Сонгай в большом мире: гроза с севера




 

Мы подходим к завершающему этапу истории Сонгайской державы — ее падению под натиском марокканских завоева­телей. Поход паши Джудара, решивший судьбу Сонгай, имел свою предысторию. На протяжении всего XVI в. отношения между сонгаями и Марокко были полны кри­зисов, политических и экономических, и конфликтных си­туаций. Поводов для этого оказывалось предостаточно, хотя на первый план в источниках обычно выступает вопрос о том, кому распоряжаться соляными копями в Сахаре — саадидскому султану или сонгайскому аскии. Ведь соляная торговля продолжала быть важнейшим источником для царской казны, а в средствах этих, т.е. в конечном счете в суданском золоте, весьма нуждались что в Гао, что в Марракеше. Исследования последних лет все чаще обращают внимание, однако, на некое фундаментальное сходство в со­циально-экономических структурах обоих государств. И в Сонгай, и в Марокко самодержавная власть правителя ут­верждалась в постоянной борьбе с населением, которое в большой своей части только считалось покоренным; и там и тут это влекло за собой бесконечные карательные походы; и одновременно по обе стороны Сахары постоянно усили­вался нажим на разные группы населения со стороны царской казны. И, кстати, эти «опоры власти» пережили и ше­рифскую династию Саадидов, и династию, созданную в Суда­не Мухаммедом Туре.

Как бы то ни было, на протяжении почти полувека на авансцене сахареко-суданской «большой политики» остава­лась все же именно соль. Мы не раз уже говорили, что глав­ным источником ее для Западного Судана были копи Те-газзы. Тот, кто держал их в руках, мог практически дер­жать в руках и всю золотую торговлю с Западной Африкой. По обе стороны Сахары это прекрасно понимали. Но до начала XVI в. Тегазза оставалась подчинена кочевникам-месуфа, тем самым, о которых Ибн Хаукал писал еще в X в. Только после создания великой Сонгайской державы кочевни­кам пришлось потесниться и признать верховную власть аскии. Так, с правления ал-Хадж Мухаммеда I цари Гао сде­лались хозяевами соляных копей.

Саадидские султаны Марокко тоже попробовали проявить активный интерес к Тегаззе. В 1546 г. султан Мухаммед аш-Шейх обратился к аскии Исхаку I с предложением усту­пить ему соляные копи. Как рассказывает Абдаррахман ас-Сади, аския холодно ответил, что он — не тот Исхак, ко­торый станет выслушивать подобные предложения: такой-де Исхак еще не родился на свет. И в подтверждение такого недвусмысленного ответа повелел своим туарегским васса­лам отправить двухтысячный отряд пограбить пограничную южную провинцию Марокко, Дра. Только десять лет спустя марокканцы смогли ответить на эту обиду. Посланный в Тегаззу отряд добился «внушительного» успеха: были убиты сонгайскиЙ управитель коней и селения и несколько туарегов, занимавшихся погрузкой соли. После этого марокканцы ушли назад. И в соляных делах больше чем на десять лет насту­пило полное затишье. Правителям Марокко было не до сахарской торговли.

И здесь перед нами предстает та решающая роль, которая в сонгайско-марокканских отношениях принадлежала внеш­неполитической обстановке в масштабе всего Средиземно­морья; ведь Западный, да и Центральный Судан были неотъем­лемой частью того сложного комплекса отношений, который сформировался в этом регионе в течение нескольких сто­летий. А комплекс этот создавался действиями многих участников — испанцев, португальцев, турок (притом как в Стамбуле, так и в Алжире), хаусанских правителей княжества Кебби (тех самых, что носили титул канта) и дру­гих городов-государств и, конечно же, кочевых племен Саха­ры, туарегов и арабов. Именно запутанное переплетение их действий определяло поведение правителей Марокко, для которых в конечном счете экспансия в южном направле­нии оказалась чуть ли не условием выживания: ведь у них в отличие от испанцев и португальцев не было заморских владений, откуда в Европу с начала XVI в. непрерывным потоком поступали драгоценные металлы!

Большая часть XVI столетия ушла у марокканцев на то, чтобы отстоять независимость страны перед лицом двух очень грозных противников — турок и португальцев. Турки к середине века подчинили себе всю Северную Африку и стояли у границ Марокко на востоке. Португальцы упорно пытались покорить страну, продвигаясь в глубь нее от захваченных гаваней на побережьях Атлантики и Средиземного моря. Правда, Саадидам удалось получить военную помощь от турецких наместников в Алжире против португальцев. Однако турецкой опасности это не умаляло. Тем более что как шерифская династия Саа-диды претендовали на сан халифа — османские же султаны в Стамбуле, сами принявшие этот титул после завоевания Египта в 1517 г. и ликвидации марионеточного халифата каирских Аббасидов, отнюдь не скрывали своего неудо­вольствия по поводу саадидских притязаний.

