Глава двадцать четвертая 4 глава




 

Глава пятая

 

Лифт не обслуживался лифтером, но был до такой степени механизирован, что называть процесс подъема в нем «самообслуживанием» было бы вопиющей несправедливостью, решил про себя Палмер. Когда рука Бэркхардта приблизилась к кнопке с надписью: «Вверх», на распределительной доске загорелся зеленый кружок и створки лифта из нержавеющей стали легко разомкнулись. Палмер вошел в кабину вслед за своим старшим спутником, и, как только его нога переступила через глазок фотоэлемента, створки сомкнулись, но несколько замедленно, как бы учтиво. Стены кабины лифта были словно вытканы из металла. Вертикальные стальные и медные полоски переплетались с поперечными прутьями из латуни, алюминия и нержавеющей стали. Когда створки лифта сомкнулись, Палмер невольно ощутил неприятное чувство: если бы кабина лифта, вместо того чтобы подниматься вверх, опустилась в подземное ответвление морских протоков с соленой водой, подумал он, то вода немедленно вызвала бы химическую реакцию металлических частей кабины с противоположными зарядами и мощный электрический удар разнес бы все живое в их кабине.

Он видел, как Бэркхардт небрежно нажал своим длинным толстым указательным пальцем на другую кнопку из белой пластмассы с надписью: «Верхний этаж» – «ВЭ». Эта кнопка также вспыхнула зеленым огоньком, и изза пластмассовой решетки под распределительным щитком раздался механический голос, напоминающий человеческий, который спокойно возвестил: «Лифт остановится… (пауза)… на верхнем этаже». Бэркхардт посмотрел на Палмера, усмехнулся с оттенком злорадства и сказал: – Мы называем это «ловушкой для деревенщины».

Палмер ничего не ответил, потянулся рукой к распределительному щитку и нажал кнопку с цифрой 12. В сетке динамика что-то дважды щелкнуло и снова раздался механический голос: «Лифт остановится… (пауза)… на 12 этаже». Палмер нажал на кнопку с указателем «отменить», и голос сообщил ему: «Лифт остановится… (пауза)… на верхнем этаже».

Палмер вздохнул, отошел в сторонку и сказал, обращаясь к Бэркхардту:

– Все, поиграл и хватит.

Когда двери снова разомкнулись, на какое-то мгновение их словно ослепил хлынувший со всех сторон свет. Выходя из кабины лифта, Палмер зажмурился, а потом с интересом стал рассматривать высокий потолок верхнего этажа, состоящий из чередующихся квадратов матового и прозрачного стекла в алюминиевом переплете.

Затем они пошли в потоках льющегося со всех сторон света, вдоль устланного серыми коврами коридора, белые стены которого украшали произведения современных живописцев. Белизну стен через определенные промежутки пересекали вертикальные прямоугольники высоченных широких дверей, где чередовались горчично-желтый, васильковый и темно-оранжевый цвет.

В дальнем конце коридора виднелась маленькая фигурка. По мере того как они приближались, она все росла, и наконец перед ними предстала элегантная белокурая женщина лет двадцати восьми. Встав, чтобы приветствовать их, она по росту почти сравнялась со своим патроном. Одарив их обоих очаровательной улыбкой и промурлыкав «доброе утро», она направилась к следующей двери, покрытой анодированным алюминием, подчеркивающим безупречную белизну дверной ручки. Открыв дверь, женщина пропустила их вперед, и Палмер уловил запах дорогих духов, точно такие он подарил на рождество Эдис.

Интересно, Бэркхардт принял эту женщину сюда на работу потому, что ее высокий рост гармонирует с высотой потолков верхнего этажа? – подумал Палмер. Его несколько удивило и то, что нью-йоркская секретарша может позволить себе такую роскошь, как дорогие духи, но эти размышления были прерваны, как только перед его взором предстал во всем величии рабочий кабинет Бэркхардта.

Дело не в том, что кабинет поистине огромный, внимательно разглядев его, решил Палмер. Главное заключалось в том, что все было совершенно откровенно, со знанием дела, спроектировано так, чтобы произвести впечатление масштабности.

Две стены кабинета были белые. Та, что была покороче, имела длину около 30 футов, высота же ее равнялась 12 футам, то есть высоте всего верхнего этажа. Вторая стена была не менее 50 футов в длину, а потолок над ней, взметнувшийся вверх, подобно крылу чайки, переходил в сплошное стекло на высоте около 20 футов.

