к нему на борт флагманского корабля явились местные консулы, представители трех европейских держав, не являвшихся членами лиги, — Англии, Франции и Нидерландов, которые умоляли его не подвергать риску жизнь и имущество христиан в городе, напав первым (как сообщают, они подкрепили свои просьбы значительной суммой денег). Зная, что, кроме того, запасы у него на исходе, Дзен согласился и вернулся на Хиос.

Но большое морское сражение, которого так жаждало большинство венецианских капитанов, не заставило себя долго ждать. Султан, разгневанный потерей одного из важнейших прибрежных островов, отдал приказ немедленно отвоевать его, и в начале февраля 1695 г. стало известно о новом османском флоте, состоявшем из двенадцати самых мощных боевых кораблей — султанов, как их называли, — поддержанных 24 галерами. Антонио Дзен тут же двинулся им навстречу; флот его приблизительно равнялся по силе вражескому, так как включал большую эскадру, предоставленную мальтийскими рыцарями, и утром 9 февраля битва наконец завязалась у северного выхода из пролива. В ходе долгого и жестокого сражения венецианцы совершили несколько исключительных по смелости действий (быть может, турки сражались столь же храбро, но их подвиги не отмечены в описаниях, сделанных венецианцами). Однако когда с наступлением темноты два флота разошлись, несмотря на тяжелые потери с обеих сторон — венецианцы потеряли 465 человек убитыми и 603 ранеными, — итог сражения оставался неясен.

Оказалось, однако, что произошедшее — лишь первый этап. Оба флота встали на якорь близ Хиоса, вне пределов досягаемости орудий друг друга, и в течение десяти дней выжидали, наблюдая, а затем 19 февраля турки, воспользовавшись сильным попутным северным ветром, вновь устремились на противников. Во время боя ветер усилился до штормового; буря бушевала так, что суда утратили возможность маневрировать вблизи друг друга. Венецианцы отчаянно пытались зайти с наветренной стороны, однако постепенно их оттеснили в узкий пролив, ведущий к гавани. В такую погоду войти в порт не представлялось возможным — суда могли только дрейфовать на рейде, где вновь и вновь подвергались обстрелу со стороны преследовавших их турок. Разразилась катастрофа. Венецианцы понесли колоссальные потери, турки — относительно небольшие. Капитан-генерал созвал военный совет, но, очевидно, результаты его были заранее предрешены. Венецианцы более не располагали достаточным количеством людей, чтобы как следует укомплектовать гарнизон крепости; казна опустела, запасы подходили к концу. Задолго до прибытия какой бы то ни было помощи турки обязательно атаковали бы вновь, и последствия были бы еще более плачевными.

Так и случилось, что остров Хиос был завоеван и менее чем через шесть месяцев снова потерян. Ночью 20 февраля всю боевую технику, какую только можно было унести, погрузили на суда; оборонительные сооружения разобрали или уничтожили. Затем, утром 21 февраля, флот отплыл из гавани. Вместе с ним, дабы избегнуть мести со стороны турок, отправились представители большей части католических семейств острова, которым были дарованы новые владения на Пелопоннесе в качестве компенсации за те, что они покинули. Даже при отъезде злой рок преследовал венецианцев. Едва последний корабль обогнул мол, как один из лучших остававшихся у Дзена кораблей, «Аббонданца рикецца», нагруженный оружием и снаряжением, налетел на подводный риф. Все попытки спасти его потерпели неудачу, и судно пришлось бросить, причем большая часть груза так и осталась на борту.

У жителей Венеции, столь недавно праздновавших возвращение Хиоса под власть республики, новость о потере острова вызвала в большей степени гнев, нежели уныние. Сенат немедленно начал расследование. Ожидая решения суда, несчастный Дзен вместе с несколькими старшими офицерами был доставлен обратно в Венецию в цепях. Он умер в тюрьме в июле 1697 г., когда процесс все еще продолжался. Результаты его так никогда и не были обнародованы.