Только блестящая победа над португальцами при Эль-Ксар эль-Кебире в 1578 г. и последовавшее за нею объеди­нение Марокко под властью молодого султана Мулай Ахмеда, принявшего почетный титул ал-Мансур — «Победо­носный», достаточно прочно обеспечили стране внешнюю безопасность, включая и безопасность от турок. Дело в том, что при Эль-Ксар эль-Кебире погиб бездетный португаль­ский король Себастьян, и в 1580 г. испанская армия под предводительством известного герцога Альбы присоедини­ла его владения к владениям Филиппа II. Теперь Испания могла служить для Мулай Ахмеда противовесом против турок, а самой Испании султан мог не опасаться: слишком уж глубоко испанцы увязли в Нидерландах, а уж после гибели Великой армады в 1588 г. им и вовсе было не до Марокко. Правда, так сказать, на всякий случай Мулай Ахмед усердно укреплял дружественные отношения с Англией — самым опасным из противников Испании в тот период. Но, так или. иначе, теперь в Марракеше могли заняться суданскими делами.

А было это, на взгляд марокканских верхов, совершен­но необходимо. Страна была разорена непрерывными вой­нами в течение десятилетий, да и внешняя угроза вовсе не была устранена окончательно. Султан собирался модерни­зировать свое войско, перевооружить его огнестрельным ору­жием, а для этого надо было торговать с Европой. Главную ставку в этом отношении ал-Мансур как раз и делал на Англию; недаром он счел необходимым спе­циальным посланием уведомить королеву Елизавету I об успе­хе экспедиции в Судан.

Но как раз к 80-м годам XVI в. произошло заметное падение значения западносахарского караванного пути в торговле с Суданом. Во-первых, немалая доля западноафри­канского золота уходила теперь к европейским факториям на побережье; а во-вторых, сонгайские государи, начиная с аскии Дауда, сумели переориентировать почти весь оставший­ся поток желтого металла на восточный путь. И золото утекло в Триполи и в Египет, т.е. в конечном счете в турецкие руки. Ал-Мансур попробовал было начать действовать традиционным способом — перехватывая торго­вые пути; но это явно было ему не по силам: пришлось бы столкнуться и с турками, и с находившимся именно в это время на вершине могущества центральносуданским царством Борну. А союз с Борну нужен был марокканцам, чтобы оставить Сонгайскую державу в международной изо­ляции, и им это удалось. Дело определенно чтло к тому, чтобы попытаться захватить в свои руки истоки золотой торговли. Но еще до того как решение об этом было принято, марокканцы вновь обратили свое внимание на сахарские соляные копи в Тегаззе.

Первая попытка захватить Тегаззу успеха не принесла: черные невольники-горняки сбежали еще до появления марокканского отряда, и победа оказалась бесплодной: добывать соль все равно было некому. Тем временем аския Дауд, строжайше запретивший своим подданным возвращаться в Тегаззу, открыл на полпути из нее в Томбукту — в Таоденни — новые соляные разработки. Позднее сонгаи все же мало-помалу вернулись к добыче на соляных месторождениях в Тегаззе, но и на этот раз аския — теперь уже ал-Хадж Мухаммед II — наотрез отказался выполнить требование ал-Мансура об уплате тому пошлины в размере одного мискаля золота за каждый вьюк соли.

В середине 80-х годов у Мулай еще не было возможности сразу же предпринять крупномасштабную военную акцию. Поэтому до 1589 г. ничто не изменилось. Но в столице султана все больше убеждались: нельзя стать хозяевами торговли суданским золотом, пока в Судане существует сильное сонгайское государство. К тому же Мулай Ахмед был неплохо осведомлен о смутах в Сонгаи после низложения ал-Хадж Мухаммеда II, смутах, ослаблявших некогда непобедимую Сонгайскую державу. Да и техническая слабость сонгайского войска в сравнении с марокканским, которое располагало огнестрельным оружием, тоже не составляла для него тайны. Так постепенно вызревала мысль: попробовать разгромить сонгайское государство или, на худой конец, превратить его в своего вассала — и тем самым стать безраздельным хозяином суданского золота.