Палмер почувствовал себя как человек, оказавшийся в воронке гигантского слухового рожка. У него даже мелькнула безрассудная мысль: если б он, стоя у входа, крикнул, то колоколообразная форма кабинета так усилила бы звук его голоса, что, долетев до противоположной стены, его голос, несомненно, расколол бы колоссальный лист стекла.

Он отказался от искушения испытать мощь своего голоса и вместо этого повернулся в сторону Бэркхардта, который внимательно смотрел на него.

– Вот так окно,– спокойным и несколько небрежным тоном сказал Палмер.– Я и не знал, что можно изготовлять такие огромные листы стекла.

– Обычно таких и не делают,– поспешил заверить его старик.– Но ребята Корнинга приняли вызов архитектора, который спроектировал эту штуку, и превзошли самих себя. Это стекло уже четвертое по счету. Три предыдущих разбились во время полировки.

– А это не разобьется? – Палмер хотел еще что-то сказать, но решил ограничиться одним вопросом.

– Люди Корнинга дали соответствующие гарантии. Из такого же стекла сделано зеркало телескопа в обсерватории Маунт Паломар. Процесс изготовления тот же – постепенное охлаждение. Эта чертова штука имеет толщину в целый дюйм.– Бэркхардт, не глядя, ткнул пальцем в кнопку возле двери, и в помещении стало еще светлей.

Палмер успел окинуть взглядом потолок и заметить ряды щитков, расположенных в шахматном порядке над квадратами из матового и прозрачного стекла. Медленно повернувшись, они направили в зал снопы сияющего полуденного солнца. Взгляд Палмера скользнул по письменному столу, стоявшему несколько асимметрично на темно-зеленом ковре, устилавшем весь пол кабинета, и только сейчас он заметил, что кто-то сидит в кресле. Сидевший поднялся из-за стола и пошел им навстречу.

– Сожалею, что заставил вас ждать, Мак,– сказал, направляясь к нему, Бэркхардт, но остановился на таком расстоянии, которое не позволяло ему пожать протянутую руку встречавшего их мужчины. Повернувшись к Палмеру, Бэркхардт обратился к нему:

– А ну-ка, Вуди, сделай рывок в четверть мили, спустись на землю и познакомься с Маком Бернсом.– После этого сложного маневра Бэркхардт расположился по другую сторону стола так, чтобы не создавалось впечатления, что он умышленно уклонился от пожатия протянутой ему руки.

Палмер шагнул вперед и пожал руку Бернсу, обнаружив при этом, что рука на ощупь мягче, чем можно было ожидать. На расстоянии фигура Бернса казалась тонкой и прямой, словно лезвие ножа, однако вблизи это впечатление исчезало. Разглядывая курчавые волосы Бернса, Палмер удивился, что кожа белокурого человека может так сильно загореть.

– Мистер Бернс, меня зовут Вудс Палмер.

Бернс улыбнулся. На смуглом лице блеснул ряд мелких ровных белых зубов. В изгибе узкого рта было что-то хищное.

– Мистер Бернс – мой отец, Вуди, а меня называют просто Мак,– ответил он. В тихом гортанном звучании его голоса не было резких переходов.

Слова он произносил немного нараспев.

– Мак,– повторил Палмер, опускаясь в кресло скандинавской конструкции с удобно изогнутой спинкой.

Бэркхардт откинулся в таком же кресле и неизвестно чему улыбался, глядя в пространство.

– Вуди – человек номер два в нашей иерархии,– сказал он,– Вуди Палмер – мой новый первый вице-президент.– Бэркхардт сделал паузу: – Я кратко проинформирую вас о нем.

– Лэйн…– И этот односложный звук повис в воздухе, как незаконченный, диатонический аккорд. Бернс позволил этой ситуации остаться неразрешенной, опустился в свое кресло, слегка подтянув на коленях складку темно-синих брюк. Палмер наблюдал за ним, восхищаясь тому, как долго беззвучно резонирует между ними это единственное слово. Бернс окинул взглядом свой костюм и небрежным жестом смахнул несуществующую пылинку с рукава. Палмер отметил, что костюм Бернса был изумительного покроя. По своим линиям он не походил ни на изделия знаменитых братьев Брукс, ни на какую-либо другую известную модель, скорее, он представлял смешение различных веяний моды и должен был выглядеть уместно в любом обществе. Фальшивую ноту вносила лишь белая рубашка с белым атласным узором.

