Эксплуататоры и эксплуатируемые 74 глава




Он вспомнил ее постоянное презрение к его работе, его заводам, его металлу, его успехам; вспомнил, как она хотела, чтобы он хоть раз напился; ее попытки подтолкнуть его к неверности, ее удовольствие при мысли, что он скатывается на уровень пошлой любовной интрижки, ее ужас, когда она обнаружила, что это любовное увлечение оказалось не падением, а восхождением. Ее тактика нападения, которую он находил столь дикой, была, между тем, последовательна и ясна: она хотела убить в нем самоуважение, зная, что тот, кто отказывается от своих ценностей, попадает в зависимость от прихотей другого; она хотела запятнать чистоту его морали, расшатать его стойкость и праведность с помощью яда вины — как будто, если бы он поддался ей, его моральная нечистоплотность давала ей право стать такой же.

По тем же причинам и с той же целью, с тем же удовлетворением, с которым другие ткут сложные философские системы, дабы уничтожить поколения, или устанавливают Диктатуру, дабы уничтожить целую страну, она, не имея в своем распоряжении никакого оружия, кроме своей женственности, поставила перед собой задачу — уничтожить одного мужчину. «Ваш кодекс был кодексом жизни, — вспомнил он голос давно потерянного молодого учителя. — Тогда каков их кодекс?»

— У меня есть что тебе порассказать! — кричала Лили ан, и в ее голосе звенела бессильная ярость, жаждавшая, чтобы слова превратились в кастет. — Ты так гордишься собой, да? Так гордишься своим именем! Заводы Реардэна, сплав Реардэна, жена Реардэна! Я ведь ею и была, да? Миссис Реардэн! Миссис Генри Реардэн! — Звуки, которые она издавала, напоминали квохтанье наседки, бездарную пародию на смех. — Ну так, я думаю, тебе понравится, когда ты узнаешь, что твою жену трахал другой мужчина! Я тебе изменила, слышишь, ты! Изменила не с каким-то великим, благородным любовником, а с последней вошью, с Джимом Таггартом! Три месяца назад! До развода! Еще будучи твоей женой! Оставаясь твоей женой!

Он стоял и слушал, как ученый, имеющий дело с предметом, не касавшимся его лично. Он наблюдал бесславный итог системы заповедей коллективной взаимозависимости, заповедей отрицания личности, собственности, фактов: вера в то, что моральная состоятельность одного человека зависит от действий другого.

— Я тебе изменила! Слышишь, ты, нержавеющий пуританин? Я спала с Джимом Таггартом, ты, безупречный герой! Ты что, не слышишь?.. Не слышишь меня?.. Не слы...

Он смотрел на нее, как на совершенно незнакомую женщину, остановившую его на улице своей исповедью, его взгляд заменял слова: а зачем ты мне это говоришь?

Ее голос умолк. Реардэн не знал, на что может быть похож распад личности, но понимал, что видит распад Лилиан. Он видел это в исчезновении ее лица, во внезапном размягчении всех его характерных черт, как будто пропало то, что их связывало, в ее глазах, слепых, хотя еще и смотревших, обращенных внутрь, — в глазах, заполненных страхом, который не сравнится ни с какой внешней угрозой. Это был не взгляд личности, терявшей рассудок, а взгляд разума, видевшего полное поражение и одновременно впервые осознавшего собственную природу, взгляд человека, увидевшего, что после многих лет провозглашения несуществования как цели, он наконец добился этого.

Реардэн повернулся к двери, мать, схватив за руку, остановила его. Бросив на него взгляд, выражавший тупое удивление, и сделав последнюю попытку обмануть себя, она нетерпеливо простонала со слезливым упреком:

— Ты действительно не можешь простить нас?

— Нет, мама, — ответил он. — Вовсе нет. Я бы простил прошлое... если бы сегодня ты попросила меня бросить все и исчезнуть.