 

Турки не потерпели поражения; но понесли значительные потери и, казалось, должны быть рады возможности провести переговоры с целью заключения мира. Император Леопольд, в свою очередь, чрезвычайно желал, чтобы так случилось, поскольку знал, что назревает новый кризис — на этот раз не на восточных его границах, но на западе. Было очевидно, что полубезумному бездетному испанскому королю Карлу II жить осталось недолго. Главных претендентов на его трон было двое — сам Леопольд и Людовик XIV Французский (оба — внуки Филиппа III и зятья Филиппа IV), — и Леопольд, что понятно, хотел иметь руки свободными ввиду предстоящей борьбы. Англия и Голландия, ужасавшиеся перспективе увидеть Францию и Испанию объединенными под властью Людовика, предложили Леопольду посредничество в переговорах с султаном; Польша и Венеция, исходя из того, что территории, завоеванные ими, останутся под их властью, были только рады прекратить борьбу после пятнадцати лет войны. Соглашения были быстро достигнуты, и 13 ноября 1698 г. заинтересованные государства встретились в венгерском Карловице (ныне — сербский город Сремски Карловцы).

Переговоры шли не так гладко, как ожидалось: представители султана указывали, что их господин не сдался и не видит оснований для просьб покинуть все территории, ныне оказавшиеся в руках христиан. В особенности это относилось к некоторым владениям на Средиземном море. Венеция может получить Пелопоннес — здесь он не станет чинить препятствий, — а также вернуть себе Лефкас, расположенный с одной стороны полуострова, и Эгину — с другой; к тому же ряд крепостей на побережье Далмации. Он, однако, полон решимости удержать за собой Афины, Аттику и всю территорию Греции севернее Коринфского залива. Представитель Венеции яростно возражал, но не получил поддержки. Император, едва получив заверения относительно того, что в его власти останутся Венгрия и Трансильвания, жаждал как можно скорее попасть домой и дал понять венецианцам, что, если они будут упорствовать, затрудняя переговоры, он не остановится перед тем, чтобы заключить сепаратный мир. Некоторое время республика продолжала спор, и когда договор был заключен — 26 января 1699 г., не участвовала в его подписании. Но в конце концов мудрость восторжествовала над гордостью и 7 февраля дож прибавил к документу свою печать.

Он поступил совершенно правильно, ибо Карловицкий договор стал тем дипломатическим документом, который прежде всех прочих ознаменовал начало упадка державы османов, и Венеция, непосредственно противостоявшая этой державе дольше, нежели какое-либо другое христианское государство, имела наибольшие права быть одним из участников этого договора. С другой стороны, ее вынужденный отказ от значительной части завоеванных территорий нанес удар не только по самоуважению — в результате ей оказалось гораздо труднее защищать оставшиеся у нее области. Теперь ничто не мешало туркам ворваться на Пелопоннес из Аттики или даже из любой точки вдоль северного побережья Коринфского залива — и весьма скоро они это доказали.

 

Глава XIX

ВОЙНЫ ЗА НАСЛЕДСТВО

 

В пятницу, 1 ноября 1700 г., король Испании Карл II умер в своем дворце в Мадриде. Слабый как телом, так и разумом, он взошел на престол в четырехлетнем возрасте после кончины своего отца, Филиппа IV, и придворным достаточно было одного взгляда на несчастного ребенка, чтобы понять, насколько он плохо подходит для решения тех задач, которые встанут перед ним в будущем. Карл выглядел карикатурой на Габсбургов: его подбородок и нижняя челюсть выдавались так далеко, что зубы на ней не могли сомкнуться с верхним рядом. Он постоянно болел, причиной чего многие считали колдовство. Мало кто из подданных верил, что когда Карл станет взрослым, то примет власть над своими огромными владениями. Но король стал взрослым, и после десятилетнего регентства его матери Марианы, дочери императора Фердинанда III, начал править сам — по крайней мере теоретически. Таким образом, со дня его вступления на престол в 1665 г. и в течение последующих тридцати пяти лет Испания являлась, в сущности, великой монархией без монарха. Не было никаких признаков того, что король управляет сам. Он едва ли даже садился за письменный стол, за исключением тех случаев, когда требовалось подписать бумаги; впрочем, он редко знакомился с их содержанием, и однажды в мае 1694 г., когда ему пришлось пропустить завтрак, это вызвало у него такое удивление, что сей факт был зафиксирован в придворном журнале. Управление страной находилось в руках сменявших друг друга первых министров, людей разного уровня способностей, и испанских грандов, а также, помимо прочего, церкви и ее главного орудия — инквизиции.