– Лэйн,– повторил снова Бернс.– Какой же я специалист в области рекламы и информации, если меня будет информировать мой же клиент? Лэйн, вы же человек занятой. Позвольте мне проинформировать вас о Вуди. Наступило короткое молчание, и Палмер вдруг интуитивно почувствовал, как глубока взаимная неприязнь этих двух людей. Бэркхардту явно претило то, что он вынужден иметь дело с Бернсом. А Бернс чувствовал себя уязвленным потому, что его заставили ждать. В данный момент Палмер еще не мог определить, как далеко зашла их неприязнь. Оба были не из тех, что могут позволить себе такую роскошь, как открытая ненависть.

– Ладно, Мак,– сказал Бэркхардт уже более ровным тоном, глядя на стол.– Ваша очередь, выкладывайте.

– Вудс Палмер-младший,– произнес нараспев Бернс и поглядел на Палмера почти со смущенной улыбкой, как бы говоря: и вам и мне глубоко противна вся эта шаблонная процедура, но что же, черт побери, делать?

Внимательно следя за Палмером, Бернс продолжал: – В декабре ему исполнится сорок пять. Он женат на Эдис Эдисон из Гленко, штат Иллинойс. У него сын – Вудс Палмер третий, дочь Джералдина и младший сын девяти лет Том. Во время второй мировой войны ему было присвоено звание подполковника ВВС и он выполнял поручения преимущественно разведывательного характера. Он…

– …чересчур умен, черт побери, чтобы быть банкиром,– перебил его Бэркхардт, пытаясь внести в разговор юмористическую нотку, однако не предпринимая излишних усилий в этом направлении,– но и достаточно хитер, чтобы быть вам под стать, Мак.

– Вы не хотите дослушать мою информацию до конца? – спросил ухмыляясь Бернс.– Мой аппарат трудился над ней все утро.

– Любой может проделать такую работу,– сказал Бэркхардт тихим голосом, в котором звучало глухое раздражение.– Однако меня больше интересует, почему вы дали задание вашему аппарату собирать о нем материалы, когда известие о его назначении еще никуда не могло просочиться.

Очертания рта Бернса приняли более широкую и жесткую форму, а углы губ опустились. Пожав плечами, он заговорил снова, нараспев выговаривая слова:

– Лэйн,– и звук опять поплыл в воздухе, напоминая звучание литургии,– когда вы нанимали меня, то выбирали лучшее, что есть. Вас интересовало не то, каким образом я стал лучшим, а лишь сам факт, что я именно то, что вам надо.

– Опять профессиональные тайны? – проворчал Бэркхардт.

– Разве фокусник объясняет, каким образом создает свои иллюзии? – спросил Бернс.

– А я, значит, плачу за иллюзии? – подхватил Бэркхардт, подавшись вперед.

– Нет, конечно,– возразил Бернс. Он откинулся в кресле и любезно улыбнулся своему патрону.

Палмер заметил, что светло-коричневые глаза Бернса напоминают оттенком дубленую кожу.

– Нет, разумеется, вы платите не за иллюзии,– продолжал Бернс,– но, Лэйн…– и это слово снова завибрировало где-то в воздухе у них над головами,– вы действительно наняли волшебника. Только волшебник способен проделывать для вас такие фокусы.

Снова воцарилась тишина, и Палмер понял, что эти двое мужчин только что вступили в новую фазу взаимоотношений. Из роскоши ненависть превратилась в необходимость.

 

Глава шестая

 

Ресторан был не очень велик, но щедро разукрашен. Стены его единственного узкого и длинного зала были увешаны зеркалами в бело-розовых рамах такого сложного рисунка в стиле рококо, что в неярком освещении зала Палмер долго не мог разглядеть его завитки и виньетки. Слегка сощурившись и опустив глаза, Палмер заглянул в свой бокал, поднес его ко рту и, не торопясь, медленными глотками, выпил все до дна.

Напротив него за столиком сидел Мак Бернс и почти неслышно мурлыкал в телефонную трубку, которую с почтительными извинениями недавно принес ему метрдотель. Они вдвоем пришли в ресторан вскоре после часа дня, и их с многочисленными поклонами провели сквозь плотную толпу ожидающих у бара к угловому столику. Едва они успели заказать аперитив, как к столику поднесли телефон.