На улице дул холодный ветер, прижимавший к телу пальто, словно в объятии, вокруг простиралось великолепное, свежее пространство земли, протянувшейся от подножья холма к горизонту, а на небе ясный день отступал перед только начинавшими сгущаться сумерками. И подобно двум закатам, венчающим день, на западе ясно и спокойно лилось багряное сияние солнца, а на востоке виднелся еще один красный мерцающий круг — огненное дыхание заводов Реардэна.

Чувство руля под руками, ровное шоссе, проносившееся под колесами машины, когда он спешил в Нью-Йорк, оказывали на него какое-то странное бодрящее влияние. Он испытывал чувство высочайшей четкости и одновременно умиротворения, чувство, что делаешь все без напряжения, и это непонятным образом давало ощущение молодости. Только позднее Реардэн понял, что так он и действовал всегда и полагал, что так и должно быть, в свои юные годы, а то, что он ощущал сейчас, сводилось к простому, недоуменному вопросу: а почему надо действовать иначе?

Когда на горизонте возникли очертания Нью-Йорка, Реардэну показалось, что его силуэт как-то странно светится и очень четок, хотя расстояние набрасывало на город свою вуаль, словно свечение исходило не от города, а от самого Реардэна. Он смотрел на великий город, и ему были безразличны те его образы, которые возникали в сознании Других; для него это не был город гангстеров, попрошаек, бандитов и проституток, для него Нью-Йорк оставался величайшим промышленным завоеванием в человеческой истории, и то, что он значил для него, было его единственным значением; в облике города он ощущал что-то очень личное, что брало за душу и принималось тотчас же, без размышлений, как то, что видят в первый раз — или в последний.

Он остановился в гулком от тишины коридоре отеля «Вэйн-Фолкленд», у двери, в которую должен был войти; ему пришлось сделать усилие, чтобы нажать на кнопку звонка, это заняло у него некоторое время, ведь этот номер некогда занимал Франциско Д'Анкония.

Клубы табачного дыма вились в воздухе среди бархатных занавесей и непокрытых полированных столов гостиной. Дорого обставленная, но безликая комната имела уныло-роскошный вид временного пристанища и атмосферой своей мало чем отличалась от ночлежки. В тумане застоявшегося у входа дыма возникли пять фигур: Висли Мауч, Юджин Лоусон, Джеймс Таггарт, Флойд Феррис и тощий, скрюченный тип с физиономией, напоминавшей крысу, похожий на теннисиста. Его представили как Тинки Хэллоуэя.

— Ладно, — прервал Реардэн приветствия, улыбки, предложения выпить и рассуждения о тяжелом положении нации, — чего вы хотите?

— Мы все здесь ваши друзья, мистер Реардэн, — вы ступил вперед Тинки Хэллоуэй, — исключительно ваши друзья, собравшиеся для неофициальных переговоров с целью более тесной совместной работы в единой команде.

— Мы очень хотели бы воспользоваться вашими вы дающимися способностями, — сказал Лоусон, — и вашим опытом для решения проблем национальной промышленности.

— Такие люди, как вы, нужны в Вашингтоне, — вставил доктор Феррис, — у вас нет никаких причин столь долгое время оставаться в стороне, когда ваш голос нужен на самом высоком уровне руководства страной.

Что особенно отвратительно во всем этом, думал Реардэн, так это то, что эти речи — ложь лишь наполовину, другая же половина, судя по истерично поспешному тону, содержала не выражаемое вслух желание, чтобы это каким-то образом оказалось правдой.

— И чего вы хотите? — повторил он.

— Господи... да послушать вас, мистер Реардэн, — сказал Висли Мауч; искажением черт лица он имитировал испуганную улыбку, улыбка была фальшивой, страх подлинным. — Мы... мы хотели воспользоваться вашей оценкой промышленного кризиса в стране.

— Мне нечего сказать.

— Но, мистер Реардэн, — сказал доктор Феррис, — мы хотим иметь возможность работать совместно с вами.