Как говорил сам король английскому послу, он никогда не вмешивается в вопросы религии. Обычно жертвами инквизиции становились евреи и протестанты, но, в сущности, ни один иноземец не мог чувствовать себя в безопасности. Когда в 1691 г. умер священник при посольстве, хоронить его пришлось тайно. Но затем его тело вырыли и изуродовали. И не приходится сомневаться, что изгнание морисков[242]в 1610 г., осуществленное инквизицией при содействии страшного герцога Лермы, нанесло Испании удар, от которого она оправилась лишь спустя несколько столетий. От морисков зависело сельскохозяйственное производство страны — зерновые культуры, сахар, рис, хлопок, даже бумага. Ремесла, которые могли быть предметом гордости Испании, также находились в их руках. Поэтому к 1700 г. Севилья и Толедо, Сеговия и Бургос представляли собою лишь тень того, чем были столетие назад. Для крестьян и трудового населения городов условия ухудшались с каждым годом. В 1699 г. наступил голод: толпа из 20 тысяч человек собралась перед королевским дворцом, и полномасштабное восстание едва удалось предотвратить.

Не стало неожиданностью и то, что Карл, несмотря на два брака, не смог обеспечить потомство, а потому на исходе столетия со всей серьезностью встал вопрос о том, кто же унаследует престол. Трудность была в том, что на испанскую корону претендовали — о чем они и заявили — две могущественнейшие династии в Европе. Одна из двух дочерей короля Филиппа III, старшая Анна, была замужем за королем Франции Людовиком XIII; младшая, Мария, — за австрийским императором Фердинандом III. Анна в свое время произвела на свет будущего Людовика XIV, Мария — императора Леопольда I. Людовик мог также заявить свои претензии, ссылаясь на родство по линии своей жены, Марии Терезии, которая приходилась старшей сестрой Карлу II. К несчастью для него, однако, невеста после своего брака обязывалась отказаться от всех наследственных прав в испанских владениях.[243]

С другой стороны, младшая сестра Карла, Маргарита, таким отказом после заключения брака с Леопольдом I связана не была. Ее маленький внук Иосиф Фердинанд, сын ее дочери Марии Антонии и Макса Иммануила, курфюрста Баварии, выступал в качестве габсбургского претендента. Казалось, все готово для того, чтобы разгорелась борьба. Когда в 1698 г. Карл заявил, что желает видеть своим наследником и преемником Иосифа Фердинанда, вопрос казался решенным, но в феврале 1699 г. юный принц неожиданно умер. Его внезапную смерть считали результатом оспы — скорее всего без достаточных на то оснований. Было немало таких (в том числе и отец мальчика), кто подозревал отравление и без колебаний заявлял об этом. Вновь начались сложные дипломатические переговоры, не только между тремя государствами, которых это касалось напрямую, но также с участием Англии и Голландии.[244]Эти две морские державы продолжали вести чрезвычайно прибыльную торговлю с Испанией; несколько британских и голландских купцов постоянно проживали в Кадисе и других испанских портах. Большую часть XVII столетия эти две страны пребывали в состоянии острого соперничества. Теперь, однако, их объединила общая цель — сдержать Францию. Если Испания перейдет от слабейшего под власть сильнейшего монарха Европы, можно ли надеяться, что он позволит им продолжать торговлю в этой стране?

Послы сновали из одной европейской столицы в другую, пока в июне 1699 г. не стало известно, что Вильгельм III Английский и Людовик XIV Французский подписали договор[245]о втором разделе Испании, не обращая внимания на договор о первом разделе.[246]Предполагалось, что Голландия и император Леопольд присоединятся к нему позднее. По его условиям, прежние испанские королевства Неаполя и Сицилии присоединялись к Франции вместе с испанскими владениями вдоль побережья Тосканы и герцогством Лотарингия в обмен на Милан. Испания и остальные владения Карла II должны отойти младшему сыну императора, эрцгерцогу Карлу. В марте 1700 г. это соглашение одобрила Голландия. Только Леопольд отказался это сделать. Он не видел резонов для того, чтобы Франция завладевала имперскими территориями. В особенности же его возмущала мысль, что ему придется отдать Милан, который потом он может получить назад в обмен на Лотарингию. Поскольку он был заинтересован в том, чтобы его сын получил все испанское наследство, то начал готовиться к борьбе за это.

Реакция Леопольда была сдержанной, однако лишь по сравнению с реакцией испанского двора, когда в июне условия договора стали известны в Мадриде. Передают, что по получении известий король «пришел в страшную ярость, и королева в возмущении разбила вдребезги все, что находилось в ее комнате». Очевидно, все надежды Испания возлагала на поддержку Австрии — естественно, против держав, выступавших за ее раздел. Король и император обменивались письмами, и перспектива войны начала вырисовываться все отчетливее. Но Карл приготовил сюрприз. Осенью 1700 г. стало ясно, что долго он не протянет, и 3 октября испанский монарх дрожащею рукою поставил подпись под новым завещанием, по условиям которого оставлял все свои владения, без исключения, семнадцатилетнему внуку Людовика XIV Филиппу, герцогу Анжуйскому.[247]Месяц спустя он скончался.