– Нет, милочка…– ворковал Бернс голосом, в котором не чувствовалось особой теплоты.– Пошли его…– Но последующие слова уже невозможно было разобрать.

Палмер потягивал свое виски и наблюдал за Бернсом, что, по-видимому, и полагалось делать. Весь этот спектакль: сцена встречи в здании банка, демонстрация прекрасно подготовленного досье на него и его семью и, наконец, этот ресторан, предназначенный поражать клиентов своей роскошью,– был поистине впечатляющим. Бернс занимал определенное положение в обществе, как человек влиятельный. Палмер это знал и недоумевал, к чему он прибегает к таким дешевым приемам для утверждения своего престижа. Обладал ли он в действительности той силой, которую ему приписывают? Палмера вдруг стали одолевать сомнения, можно ли вообще верить репутации Бернса. Он слыл человеком проницательным; почему же у него не хватает проницательности, чтобы понять, насколько невыгодное впечатление производят его трюки?

Бернс положил телефонную трубку на рычаг и взглянул на Палмера.– Вуди, вам придется извинить меня, еще одну минутку,– сказал он и снова взял трубку: – Душечка, соедините меня с Каракасом в Венесуэле,– отчетливо проговорил он, обращаясь к телефонистке.– Номер Сан-Мартин 00-40, а за это время вы успеете ещё соединить меня с моим оффисом. Спасибо, детка. Палмер чувствовал себя неловко, он старался не смотреть на Бернса и внимательно изучал в бокале янтарные глубины своего шотландского виски. Затем он услышал, как Бернс сказал: – Вуди, извините, еще минутку.– Подняв глаза, Палмер увидел, что Бернс снова наклонился и говорит мурлыкающим голосом в трубку: – Это я, лапочка. Позовите-ка к телефону…– Слова зазвучали невнятно и растворились в жужжании его гортанного голоса.

Откинувшись на банкетке, Палмер на минутку закрыл глаза в надежде, что чувство неловкости наконец пройдет. Бернс ничуть не смущен, почему же он должен терзаться сомнениями. Палмер открыл глаза и снова принялся изучать Бернса.

Он был примерно одного возраста с Палмером – что-нибудь около сорока пяти, темный оттенок его кожи как-то не вязался со светлыми, цвета спелой ржи, короткими волосами. Курчавая шевелюра Бернса была старательно зачесана назад без пробора. Палмер с интересом наблюдал за тем, как быстро менялось выражение этого подвижного лица: его костная структура отчетливо вырисовывалась под кожей, хотя все острые углы были как бы сглажены и смягчены.

Палмер решил, что такое лицо может быть только у человека, который очень нуждался в детстве, точнее, был беден в самом примитивном смысле этого слова – беден до нищеты. Позднее – и, по-видимому, это произошло сравнительно недавно – тонкий жировой покров смягчил черты его лица, истощенного нуждой. Однако смягчил не полностью. И разумеется, печать нужды не могла исчезнуть бесследно. У Бернса был тонкий нос с удлиненными алчными ноздрями. На гладком, лишенном морщин лице выделялись большие глаза в светлом обрамлении не тронутой загаром кожи – по-видимому, след от больших защитных очков. Палмеру казалось, что именно рот придавал лицу этого человека выражение жестокости и неуязвимости. Узкие и жесткие в состоянии покоя губы принимали совершенно иной вид, когда Бернс начинал говорить. Его рот мог раздвинуться и затвердеть, как, например, во время разговора с Бэркхардтом. Его губы то надувались, то забавно морщились, когда он излагал содержание досье Палмера. В данный момент губы Бернса, мирно настроенного и непринужденно беседовавшего с человеком, к которому, видимо, питал доверие, почти не двигались.

Палмер пришел к выводу, что Бернс в общем-то человек по-своему интересный, даже элегантный, но со странностями. А нарочитая мимика не только служила для него маскировкой, но и мешала ему самому постичь подлинную суть собственного характера, а подчас и намерения. Даже светлые волосы были, как видно, частью его маскировки. И все же, осмотрительно напомнил себе Палмер, где-то глубоко внутри у этого человека была запрятана его подлинная сердцевина. Несмотря на претенциозность и мелкое тщеславие, Бернс не смог бы достичь своего нынешнего положения, не отдавая себе отчета в том, кем и чем он в сущности является.