— Я уже заявлял, причем публично, что не умею работать совместно под дулом пистолета.

— Не пора ли зарыть топор войны в эти ужасные времена? — воззвал Лоусон.

— Топор? Вы имеете в виду пистолет? Валяйте.

— Что?

— Это вы держите его в руках. Так заройте его, если сможете.

— Но... но... я просто употребил фигуру речи, — объяснил Лоусон, мигая. — Я говорил в переносном смысле.

— А я нет.

— Не следует ли нам объединиться ради блага страны в это чрезвычайно тяжелое время? — спросил доктор Феррис. — Не можем ли мы переступить через мнения, которые нас разделяют? Мы согласны пройти свою половину пути. Если в нашей политике есть что-то, против чего вы выступаете, просто скажите нам, а мы выпустим указ и...

— Завязывайте, ребята. Я приехал сюда не затем, чтобы помогать вам делать вид, что я совсем не в том положении, в котором сейчас нахожусь, и что между нами возможны какие-либо компромиссы. А теперь к делу. Вы подготовили какой-то новый трюк, чтобы заграбастать сталелитейную промышленность. Что это?

— Кстати, — заявил Мауч, — нам предстоит обсудить жизненно важный вопрос, касающийся сталелитейной промышленности, но... что за выражения, мистер Реардэн!

— Мы не хотим ничего заграбастать, — сказал Хэллоуэй. — Мы просили вас приехать, чтобы обсудить это с вами.

— Я приехал получить приказы. Давайте, приказывайте.

— Но, мистер Реардэн, нам бы не хотелось, чтобы вы рассматривали все таким образом. Мы не хотим приказывать вам. Нам нужно ваше добровольное согласие.

Реардэн улыбнулся:

— Я понимаю.

— Да? — радостно начал Хэллоуэй, но что-то в улыбке Реардэна смутило его. — Что ж, тогда...

— И ты, голубчик, — заявил Реардэн, — знаешь, что в этом-то и заключается твой просчет, роковой просчет, который взорвет все. А теперь скажи мне, что за удар по моей голове ты готовишь, столь упорно не давая мне ничего замечать, или, может, мне пора домой?

— О нет, мистер Реардэн! — вскричал Лоусон, внезапно бросив быстрый взгляд на часы. — Вы не можете покинуть нас сейчас! То есть, я хочу сказать, что вы не захотите уйти, не услышав того, что мы должны вам передать.

— Тогда дайте мне это выслушать.

Он увидел, как они переглянулись. Висли Мауч, казалось, боялся обратиться к нему; лицо Мауча приняло выражение упрямого недовольства, которое, как приказ, было обращено к остальным в комнате, — какое бы положение они ни занимали в смысле их возможности решать судьбы сталелитейной промышленности, здесь они присутствовали только с целью поддерживать и защищать Мауча во время переговоров. Реардэн на минуту задумался о причине присутствия в комнате Джеймса Таггарта; Таггарт сидел в мрачном молчании и, надувшись, потягивал коктейль, стараясь не смотреть в его сторону.

— Мы выработали план, — весело начал доктор Феррис, — который поможет решить проблемы сталелитейной промышленности и который вы полностью одобрите в качестве меры достижения общего благосостояния, одновременно защищая ваши интересы и обеспечивая вам безопасность в...

— Не надо говорить мне, что я одобрю или не одобрю. Дайте мне факты.

— Этот план справедлив, основателен, взвешен и...

— Мне не нужны ваши оценки. Только факты.

— Этот план... — Доктор Феррис замолчал, он утратил способность приводить факты.

— Исходя их этого плана, — вмешался Мауч, — мы гарантируем пятипроцентную прибавку к цене стали. — Он торжествующе умолк.

Реардэн молчал.