В 1589 г. отыскался и повод для вторжения. Некий авантюрист по имени Улд Киринфил, сосланный Исхаком II в Тегаззу, сбежал в Марракеш, объявил себя там братом аскии, притом старшим братом, которого тот будто бы отстранил от власти, и обратился к султану Мулай Ахмеду за помощью. Конечно же, и сам султан, и его советники превосходно понимали, что имеют дело с самозванцем. Но это их не остановило, как не остановили подобного рода «мелочи» и польского короля Сигизмунда III него окружение полтора десятка лет спустя, когда они «признавали» в Кракове беглого монаха сыном Ивана IV — уж слишком удобен был представившийся случай! Началась срочная подготовка военной экспедиции через Сахару.

Мухаммед ал-Ифрани, марокканский историк XVIII в., сохранил нам не лишенный интереса рассказ о том, как в совете ал-Мансура обсуждались, так сказать, пропагандистские мотивировки предстоявшего похода на Сонгаи. Поначалу выдвинуты были здесь три довода. Прежде всего, все участники совета исходили из того, что династия аскиев — родом из берберов-зенага (санхаджа); такая версия их генеалогии действительно существовала и даже отражена в «Истории искателя» как один из возможных вариантов. А так как в Марокко эти берберы были подданными Саадидов, дальнейшее подразумевалось само собой... Во-вторых, султан заявил, что-де аския ал-Хадж Мухаммед I получил от каирского Аббасида не самый сан халифа, а только право осуществлять власть в Судане от имени этого самого Аббасида; на соляные же копи, например, такое право не распространяется. Ну, а в-третьих, ал-Мансур полагал, что аскии — главное, Исхак II, с которым предстояло иметь дело, — недостаточно ревностно боролись за веру. При всем почтении к властителю советники восприняли эти доводы без особого энтузиазма. И тогда Мулай Ахмед без обиняков выложил им главное: поход в Судан и выгоднее, и безопаснее, чем война с турками из-за Ифрикии (т.е. Алжира и Туниса). Вот такой аргумент устроил всех и оказался решающим.

 

Крах

 

Марокканские администраторы ясно представляли себе, с какими трудностями будет сопряжен переход через великую пустыню. Такая операция требовала тщательнейшей подготовки. И надо отдать должное организаторским способностям и самого Мулай Ахмеда, и его помощников: экспедиционный корпус был укомплектован лучшими солдатами, получил лучшее снаряжение, каким только могло его снабдить правительство — специально для этой цели делались крупные закупки за границей. И притом всю эту подготовку сумели провести с максимальным сохранением тайны.

К октябрю 1590 г. корпус был сформирован. Его составили 4 тысячи солдат — 2000 пеших и 500 конных аркебузиров и 1500 человек легкой конницы, вооруженной только копьями, — с шестью пушками. Его сопровождали 600 землекопов и тысяча погонщиков вьючных животных. Самое, пожалуй, интересное, что почти все аркебузиры были не марокканцами, а либо бывшими христианами, принявшими ислам, которых в Испании именовали ренегадос, либо же мусульманами, эмигрировавшими из Испании, где в эти годы с особой силой разыгралась католическая реакция; их так и называли «андалусцами». А кроме них в состав экспедиционного кор­пуса входили еще несколько десятков аркебузиров-христиан — те из пленников, взятых при Эль-Ксар эль-Кебире, кто был слишком беден, чтобы из плена выкупиться. Во главе экспедиции султан поставил евнуха Джудара — тоже испанца родом, захваченного в плен еще ребенком, с турецким по про­исхождению титулом паши.

Вот такое преобладание испанцев оставило, кстати, лю­бопытный след в «Истории Судана». В тексте хроники вдруг появляются двойные датировки — по мусульманскому и по европейскому календарям. Причем европейский календарь здесь юлианский и отстает от нашего на десять дней. Марокканские наемники явно не были осведомлены о ре­форме календаря, которую в 1582 г. провел папа Гри­горий XIII.

В последних числах октября 1590 г. воинство Джу­дара выступило из пограничной области Дра и углубилось в пустыню. А через четыре месяца, в начале марта 1591 г., марокканцы вышли к Нигеру и появились в окрестностях Гао.

Решающее сражение произошло возле селения Тондиби, в пятидесяти с небольшим километрах к северу от Гао. Сон-гайское войско было разгромлено наголову, хотя Джудар после труднейшего перехода через Сахару мог выставить против него всего тысячу человек, а у аскии Исхака II одной конницы было 18 тысяч. Сказалось решающее военно-техническое преимущество марокканцев: огнестрельное ору­жие, которого в Западном Судане не знали. Так выявился один из главных результатов общей экономической отста­лости Западного Судана, в особенности — отсталости его ремесла: военная слабость огромной Сонгайской державы, оказавшейся колоссом на глиняных ногах. Войско аскиев вполне годилось для того, чтобы держать в страхе слабых соседей, чтобы успешно справляться с многочисленными по­ходами за полоном. Но первое же столкновение с настоящим, хорошо организованным, вооруженным и обученным против­ником дало совершенно катастрофический результат.