Что побудило его столь неожиданно проявить симпатии к Франции? Прежде всего церковь. Инквизиция и все испанское духовенство давно склонялись к разрешению вопроса в пользу Франции, и папа Иннокентий XII, который скончался за пять недель до смерти короля, сам писал ему, рекомендуя герцога Анжуйского. Понимая, что смерть близка, и слушая нашептывания своего духовника, Карл не мог больше устоять перед его аргументами.

«Я никогда особенно не верил в обязательства французов, — писал король Англии Вильгельм III 16 ноября 1700 г., — но, должен признаться, никогда не думал, что они перед лицом всего мира нарушат официальный договор, который только что подписали». Однако на деле он вряд ли был так удивлен. Людовику — или по крайней мере его внуку — поднесли на блюдечке гораздо больше, чем он мог надеяться, а характер короля был не таков, чтобы пройти мимо возможности только ради договора, на котором еще не высохли чернила. Он прекрасно знал, что Леопольд не смирится с подобным оборотом, а потому, не теряя времени на приготовления, отправил молодого претендента в Мадрид, чтобы он немедленно завладел троном, в сопровождении французских чиновников для занятия ими всех ключевых постов в правительстве. С Филиппом ехала его наставница, почтенная герцогиня дез’Юрсен.[248]В сущности, Филиппа V с готовностью приняли в его новом королевстве, только Каталония проявила враждебность. Но этого никоим образом не было достаточно, чтобы он стал неоспоримым преемником. Людовик не мог знать, какой долгой и тяжелой будет война, которая начнется в результате всего этого, и какой окажется цена, которую придется заплатить за престол для его внука.

Договор о разделе стоил теперь не больше, чем та бумага, на которой он был написан. Стало ясно, что его заменит другое соглашение. Итак, 7 сентября 1701 г. в Гааге представители Англии, Голландии и Священной Римской империи подписали договор о создании того, что получит известность как Великий Альянс. Некоторые моменты в его условиях умышленно оставили без уточнений, но задачи будущей войны, неотвратимость которой ни у кого не вызывала сомнений, были ясны. Цели империи носили откровенно политический характер: Леопольд стремился вернуть империи все испанские владения в Италии. Англия же и Голландия со своей стороны исходили почти исключительно из коммерческих интересов: они хотели обеспечить в будущем для себя мореплавание и торговлю.

Но семью месяцами ранее, в феврале того же года, Филипп Анжуйский вступил в Мадрид как Филипп V Испанский, а французские войска оккупировали Испанские Нидерланды.[249]Война уже началась.

Война за испанское наследство для большинства из нас[250]ассоциируется с великим герцогом Мальборо. Именно на севере, а не на юге Европы родилась величественная легенда о нем — как и он сам. Пропитанные кровью поля сражений при Бленхейме[251]и Рамильи, Аудернарде и Мальплаке находились за сотни миль от Средиземного моря и не имеют отношения к нашему повествованию. Но Срединное море тоже сыграло свою роль в этих событиях; в самом деле, ведь война началась с недолгой кампании на земле под солнцем Италии, в ходе которой французы сумели отстоять бывшие испанские владения в Ломбардии и долине По. В самом начале войны, в 1701 г., большая союзная армия под командованием принца Евгения Савойского[252]собралась на юге Тироля, чтобы изгнать оттуда противника. В то время французами командовал маршал с блестящим именем Никола Катина де ла Фоконнери, который отнюдь не собирался допустить, чтобы его изгнали, а сам предполагал, что принц проследует в долину Адидже, разместит армию на берегу озера Гарда и будет ожидать атаки. Но Евгений был слишком умен, чтобы поступить так. Отправив небольшой отряд вдоль правого берега Адидже с целью обманного маневра, основную часть своей армии, 16 000 пехотинцев и примерно 6000 всадников, он двинул темными и узкими тропинками через Монте-Бальдо, в итоге неожиданно появившись на левом фланге французов.