— Конечно, потребуются кое-какие мелкие поправки, — мягко вступил в разговор Хэллоуэй, как входят на пустой теннисный корт. — Определенную прибавку придется предоставить производителям железной руды, скажем, не больше трех процентов, из-за дополнительных трудностей, с которыми некоторые из них, например, мистер Ларкин из Миннесоты, теперь столкнутся, так как должны будут перевозить руду довольно дорогим способом — на грузовиках, после того как мистеру Джеймсу Таггарту пришлось пожертвовать своим отделением в Миннесоте во имя благосостояния страны. И конечно, повышение тарифов на перевозки должно быть предоставлено железным дорогам, ну, грубо говоря, семь процентов — ввиду абсолютно необходимой потребности в... — Хэллоуэй замолк, подобно игроку, вынырнувшему из водоворота беспорядочных ударов, заметив, что никто из противников его удары не отбивает.

— Но зарплату мы повышать не будем, — поспешно за метил доктор Феррис. — Одним из существенных пунктов плана является то, что мы не позволим увеличить размеры заработной платы рабочим-сталелитейщикам, несмотря на их настойчивые требования. Мы хотим быть честными с вами, мистер Реардэн, и защищать ваши интересы... не считаясь с риском вызвать недовольство и возмущение в обществе.

— Конечно, если мы ожидаем, что рабочие пойдут на жертвы, — сказал Лоусон, — мы должны продемонстрировать им, что руководство тоже идет на известные жертвы ради блага страны. Настроение людей труда в сталелитейной промышленности в настоящее время чрезвычайно не устойчиво, мистер Реардэн, оно взрывоопасно и... чтобы защитить вас от... от... — Он замолчал.

— Да? — спросил Реардэн. — От кого?

— ...от возможного... насилия, потребуются меры, которые... Послушай, Джим, — внезапно обратился он к Джеймсу Таггарту, — отчего бы тебе как коллеге-промышленнику не объяснить все это мистеру Реардэну?

— Что ж, кто-то должен помогать железным дорогам, — недовольно заговорил, не глядя на Реардэна, Таггарт. — Страна нуждается в железных дорогах, и кто-то должен помочь нам нести эту ношу, а если мы не получим увеличения тарифов на перевозки...

— Нет, нет и нет! — рявкнул Висли Мауч. — Расскажи мистеру Реардэну о программе координации железнодорожных перевозок.

— Ну, программа выполняется очень успешно, — умирающим голосом заговорил Таггарт, — если не считать не вполне поддающийся контролю фактор времени. Поэтому вопрос о том, когда наша объединенная команда вновь поставит на ноги железные дороги страны, — это только вопрос времени. Программа, могу заявить с полной ответственностью, будет работать так же успешно и в любой другой области промышленности.

— В этом нет никаких сомнений, — заявил Реардэн, обращаясь к Маучу. — Зачем вы велели своей шестерке отнять у меня время? Какое отношение ко мне имеет программа координации железнодорожных перевозок?

— Но, мистер Реардэн, — вскричал Мауч с отчаянной веселостью, — это же модель, по которой будет строиться вся наша деятельность! Ради обсуждения этого мы и при гласили вас сюда!

— Обсуждения чего?

— Программы координации сталелитейной промышленности!

Мгновение все молчали, как ныряльщики, только что вынырнувшие из глубины. Реардэн сидел и, казалось, глядел на них с проснувшимся интересом.

— Ввиду критического положения в сталелитейной промышленности, — затараторил Мауч, будто не хотел дать себе времени разобраться, что во взгляде Реардэна заставляет его чувствовать себя неуютно, — и так как сталь является жизненно необходимым для страны продуктом, основой структуры нашей промышленности в целом, радикальные меры, которые должны быть нами предприняты, смогут сохранить для страны весь процесс сталеварения, оборудование и заводы. — Взятый тон и навыки публичных выступлений заставили его пойти довольно далеко, но не дальше. — Имея в виду эту цель, наш план является... наш план является...