Аския Исхак II с остатками войска бежал на юг. Ма­рокканцы, измотанные переходом через пустыню, не пресле­довали его. Отойдя на приличное расстояние от них, аския остановился, отрядил навстречу врагам тысячу всадников во главе со своим братом, баламой Мухаммедом-Гао, и при­казал им нападать на марокканцев повсюду, где они их встретят. Но вместо этого Мухаммед-Гао, удалившись от лагеря аскии на два перехода, предпочел провозгласить царем самого себя.

Исхак не обнаружил ни удивления, ни возмущения, ни же­лания покарать узурпатора. Когда до него дошла весть о том, что брат провозглашен аскией, он попросту снялся с лагеря и с небольшим отрядом преданных людей отправился в Гурму. Перед этим сопровождавшие его сановники во главе с хи-коем, начальником царского флота, отобрали у аскии все царские знамена, барабаны и большую часть лошадей: все эти вещи, заявили они, не принадлежат какому-либо одному правителю, но составляют собственность государства. Хоте­ли у него отобрать и сына на этом же основании, но здесь уж Исхак решительно воспротивился, и в конце концов его оставили в покое. После этого бывший государь явился в Гурму и там через несколько дней был обманным путем убит вместе со всеми своими спутниками. В пору своего мо­гущества Исхак не раз хаживал в Гурму с карательными экспедициями, а то и просто поохотиться за рабами. Теперь тамошние жители не преминули свести с ним счеты.

Что касается нового аскии, Мухаммеда-Гао, сына аскии Дауда, то любопытная оценка его моральных достоинств содержится в «Истории искателя». Текст гласит, что однажды ал-Хадж Мухаммед II, сидя в своем совете, предрек, что к нему вот-вот войдет кто-то из его братьев, которому суждено-де быть последним царем династии и чье царствова­ние продлится всего сорок один день, причем «гибель нашего племени сонгаев будет при его посредстве». Вошед­шим оказался Мухаммед-Гао и на вопрос аскии, пожелал ли бы он царской власти всего на сорок один день и такой ценой, после недолгого колебания ответил утвердительно. Конечно, мы имеем, скорее всего, дело с легендой; и все же нравственный облик сонгайской правящей верхуш­ки — Мухаммед-Гао едва ли сколько-нибудь выделялся в этом отношении — легенда эта рисует достаточно ярко.

И не приходится удивляться, что первой внешнеполити­ческой акцией нового правителя Сонгай стало обращение к паше Джудару. Мухаммед-Гао предлагал паше принять его, аскию (и соответственно сонгайское государство) в мароккан­ское подданство и оставить его правителем с выплатой дани султану. Одновременно в виде примирительного жеста он ве­лел снабдить марокканцев зерном. Джудар, однако, ответил, что сам решения по такому поводу принять не может, будучи всего лишь рабом султана, но просьбу аскии непременно доведет до сведения своего повелителя. Тем временем паша продолжал завоевание земель вдоль среднего течения Нигера.

Марокканцы заняли Гао и Томбукту, причем столица ас ки­ев поразила их своим жалким обликом в сравнении с обеими столицами Марокко — Фесом и Марракешем. Джудар оста­вался в Томбукту до прибытия к нему подкреплений из Ма­рокко во главе с пашой Махмудом бен Зергуном. Затем, объе­динив свои силы, оба паши двинулись вниз по течению Ни­гера, в сторону Денди, где находился аския Мухаммед-Гао. Тот снова попытался начать с марокканцами мирные перего­воры. К паше Махмуду был послан личный секретарь правителя — аския-альфа — Букар Ланбаро вместе с хи-коем. Паша принял посланцев очень дружественно и пообещал, что если аския к нему, Махмуду, приедет, то он гарант тирует Мухаммеду-Гао полную безопасность. Он-де, паша Махмуд бен Зергун, только и ожидает, что приезда аскии, так как сам собирается возвратиться в Марракеш.

Послы возвратились к аскии, и аския-альфа принялся убеждать своего повелителя отправиться к паше. Хи-кой же решительно против этого возражал, доказывая, что Махмуду только и нужно, чтобы аския отдался ему в руки. Но, как гласит «История искателя», «говорят, будто паша посвятил аския-альфу во все свои тайны и сделал его другом и дове­ренным, а тот продал ему аскию Мухаммеда-Гао; и пообещал ему Махмуд всякие вещи, буде найдет он предлог для при­бытия аскии к паше». Кстати, Букар Ланбаро уговорил и аскию Исхака II оставить поле боя при Тондиби, бегство аскии вызвало немедленное бегство основной массы воинов.