Катина потерял голову. Полностью утратив бдительность и не понимая намерений Евгения, он разделил армию на множество мелких отрядов, разбросанных на протяжении 60 миль. Это было роковой ошибкой, которой принц не замедлил воспользоваться. Атакуя один отряд за другим, он одержал множество небольших, но решительных побед, кульминацией которых стал предпринятый в середине зимы рейд к Кремоне, чтобы пленить другого маршала, герцога Виллеруа[253], и привести французскую армию в смятение. В следующем году они оправились от неудачи: Катина заменил герцог Вандом, несравненно лучший полководец, а его армия получила значительное подкрепление, отправленное Филиппом Испанским из Неаполя. Евгений, чьи линии коммуникаций с Веной оказались неожиданно перерезанными, впервые перешел к обороне. К тому времени, однако, главные события войны уже разворачивались на иных театрах. Об Италии почти забыли.

Но этого нельзя сказать о Средиземноморье в целом. Уже во время подписания договора о разделе король Вильгельм III всерьез задумывался о будущем Срединного моря. Его интересовало не только продолжение торговли с Испанией. Он понимал, что если Испания окажется в руках Бурбонов, то средиземноморский бассейн станет закрытым для Англии, если она не позаботится о создании оплота на его берегах. Он давно положил глаз на Менорку, а также вместе с адмиралом сэром Джорджем Руком обсуждал план захвата Кадиса, прежде чем это сделает Франция.[254]Смерть Вильгельма в марте 1702 г. поставила крест на этой идее. Сам Рук никогда не проявлял энтузиазма в отношении сего замысла, а его атака на Кадис прошлой осенью потерпела фиаско. Однако два года спустя он тем не менее взял реванш, когда, командуя англо-голландским флотом, овладел Гибралтаром.

Последний находился в руках испанцев с 1462 г., а в 1501 г. королева Изабелла официально присоединила его к Испании. Но защита его была слабой, а крошечный гарнизон выказал мало охоты к сопротивлению. 4 августа Гибралтар капитулировал, продержавшись всего три дня, атакующие же потеряли всего 16 человек убитыми и 200 ранеными. Адмирал получил настоящий шанс показать себя только через три недели, когда 23 августа 1704 г. у испанского побережья близ Малаги он встретил французский флот примерно из 50 судов под командованием графа Тулузского. То, что произошло потом, Рук описывал позднее «как самый памятный день за все время моей службы». Обе стороны несли тяжелые потери, однако нет сомнений, что англичане сражались лучше. С наступлением дня 27 августа ни одного француза на месте боя уже не было. Французский флот отступил к Тулону и до конца войны не предпринимал попыток оспаривать господство союзников в Средиземном море.

Взятие Гибралтара не превратило его сразу в британскую колонию. Строго говоря, Рук овладел им при поддержке имперского претендента эрцгерцога Карла. Ровно через год после его падения, 2 августа 1705 г., эрцгерцог сошел здесь на берег с борта английского корабля и был официально объявлен королем Испании Карлом III. Тем временем Гибралтар занял гарнизон из двух британских и двух голландских полков, и хотя его губернатор сэр Джон Шримптон был англичанином, он и его штаб признавали суверенитет Карла. В день рождения короля 1705 г. три батареи из тридцати пяти орудий салютовали в честь оного. Когда через пять месяцев отмечался день рождения королевы Анны, салютовала только одна батарея из 31 орудия. Но так было лишь поначалу, когда казалось, что у Карла немало шансов добыть испанский престол. Позднее, когда эти шансы уменьшились, будущее Гибралтара стало вырисовываться по-иному Конечно, не могло идти и речи о переходе его под власть ненавистного Филиппа V, а через него, как было всем известно, и еще более ненавистному его деду Людовику XIV. Куда безопаснее постоянно удерживать его под властью Англии…

 

Следующая большая кампания в Италии началась в 1706 г. Принц Евгений понял, что дальнейшие успехи невозможны без значительных подкреплений, и возвратился в Вену, чтобы добиться их. Воспользовавшись его отсутствием, герцог Вандом неожиданно напал на лагерь имперской армии близ Брешии и отбросил ее в Тироль. Однако он не предусмотрел, что Евгений с 24 тысячами солдат из Германии, набранных на английскую субсидию в 250 тысяч фунтов, вступил в Италию в начале июля по долине Адидже и двинулся на юг к По. После ее пересечения он направился на запад вдоль правого берега, гоня неприятеля перед собой. Около Вилла Стелона, к югу от Павии, он соединился с другой армией под командованием герцога Савойского, и вместе они двинулись к Турину, где (правда, обладая несомненным численным превосходством) они нанесли тяжелое поражение французским войскам. Это был конец. В марте 1707 г. по соглашению в Милане Людовик XIV покинул Северную Италию.





©2015-2018 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных

Обратная связь

ТОП 5 активных страниц!