— Наш план на самом деле очень прост, — включился в разговор Тинки Хэллоуэй, пытавшийся доказать это и простотой весело подпрыгивавшей интонации. — Мы снимем все ограничения на производство стали, и любая компания сможет производить, сколько ей захочется, исходя из собственных возможностей. Но чтобы избежать ненужных потерь и опасности хищнической конкуренции, все компании вкладывают свой суммарный доход в общий котел, который будет известен как Координационный пул сталелитейной промышленности, с отдельным правлением. В конце года правление будет распределять доходы, принимая во внимание общий выпуск стали по стране и количество действующих домен, таким образом, получается некая усредненная величина, справедливая для всех, а каждой компании будет причитаться выплата в соответствии с ее потребностями. Сохранности домен придается первостепенное значение, и каждая компания будет получать выплаты в соответствии с числом домен в своем владении. — Он замолчал, выждал немного и прибавил: — Такова общая идея, мистер Реардэн. — И не получив ответа, сказал: — О, конечно, здесь еще много всяких сложностей, которые надо утрясти, но... общая идея такова.

Какой бы реакции они ни ожидали, они увидели совсем не то. Реардэн откинулся на спинку стула, в глазах напряженное внимание, но направленное куда-то в пустоту, как будто он разглядывал что-то на не слишком отдаленном расстоянии, затем он спросил со странным спокойствием, как о безразличном ему развлечении:

— Вы, ребята, сказали бы мне только одно: на что же вы рассчитываете?

Он знал, что они поняли. Он видел это по их лицам, по тому упрямо уклончивому взгляду, который он прежде считал взглядом лжеца, обманывавшего свою жертву, но теперь он знал, что дело намного страннее: это был взгляд людей, обманывавших собственную совесть. Они не отвечали. Они сидели молча, словно борясь за то, чтобы не он забыл свой вопрос, а они сами забыли, что слышали его.

— Это разумный, практичный план! — неожиданно с нотками злого возбуждения рявкнул Джеймс Таггарт. — Он сработает! Должен сработать! Мы хотим, чтобы он сработал!

Все молчали.

— Мистер Реардэн... — робко начал Хэллоуэй.

— Давайте прикинем, — прервал его Реардэн. — «Ассошиэйтэд стил» Орена Бойла владеет шестьюдесятью домнами, одна треть из которых не работает, а остальные дают в среднем по триста тонн стали в день на каждую. У меня двадцать действующих домен, производящих по семь сот пятьдесят тонн моего металла в день. Таким образом, у нас совокупно восемьдесят домен производительностью двадцать семь тысяч тонн, что дает в среднем триста тридцать семь с половиной тонн на домну. Каждый день в течение года я, производя пятнадцать тысяч тонн, буду получать за шесть тысяч семьсот пятьдесят, тогда как Бойл, производя двенадцать тысяч тонн, получит за двадцать тысяч двести пятьдесят. Неважно, кто там еще будет входить в ваш пул, это не изменит общей схемы расчетов, разве что средний итог опустится еще ниже, потому что большинство работает еще хуже Бойла, и никто не производит больше меня. А теперь ответьте, как долго, по вашему мнению, я смогу продержаться исходя из вашего плана?

Никто не ответил, и только потом Лоусон вдруг яростно и высокомерно закричал:

— В период национальной катастрофы вашим долгом является служить, страдать и работать во имя спасения страны.

— Что-то я не пойму, почему перекачивание моих заработков в карман Орена Бойла должно способствовать спасению страны!

— Вы должны пойти на определенные жертвы во имя общественного блага!

— Что-то я не пойму, почему Орен Бойл является большим общественным благом, чем я.

— Но мы обсуждаем сейчас вовсе не Орена Бойла! Вопрос не в личностях, он значительно шире. Речь идет о со хранении материальных ресурсов страны, таких, как заводы, и спасении всего промышленного потенциала Америки. Мы не можем допустить разрушения такого огромного предприятия, как завод мистера Бойла. Он нужен стране.

— Я полагаю, — медленно произнес Реардэн, — что страна нуждается во мне намного больше, чем в Орене Бойле.