Так мусульманская духовная аристократия предала ди­настию, столько сделавшую для укрепления ее экономическо­го и политического могущества. Мусульманская верхушка За­падного Судана рассчитывала и при новых хозяевах страны сохранить свое привилегированное положение. Ведь недаром именно виднейшие факихи в Гао и в Томбукту встретили завоевателей только что не с распростертыми объятиями. Только позднее, когда вымогательства пашей и каидов, бесчинства марокканской солдатни всерьез начали задевать интересы и этой группы правящего класса бывшей Сонгай-ской державы, она решилась оказать сопротивление, надеясь, что султан защитит ее от его собственных вояк. Но было поздно. Паша Махмуд легко справился с попыткой восстания в Томбукту в 1593 г.: около двух десятков человек из числа факихов и их приближенных было перебито, а затем цвет правоведов, богословов и литераторов города был под конвоем угнан в Марракеш.

Через неделю после возвращения послов аския Мухаммед-Гао уступил настояниям своего секретаря и отправился к паше Махмуду, пренебрегая предостережениями тех своих со­ветников из числа военных сановников и администраторов, которые чуяли что-то неладное в той яростной настойчи­вости, с какой аския-альфа уговаривал царя явиться для сдачи на милость победителей. Как они и опасались, марок­канцы изменнически захватили аскию и его спутников, скова­ли их всех одной цепью и отправили на пироге в Гао. Там они были посажены под арест, а через некоторое время всех их перебили в отместку за успешное нападение сонгайских вои­нов на один из марокканских отрядов.

В последние годы существования державы аскиев начались массовые восстания посаженных на землю полоняников. Как только марокканцы разгромили войско Исхака II, эти восста­ния охватили практически всю территорию Сонгай. Поль­зуясь тем, что заняты были и марокканцы, и сонгаи, дьогора-ни — самая многочисленная группа зависимого населения стра­ны — опустошали целые области. Отряды повстанцев не боя­лись нападать и на крупные города, где иной раз даже стояли марокканские гарнизоны. Временами при этом созда­валось, выражаясь современным языком, нечто вроде еди­ного фронта фульбе и туарегов. На протяжении всего 1593 г., жалуется «История искателя», «воинственные фульбе причи­няли вред стране, опустошали города, грабили ее иму­щество и проливали кровь мусульман. И еще туареги от Гао до Дженне, так что дьогорани вместе с ними на­чали опустошение и возмущение».

Так рушилась система полурабской-полукрепостнической эксплуатации, сложившаяся в Сонгайской державе за полтора века. И очень прав все тот же хронист, когда главными причинами падения великой державы аскиев называет (после, естественно, гнева Аллаха!) «заносчивость и бесстыдство знатных и возмущение рабов».

 

После сонгаев

 

Итак, великая Сонгайская держава окончила свое сущест­вование. Героем ее последних попыток противостоять марок­канцам стал еще один из сыновей аскии Дауда — Нух. Мухам-мед-Гао освободил его из заточения, в котором он пребывал со времен аскии Мухаммеда-Бани. Нуху удалось избежать пленения вместе с Мухаммедом-Гао и, провозглашенный небольшой группой военачальников царем, он возглавил сопротивление завоевателям. У власти Нух пробыл семь лет; он успешно отбивался от паши Махмуда бен Зергуна, сме­нившего Джудара на посту командующего экспедиционными силами, ведя, по существу, партизанскую войну в гори­стых и заболоченных районах на правобережье Нигера к юго-западу и югу от Гао. Хотя при столкновениях в полевом бою сонгаи почти неизменно терпели неудачу, марокканцы все же несли тяжелые потери. Абдаррахман ас-Сади пишет, что они-де «претерпели великий и тяжкий урон из-за большой усталости, распространения голода и наготы и болезней от нездорового характера земли. Вода ее поражала их желудки болезнью; от последней умерли многие из марокканцев по­мимо убитых в бою». И, как бы подводя итог, хронист замечает: «Аския Нух при всей малочисленности после­дователей своих добился от марокканцев того, чего от них не добился Исхак-аския при всем множестве его сторонников, даже если их было в десятью десять раз больше». В этой войне погиб и сам паша Махмуд бен Зергун, пытаясь настичь войско аскии в горах Хомбори. Его отрубленную голову доставили Нуху, а тот ее переправил в виде подарка правителю Кебби, с самого начала решительно поддержавше­му сонгаев. Любопытно, что марионеточный аския Сулейман (тоже сын аскии Дауда), посаженный марокканскими военачальниками в Томбукту с «могучим» войском в сто че­ловек и сопровождавший пашу в этом походе, немедлен­но обратился в бегство, «боясь быть настигнут неверую­щими».