Взяв со стола свой стакан, Палмер обнаружил, что он пуст. В ту же минуту около него выросла фигура официанта, который, вопросительно изогнув бровь в сторону пустого стакана, все же сделал вид, что боится помешать телефонному разговору Бернса даже коротким: «Еще, сэр?» Палмер утвердительно кивнул, решив принять участие в этой небольшой пантомиме, недоумевая, однако, какие именно специфические качества Бернса позволяли ему вовлекать здравомыслящих людей в затеваемые им повсюду театрализованные представления.

– Шотландское виски с содовой,– произнес он нарочито громким голосом, желая освободиться от состояния транса, в котором пребывал, и не без удовольствия увидел, как вздрогнул от неожиданности официант.

– …и не думайте про воскресное выступление…– сосредоточенно жужжал в трубку Бернс.

Сделав заказ, Палмер принялся внимательно разглядывать запонки Бернса. Каждая из них представляла собой оправленную в золото модель структуры атома, элементы которого были великолепно выточены из сапфира и четырех крошечных бриллиантов. Слегка прищурившись, Палмер старался отчетливей рассмотреть детали узора.

Наконец Бернс опустил телефонную трубку на рычаг.

– Линии на Каракас заняты,– проговорил он небрежно.– Ах, вот что вас заинтересовало? Это моя эмблема.– Отстегнув запонку, он поднес ее ближе к глазам.– Углерод,– нараспев произнес он.– Углерод, без которого существование жизни на земле было бы невозможно,– добавил он торжественно.– Бесценный божий дар человеку, разумеется, если не считать самой жизни.

– Значит, сапфир – это атомное ядро, а бриллианты – электроны,– сказал Палмер.

Рот Бернса, приоткрывшийся было для того, чтобы заговорить, на мгновение снова сомкнулся и холодно застыл, но тут же расплылся в улыбку приятного изумления: – Лэйн был прав. Вы слишком умны для банкира. Однако эта штучка имеет и другое значение.– При этих словах Бернс повернул руку так, что бриллианты метнули острые голубовато-белые лезвия света прямо в глаза Палмеру.– Сапфир – это человек, индивидуальность. Бриллианты прикованы к нему на всю жизнь. Это – здоровье, богатство, друзья и деньги, четыре элемента счастья.

– Здоровье, богатство, друзья и деньги? – переспросил Палмер. Он не был уверен, правильно ли расслышал.

Бернс пристально глянул на него, и его желтоватые глаза чуть потемнели.– Именно так,– сказал он.– Губы его на мгновение сжались, как бы утверждая и в то же время отвергая какие-то противоречивые мысли. Затем Бернс сказал: – Я думаю, нет нужды объяснять финансисту разницу между богатством и деньгами.

В этот момент появился официант, который принес виски Палмеру, и он снова откинулся на спинку банкетки.

Бернс не прикоснулся к своему бокалу.

– Деньги – это то, чем обладаешь, и если их достаточное количество и держишь их в течение достаточно длительного периода, то они превращаются в богатство,– сказал Палмер.

Бернс покачал головой.– Позвольте мне стать вашим финансовым советником,– сказал он.– Деньги – это то, что я имею. Богатство – это то, что я, умирая, оставлю своим детям.

– Или,– продолжил развеселившийся вдруг Палмер,– деньги – это то, что мы тратим, а богатство – это что сберегаем.

– Нет. Деньги – лишь удобрение. Богатство же – собранный урожай.

Бернс наклонился над столом, и бриллианты в его запонках щедро заискрились.– Скажите, Вуди, почему я не могу говорить таким образом с Лэйном Бэркхардтом? – спросил он.

Палмер прищурился, затем взглянул ему прямо в глаза:

– А у вас это действительно не получается?

– Разумеется, нет. Мы никогда не ладили. В чем тут причина?

– Но вам лучше знать, ведь вы работаете с ним гораздо дольше, чем я.

– А вы знаете его с детства,– отпарировал Бернс.– Так какой же всетаки будет ответ?

– Думаете, я сказал бы, даже если бы я знал? – ответил Палмер вопросом на вопрос.– Да и вы никогда не скажете мне, откуда знали, что я именно тот человек, о котором вы должны были собрать соответствующую информацию. Это область профессиональных тайн.