— Ну конечно! — с испуганным энтузиазмом закричал Лоусон. — Вы нужны стране, мистер Реардэн! Вы ведь это понимаете, да?

Однако жадное удовольствие, испытанное Лоусоном при намеке на знакомую формулу самопожертвования, тотчас испарилось при звуке голоса Реардэна, холодного голоса дельца, ответившего:

— Понимаю.

— Дело не только в Бойле, — умоляющим тоном заговорил Хэллоуэй. — Экономика страны не может сегодня вы держать столь большого сдвига. Есть еще и тысячи рабочих завода Бойла, поставщики и покупатели. Что будет с ними, если «Ассошиэйтэд стил» окажется банкротом?

— А что будет с моими рабочими, поставщиками и покупателями, когда банкротом окажусь я?

— Вы, мистер Реардэн? — недоверчиво произнес Хэллоуэй. — Вы же самый богатый и самый мощный промышленник в стране на данном этапе!

— А что будет на следующем этапе?

— Что?

— Как долго, вы полагаете, я могу производить себе в убыток?

— О, мистер Реардэн. Я безгранично верю в вас!

— Ко всем чертям вашу веру! Как я могу производить себе в убыток?

— Вы справитесь!

— Как?

Ответа не последовало.

— Мы не можем теоретизировать о будущем, — вскричал Висли Мауч, — когда речь идет о том, как избежать надвигающейся национальной катастрофы! Мы должны спасти экономику страны! Мы должны что-то сделать! — Невозмутимый заинтересованный взгляд Реардэна вынудил его забыть об осторожности. — Если вам это не нравится, можете ли вы предложить лучшее решение?

— Конечно, — легко согласился Реардэн. — Если вас интересует только производство, то уйдите с дороги, отмените все свои чертовы постановления, пусть Орен Бойл лопнет, дайте мне возможность купить «Ассошиэйтэд стил» — и она будет производить тысячу тонн в день на каждую из шестидесяти домен.

— Но... мы не можем этого позволить! — вскрикнул Мауч. — Тогда получится монополия!

Реардэн усмехнулся.

— Ладно, — равнодушно сказал он, — тогда пусть купит главный инженер моих заводов. Он будет работать лучше Бойла.

— Но это будет означать, что мы дали сильному пре имущество над слабым! Мы не можем этого допустить!

— Тогда к чему эти пустые разговоры о спасении экономики страны?

— Все, чего мы хотим... — Мауч замолчал.

— Все, чего вы хотите, — это производство без людей, способных производить, разве не так?

— Это... это теория. Просто теоретическая крайность. Мы хотим только временного улучшения, исправления.

— Вы ставите временные заплатки уже годы. Разве вы не понимаете, что ваше время вышло?

— Это просто тео... — Голос отказал Маучу, и он за молчал.

— Ну хорошо, пусть, — осторожно начал Хэллоуэй, — но ведь мистер Бойл в действительности... не так и слаб, он чрезвычайно способный человек. Просто дела его приняли печальный оборот, которого он не ожидал. Он вложил большие суммы в общественно значимый проект помощи слаборазвитым странам Южной Америки, а потом их медный кризис нанес ему тяжелые финансовые потери. Так что сейчас речь идет лишь о том, чтобы дать ему шанс поправить дела, протянуть руку помощи, оказать временную поддержку — не больше. Все, что надо сделать, — это про сто разделить убытки между всеми, тогда все встанут на ноги и будут процветать.

— Вы делите убытки уже больше сотни... — Реардэн по молчал. — Больше нескольких тысяч лет, — медленно продолжил он. — Неужели вы не понимаете, что вы уже у самого конца этой дороги?

— Это только теория! — рявкнул Висли Мауч. Реардэн улыбнулся.

— Но мне знакома ваша практика, — мягко произнес он, — и я пытаюсь понять именно вашу теорию.