Попытки марокканцев продвинуться вниз по течению Нигера завершились полным провалом. Правда, Махмуд бен Зергун построил было на границе с Кебби укрепление и оста­вил там гарнизоном две сотни стрелков. Но уже в 1594 г. этот форт (касбу) пришлось оставить: удерживать его оказа­лось задачей непосильной, гарнизон, обложенный со всех сторон войском Нуха, марокканцы вынуждены были вывести на пирогах. С того времени граница владений пашей Томбук­ту установилась примерно по линии, соединяющей на совре­менной карте Мали городки Хомбори и Ансонго.

А южнее укрепилось новое Сонгаи — собственно говоря, оно, скорее, вернулось к более или менее старым, даже древним своим границам с центром в Денди. Сюда же, как уже говорилось раньше, возвратилась в XVI—XVII вв. и одна из составных частей сонгайского этноса, продвинувшаяся было далеко вверх по Нигеру, — зарма, или джерма (позднее они продвинулись еще дальше на восток на левом берегу реки). Теперь в долине Нигера существовало два аскии: один, независимый, в Денди, другой, подчиненный пашам, в Томбукту. Впрочем, превратности судьбы испыты­вали полной мерой и тот и другой. В Томбукту аскиев назначали и смещали по своему усмотрению марокканские военачальники, а в Денди уже аскию Нуха, независимость этого самого Денди отстоявшего, после семи лет правления сместили его приближенные. Ас-Сади объясняет это так: Нух «пробыл на царстве семь лет, но не знал покоя даже и единого месяца, занятый войной и сражениями; так что сонгаи от него отвернулись по причине долгой своей разлуки с родными своими и семьями, сместили Нуха и посадили на царство его брата». И в дальнейшем престоло­наследие в Денди оставалось подвержено воздействию вот таких же, мягко говоря, случайностей.

Отношения .между Томбукту и Денди на протяжении десятилетий, последовавших за установлением фактической границы по линии Хомбори — Ансонго, бывали разными. В них чередовались набеги и более или менее продолжительные периоды мира, но, видимо, обе стороны молчаливо исходили из того, что изменить что-либо всерьез в их взаимном положении нереально. Тем более что, с одной стороны, и то и другое государство неуклонно шли к упадку, а с другой — они были не единственными действующими лицами на западносуданской политической арене и притом далеко не самыми сильными и влиятельными: туареги, фульбе, арабы-кунта и бамана на протяжении XVII, а затем и XVIII в. основа­тельно изменили и политическую, и этническую карту ре­гиона.

В конечном счете сонгаи в Денди, включая и правящую их верхушку, довольно быстро вернулись к традиционным доисламским образу жизни и верованиям. Государственный аппарат, сложившийся в эпоху великой державы, теперь уже не был нужен и постепенно «растворялся». В итоге уже в XVIII в. сонгайское общество в Денди и прилегающих к нему областях — Андиуру, Досо, Зармаганде — было пред­ставлено мелкими раздробленными княжествами, просу­ществовавшими до начала фульбе ких религиозных войн (джи­хада) на рубеже этого и XIX столетий.

Во вновь образованном марокканском пашалыке (провин­ции) Томбу кту дела шланичуть не лучше. Впрочем, он доволь­но быстро перестал быть марокканским — сначала факти­чески, а затем и с точки зрения мусульманского права. Смуты, начавшиеся в Марокко сразу же после смерти в 1603 г. султана Мулай Ахмеда ал-Мансура, очень скоро сде­лали невозможным поддержание марокканского господства в Судане. Уже к концу второго десятилетия XVII в. прекра­тился приток военных подкреплений с севера. В 1612 г. был отставлен от власти Махмуд-Лонко — предпоследний из пашей, присланных управлять Суданом непосредственно из Марокко. Свергнувший его паша Али ат-Тилимсани, в свою очередь, был свергнут через без малого пять лет. А что ка­сается последнего из таких прямых султанских «назначенцев», паши Аммара, то он, приехав в Томбукту в марте 1618 г. и приведя с собой четыреста стрелков, застал там пашою избранного солдатами после Али ат-Тилимсани Ахмеда ибн Юсуфа ал-Улджи и, вероятнее всего, почел за благо не ввязываться в рискованную борьбу за власть. И очень характерно то, как описывает его отъезд три месяца спустя, в июне 1618 г., Абдаррахман ас-Сади: «паша Аммар... возвратился в Марракеш могущественным и уважаемым, без невзгод и бедствий, которые обрушивались на каждого, кто занимал эту должность после него». Кстати, именно с мо­мента поставления пашой Ахмеда ал-Улджи и в «Истории Судана», и в «Напоминании забывчивому» появляется форму­ла, которая затем становится как бы стандартной: «к власти пришел (или "должность занял") с единодушного согласия всего войска такой-то». Иначе говоря, назначение паши стало зависеть от настроений солдатни, от многочисленных сделок между воинами отрядов, набиравшихся в разных местах — в Фесе, в Марракеше или среди берберского племени шрага в юго-восточной части Марокко. И фактически меньше всего новые правители Томбукту зависели как раз от марокканских султанов, правда, номинально признавая их верховную власть и даже иногда апеллируя к ним во время разногласий в войске. Так продолжалось до 1660 г.