Бернс мгновение помолчал.

– Если я все же расскажу вам, то вы должны обещать мне, что об этом не узнает ни одна живая душа.

– Не могу обещать,– ответил Палмер, которому показалась забавной неожиданно наивная торжественность в голосе собеседника. Ему вспомнилась клятва верности, произносимая нараспев мальчишками, которые затевали какое-нибудь тайное общество.– Вы же понимаете.

– Пожалуй, понимаю,– медленно сказал Бернс.– Думаю также, что знаю, почему мы с Лэйном не можем…– Тут он остановился и пожал плечами. Затем сказал с неожиданной силой: – Но пусть между нами никогда не будет других тайн, Вуди. Я говорю совершенно серьезно.

Наивность маленького мальчика, к удивлению Палмера, уступила место такой жесткости, какая не могла иметь ничего общего с тем, что они сейчас обсуждали. Конечно, если он не истолковал превратно то, о чем говорил ему Бернс.

– Я банкир,– ответил Палмер.– И располагаю лишь двумя категориями ценностей, которые могу предложить: деньги и умение хранить тайну вкладчика. Терпеть не могу тайн, но за мою жизнь мне пришлось хранить их больше, чем хватило бы на двоих.

– Но не скрывайте их от меня, Вуди,– настаивал Бернс.– Мы не можем позволить себе такую роскошь, особенно теперь.– Он перевел дыхание.– Имеете ли вы хоть малейшее представление, в какую историю вы попали по чужой милости? Или хотя бы о том, как может накалиться обстановка, до того как с нами окончательно покончат.

– Обстановка, по-видимому, уже достаточно накалилась для того, чтобы встревожить Бэркхардта.

– Еще бы! – отрезал Бернс.– Когда начинает беспокоиться Бэркхардт, на мою долю достается вдвое больше беспокойств. Когда же начинаем беспокоиться мы оба, то у нескольких миллионов людей появляется более чем достаточно оснований для тревоги.

Взяв вторую порцию виски, Палмер пил медленными глотками, преисполненный решимости дождаться, пока Бернс допьет хотя бы свой первый бокал.– Что хорошо для «Юнайтед бэнк», то хорошо и для Америки,– сказал он.– А что плохо для…

– Совершенно точно. Вас, по-видимому, очень тщательно проинформировали,– сказал Бернс.

– Мой аппарат работал над получением этих данных все утро,– шутливо повторил Палмер фразу, сказанную ранее самим Бернсом.

Откинувшись назад, Бернс внимательно посмотрел на Палмера. Его оригинальное лицо ничего не выражало в этот момент, даже рот был совершенно неподвижен. Потом он улыбнулся широкой и доброй улыбкой.– Вуди,– начал он и остановился, как бы прислушиваясь к тому, как это слово некоторое время вибрирует в воздухе над ними,– Вуди, почему бы вам не уйти из ЮБТК? Можно найти лучшее применение для такого вице-президента, как вы.

– Уйти? Да я еще даже не начинал там работать,– удивился Палмер.

– Знаете, что сделал бы со мной Лэйн, если бы я переманил вас? Мне лучше бы сразу перерезать себе горло.

Палмер чувствовал себя несколько неловко, но улыбнулся, снова увидев перед собой маленького мальчика, который выдумывает всякие ужасы и сам пугается их.– Ну, не надо преувеличивать,– сказал он.– У вас остались бы еще запонки, на которые можно прожить несколько лет.

Он тут же пожалел о своих словах. Это было бестактно, и Бернс был вправе обидеться на него. Шутка имела неприятный привкус анекдотов о греках и сирийцах, поэтому Палмер почувствовал себя очень неловко. Он заставил себя взглянуть на Бернса, ожидая его реакции.

Глаза Бернса слегка расширились, но рот был неподвижен, и потому Палмер никак не мог предвидеть, что сейчас произойдет.

– Скажите, они действительно нравятся вам? – неожиданно спросил Бернс и стал вынимать запонки из петель манжет.– Вот, дорогой, берите их, они ваши.

– Но послушайте, я…

– Берите, берите их, я говорю совершенно серьезно.

– Но мне не ну…

– Ерунда,– настаивал Бернс, передавая ему запонки.– Они ваши, и все тут. Забудем об этом. Я все равно подарил бы вам запонки на рождество. Но если мне человек понравился в августе, неужели я должен ждать до декабря, чтобы признаться ему в этом?