Он знал, что вся их программа затеяна конкретно ради Орена Бойла. Он знал, что работа столь запутанного механизма, приводимого в действие обманом, угрозами, давлением, шантажом, — механизма, подобного сошедшему с ума компьютеру, который выбрасывает по прихоти момента любые случайные числа, — в итоге свелась к тому, что Бойл получил возможность давить на этих людей, чтобы они оторвали для него последний кусок добычи. Знал он и то, что сам Бойл не был причиной произошедшего или самым существенным его элементом; Бойл оказался лишь случайным пассажиром, а не создателем этой адской машины, которая разрушила мир, не Бойл сделал это возможным, равно как и ни один из сидевших в этой комнате. Они тоже были пассажирами в этой машине без водителя, дрожащими любителями автостопа, которые понимали, что их неуправляемая машина в конечном счете рухнет в пропасть; и вовсе не страх и не любовь к Бойлу заставляли их мчаться все по той же дорожке и гнать машину навстречу своему концу, а нечто другое, не имевшее названия, что-то, что они знали и в то же время не хотели знать, нечто не являющееся ни мыслью, ни надеждой, что он узнавал только по своеобразному выражению их лиц, пугливому выражению, говорившему: «А вдруг мне удастся как-нибудь выпутаться». Почему? — думал он. Почему они считают, что могут выпутаться?

— Мы не можем позволить себе никаких теорий! — кричал Висли Мауч. — Мы должны действовать!

— Хорошо, я могу предложить еще одно решение. Отче го бы вам не отобрать у меня мои заводы и не руководить ими самим?

— От такого предложения они просто ударились в панику.

— О нет! — задохнулся Мауч.

— Мы и не думали об этом! — вскричал Хэллоуэй.

— Мы за свободное предпринимательство! — вопил доктор Феррис.

— Мы не хотим причинить вам вред! — кричал Лоусон. — Мы ваши друзья, мистер Реардэн. Разве мы не можем работать все вместе? Ведь мы ваши друзья.

В другом конце комнаты стоял стол с телефоном, скорее всего, тот же самый стол и тот же самый телефон — и перед глазами Реардэна внезапно возникла фигура человека, склонившегося над телефоном, человека, который уже тогда знал то, что он, Реардэн, начал понимать только теперь, человека, который боролся с собой, чтобы отказать ему в той же просьбе, в которой он отказывал теперь находившимся в комнате людям; он увидел и конец этой борьбы, искаженное лицо человека, смотревшего ему прямо в глаза, и услышал его голос, с отчаянием, но отчетливо выговаривающий: «Мистер Реардэн, клянусь женщиной, которую я люблю, — я ваш друг».

Тогда он посчитал эти слова предательством и оттолкнул этого человека, чтобы уйти служить людям, смотревшим на него сейчас. Так кто же оказался тогда предателем? — подумал он; он подумал об этом почти без эмоций, не имея права на эмоции, осознавая только торжественную и почтительную ясность. Кто принял решение дать людям, сидящим здесь, денег, чтобы они могли снять этот номер? Кем он пожертвовал и ради кого?

— Мистер Реардэн, — проскулил Лоусон, — в чем дело? Он повернул голову, заметил, что Лоусон со страхом следит за ним, и догадался, что тот увидел на его лице.

— Мы не хотим отбирать у вас заводы! — кричал Мауч.

— Мы не хотим лишать вас вашей собственности, — вторил ему доктор Феррис. — Вы нас не понимаете!

— Начинаю понимать.

Еще год назад, подумал он, они, наверно, застрелили бы меня; два года назад они конфисковали бы мою собственность; поколения назад люди их типа могли позволить себе роскошь убивать и грабить, не считая нужным скрывать от себя и своих жертв, что их единственной целью является вполне материальный грабеж. Но их время ушло, ушли в прошлое и их жертвы, ушли раньше, чем обещало расписание истории, и им, бандитам, теперь оставалось только созерцать неприкрытую реальность собственных целей.

— Послушайте, ребята, — устало произнес он. — Я знаю, чего вы хотите. Вы хотите сожрать мои заводы и со хранить их одновременно. Все, что я хочу знать, заключается в следующем: что позволяет вам считать, что это воз можно?