Но в 1659 г. завершилось царствование последнего саадидского султана в Марракеше, Мулай Ахмеда ал-Аббаса. И в марте 1660 г. в Томбукту была впервые прочтена пятничная проповедь на имя паши Буйя; в мусульманском праве этот акт означает признание лица, на чье имя проповедь чи­тается, независимым государем. Впрочем, независимость ни авторитета, ни власти пашей не укрепила. Немного арифме­тики: с 1591 по 1618 г. пашалыком управляли девять пашей, с 1618 по 1660 г. — двадцать, а с этого года до 1750-го их сме­нилось ни больше ни меньше как сто двадцать два. Иначе говоря, средний срок пребывания их у власти составлял меньше девяти месяцев.

Войско перестало быть марокканским и в этническом отношении. Беря в жены африканских женщин, солдаты уже во втором поколении африканизировались, образовав особую этническую группу — арма, или рума, — занявшую в обществе господствующее положение.

Надо сказать: то, что произошло в Судане, свидетельство­вало в конечном счете о полном провале амбициозных планов Мулай Ахмеда ал-Мансура, которые лежали в основе экспеди­ции Джудара.

Разгром Сонгайской державы действительно в первое время обеспечил султану Мулай Ахмеду огромный приток золота. Запасы казны в Марракеше выросли настолько, что впервые за многие годы Мулай Ахмед смог выплачи­вать жалованье своим чиновникам золотым песком или полновесной монетой. Султан производил большие закупки ценных товаров в Европе, нанимал европейских мастеров, строил новые и украшал старые свои резиденции.

Обогатился не один султан, получивший за эти сокровища прозвание «Золотой» — аз-Захаби. Английский купец Лоренс Мэдок, оказавшийся в Марракеше в момент прибытия из Су­дана конвоя, доставившего в ссылку цвет решившейся было на оппозицию мусульманской элиты Томбукту, писал в Лон­дон о сопровождавших конвой марокканских офицерах: «эти люди пришли не бедняками, а с таким богатством, отнятым без повеления короля, что за то король не станет им пла­тить жалованье за то время, что они там пробыли...».

Только простым людям в Марокко эта, казалось бы, бли­стательная победа не принесла никакой пользы. Им не пере­пало даже ничтожной доли тех сокровищ, какие сумели награбить в Западном Судане полководцы их государя. Но это-то как раз меньше всего волновало султана и его совет­ников...

Очень скоро, однако, выяснилось, что и сокровища-то тоже не так велики, как хотелось бы, что количество золота, кото­рое можно вывезти из дотла разоренного Судана, вовсе не беспредельно. Ведь захватить главные месторождения драго­ценного металла марокканцы так и не смогли, а старую систему его сбора разрушили довольно основательно. Было и еще одно невыгодное для марокканской торговли обстоя­тельство (мы его уже упоминали мимоходом): к концу XVI в. спрос на африканское золото в Европе сильно по­низился. К этому времени из Нового Света ввозили уже столь­ко драгоценных металлов, что не было особой нужды получать золото из Судана через североафриканских посред­ников.

Правда, караваны продолжали ходить, доставляя и золото, и слоновую кость, и рабов (во все больших количествах). Но на западном транссахарском пути размах операций резко упал. Торговый центр Западного Судана снова сместил­ся, на сей раз — к юго-востоку, к хаусанским городам. От­сюда — от Кано, Кацины, Дауры и других торгово-ремесленных городов — главные караванные дороги, про­должавшие действовать до конца прошлого века, выводили уже не в Марокко, а в Триполитанию.