— Не понимаю, что вы хотите сказать, — оскорбленным тоном произнес Мауч. — Мы же сказали, что нам не нужны ваши заводы.

— Хорошо, скажу точнее. Вы хотите и сожрать, и сохранить меня одновременно. Как вы думаете это проделать?

— Не понимаю, как вы можете так говорить после того, как получили от нас все заверения, что мы считаем вас человеком, бесценным для страны, для сталелитейной промышленности, для...

— Я верю вам. Но это-то и создает еще большие трудности. Вы говорите, я бесценен для страны? Да что там, вы считаете меня бесценным даже для вашей собственной шкуры. Вот вы сидите здесь и дрожите, потому что знаете — я последний, кто может спасти ваши жизни, и знаете, что времени почти не осталось. И все же вы предлагаете план, который уничтожит, разорит меня, план, который требует, с идиотской прямотой, без уверток, кривляний, обмана, чтобы я работал себе в убыток, что бы я работал, а каждая тонна металла, которую я произведу, обходилась мне дороже, чем я за нее плачу, чтобы я скормил вам все, что имею, и мы будем вместе умирать с голоду. Такое отсутствие логики — это уже слишком для любого человека, даже для бандита. Ради самих себя — Бог с ней, со страной, и со мной — вы должны на что-то рас считывать. На что?

Он видел на их лицах выражение «авось пронесет», особое выражение, которое казалось одновременно таинственным и обиженным, как будто — совершенно невероятно! — именно он скрывал от них какой-то секрет.

— Не понимаю, почему надо обязательно так пессимистично оценивать ситуацию, — мрачно изрек Мауч.

— Пессимистично? Вы что, действительно считаете меня способным продолжить дело при вашем плане?

— Но это только временно!

— Временных самоубийств не бывает.

— Но это только на время чрезвычайного положения! Только до тех пор, как все придет в порядок!

— И каким же образом все придет в порядок?

Ответа не последовало.

— Как, по-вашему, я буду давать сталь после того, как стану банкротом?

— Вы не станете банкротом. Вы всегда будете давать сталь, — безразличным тоном вступил в разговор доктор Феррис, не высказав ни порицания, ни одобрения, просто констатируя факт, как он мог бы сказать другому: ты всегда будешь лоботрясом. — Вам от этого никуда не деться. Это у вас в крови. Или, более научно, вы так устроены.

Реардэн сел; у него было такое чувство, словно он подбирал шифр к цифровому замку и при этих словах почувствовал — клик! — первая цифра встала на свое место.

— Главное как-нибудь пережить кризис, — сказал Мауч, — дать людям передышку, шанс подняться.

— А потом?

— Потом будет лучше.

— За счет чего? Ответа не последовало.

— Кто же все улучшит?

— Господи, мистер Реардэн, люди же не стоят на месте! — вскричал Хэллоуэй. — Они что-то делают, растут, идут вперед.

— Какие люди?

Хэллоуэй сделал неопределенный жест:

— Просто люди.

— Какие люди? Люди, которым вы намерены скормить последние крохи «Реардэн стил», ничего не получив взамен? Люди, которые будут продолжать потреблять больше, чем производят?

— Условия изменятся.

— Кто их изменит? Ответа не последовало.

...





Читайте также:
Технические характеристики АП«ОМЕГА»: Дыхательным аппаратом со сжатым воздухом называется изоли­рующий резервуарный аппарат, в котором...
Что входит в перечень работ по подготовке дома к зиме: При подготовке дома к зиме проводят следующие мероприятия...
Производственно-технический отдел: его назначение и функции: Начальник ПТО осуществляет непосредственное...
Методы цитологических исследований: Одним из первых создателей микроскопа был...

Поиск по сайту

©2015-2022 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2017-10-25 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту:


Мы поможем в написании ваших работ!
Обратная связь
0.053 с.