Конечно, еще в 1607 г. в Марракеше ожидали прихода кара­вана с золотом, которое один французский наблюдатель того времени оценивал в 4 млн. 600 тыс. ливров. Но уже четырьмя годами раньше выяснилось, что «золотой» Мулай Ахмед к моменту своей смерти задолжал войску жалованье за 16 ме­сяцев! Так что окончательный экономический итог победо­носного похода оказался весьма эфемерным. Зато непро­изводительное расходование полученного золота только усу­губило уже ясно обнаружившееся отставание Марокко от За­падной Европы. Можно еще добавить то, что засвидетель­ствовал ас-Сади со слов возвратившегося в Томбукту в 1607 г. из ссылки в Марокко Ахмеда Баба. Мулай Зидан, сын султана Мулай Ахмеда, рассказывал-де тому, «что общее число людей, которых отправил родитель его с отрядами начиная с паши Джудара до паши Сулеймана (т.е. до 1603г. — Л.К.),— двадцать три тысячи человек из отборного его войска. Это занесено в список, а список-де тот ему показал отец. Мулай Зидан сказал: «Погубил их родитель впустую — никто из них не вернулся в Марракеш за исключением пятисот человек, кои здесь умерли». Мулай Зидана можно понять: если не все эти воины, то хотя бы часть их куда как пригодилась бы ему во время усобиц, последовавших за смертью отца. Ведь ему, Мулай Зидану, пришлось воевать со своими братьями целых пять лет, пока он не воссел на престол в Марракеше правителем всей страны. А общим результатом вторжения в Судан и разгрома Сонгай стало, по остроумному определению современного гамбийского историка Лансине Каба, то, что «вторжение поглотило и за­воевателя, и завоеванных».

Исчезновение Сонгайской державы резко изменило соотно­шение сил в Западном Судане. И кочевые народы — прежде всего фульбе, а затем туареги и арабы — обрели такие возможности для продвижения в центральную часть региона, каких никогда не имели, пока на их пути стояла такая преграда, как мощь сонгайского войска, полтора столетия не имевшего себе равных. Мы говорили уже о фульбском княжестве в Масине. В сонгайские времена оно было преиму­щественно объектом военно-карательных операций царских наместников на западе державы. Новые господа в Томбукту, конечно, тоже не упускали случая поживиться за счет фуль­бе и их стад. Но, во-первых, теперь это было сложнее, а во-вторых, какой-то минимум мирного соседства с фульбе был просто необходим. Ведь Масина отделяла центр паша­лыка от области Дженне, и сидевшие в этом городе марокканские администраторы и гарнизон никак не могли обойтись без прохода через фульбские владения. А еще больше нуждался в таком проходе Томбукту, особенно при участившемся в XVII в. голоде.

И вот Абдаррахман ас-Сади начиная с 1629 г. постоянно ез­дит в Масину для переговоров с фульбским князем Хамади-Аминой. При этом, хотя формально фульбе платят десяти­ну — дьянгал, тем самым признавая сюзеренитет пашей, переговоры практически идут на равных.

Очень любопытно при этом сравнить, как, в каком тоне говорят о фульбе авторы «Истории искателя» и ас-Сади. В семействе Кати—Гомбеле отношение к этому народу в общем-то отражает то, как относилась к нему адми- нистрация аскиев: в лучшем случае настороженно-подозри­тельно, в худшем — откровенно враждебно. Ас-Сади же подходит к делу, так сказать, без излишних эмоций: фульбе для него — такая же политическая данность, как те же сонгаи в Денди, у него есть среди этих фульбе добрые знакомые и друзья, и он их воспринимает именно как таковых.

Но фульбе не ограничивались Масиной. Они двигались отсюда дальше на восток, еще в XV в. придя в район Липтако на северо-востоке нынешней Республики Буркина Фасо. Часть их осела здесь, а остальные в XVII и XVIII вв. продолжили движение через сонгайские земли Денди и Досо в сторону северных областей современной Нигерии.

Другие группы фульбе — те, что под водительством Коли Тенгелы потерпели поражение в столкновении с сонгаями и были оттеснены к югу, — в самом конце XV в. обосно­вались на плоскогорье Фута-Джаллон. На протяжении всего XVI, а особенно в XVII в. сюда мигрировали большие массы фульбе из Масины; эти фульбе в отличие от тех, что пришли сюда раньше, были уже мусульманами. И вот в 20-х годах XVIII в. исламизированная фульбская верхушка сумела свергнуть под знаменем «священной войны» власть прави­телей из мандеязычного народа дьялонке — и на Фута-Джаллоне появилось феодально-теократическое государство, просуществовавшее до начала нашего столетия.





©2015-2017 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.

Обратная связь

ТОП 5 активных страниц!