С удвоенным чувством своей вины за то, что сперва сказал неуместную глупость, а потом был еще и вознагражден так несоразмерно, Палмер пробормотал что-то невразумительное, похожее на «благодарю вас», и взял запонки. Бернс поднял руку, длинные пальцы которой украшали безупречно подпиленные ногти с белыми лунками и аккуратно подстриженной вокруг них кожицей. Ровный блеск ногтей заставил Палмера заподозрить, что ногти были отполированы,– обычай, обнаруженный им у некоторых мужчин в НьюЙорке, но не привившийся в Чикаго.

Бернс щелкнул пальцами, и метрдотель появился перед ними как из-под земли.

– Алекс,– обратился к нему Бернс. И снова певучий отзвук его голоса поплыл где-то у них над головами.– Алекс, голубчик, достаньте небольшой футляр для драгоценностей мистера Палмера, а для меня раздобудьте пару фирменных запонок этого клуба, быстренько, ладно?

Алекс кивнул и тут же исчез. Палмер и Бернс несколько мгновений молча смотрели друг на друга. Палмер ощущал только унизительное чувство своей несостоятельности потому, что как раз сегодня надел рубашку, обшлага которой застегивались на пуговицы. У его были недурные французские запонки, и, если бы сегодня они были при нем, он смог бы немедленно отплатить Бернсу любезностью за любезность.

– Итак,– сказал Бернс,– я все ждал, когда же Лэйн даст мне наконец человека, с которым я мог бы сотрудничать. Но я никогда бы не подумал, что за этим человеком придется посылать в Чикаго.

– Когда же мы приступим к нашему сотрудничеству? – спросил Палмер.

– Дорогой, мы работаем уже в течение пятнадцати минут, или вы этого не заметили? – удивился Бернс.

Палмер усмехнулся: – Ну, если это называется работой, значит, меня уже много лет жестоко дурачили на этот счет. Что же мы делаем в данное время?

– Позволяем себя обозревать,– объяснил Бернс.– Вместе. Именно там, где нужно. Именно тем, кому нужно. Это напоминает мне первые мои шаги в Голливуде. А сейчас постарайтесь не оглядываться по сторонам. За столиком в углу зала сидит человек, который почти кончил свой ленч. Через минуту он встанет, направится к выходу и по пути остановится около нас, чтобы поздороваться. Имя его не имеет никакого значения. Но он наводчик на службе у нескольких влиятельных журналистов. Однако даже этого недостаточно, чтобы я пригласил его присесть за наш столик и выпить рюмку коньяку. Его единственная обязанность состоит в том, чтобы зарегистрировать факт, что мы с вами сидим за одним столиком, и сообщить о нем по назначению.

– А что придает особое значение тому факту, что мы с вами сидим здесь вместе?

– Любой человек, который пришел на ленч с Маком Бернсом, уже может быть темой для газетной статьи. Этот субъект – типичный представитель рекламной шушеры, орудующий в сфере дешевых сенсаций. Так начинал и я двадцать лет назад. Он рыщет по городу: напав на след какой-нибудь знаменательной или забавной истории, он продает свою находку журналистам с тем, чтобы они упомянули в своих статьях о его клиентах.

– А не проще было бы просто показаться вместе журналистам?

– Не годится,– сказал Бернс медленно, как будто в раздумье покачав головой.– Вуди, мне, конечно, нужно еще очень многому научиться в банковском деле, но вам следует лучше разбираться в вопросах прессы и рекламы. Тему или сюжет нельзя совать журналисту под нос. Он автоматически заподозрит тут что-то неладное. Нужно, чтобы эта тема как бы просочилась к нему. Вот тогда он прибежит к вам, чтобы докопаться, в чем дело. Ибо тогда ему кажется, что он сам пронюхал что-то. У него появится уверенность в том, что это действительно так. И вот тогда он смело печатает свою статью.– Рука Бернса потянулась через стол и коснулась руки Палмера.

– Внимание. Ага, уже встает из-за стола. Когда он будет приближаться, сделайте вид, что не замечаете его.

Не прошло и минуты, как в их сторону направился тучный мужчина лет под пятьдесят, с землистым цветом лица. Поравнявшись с их столиком, он приостановился и широким жестом, безмолвно приветствовал их. Бернс глянул на него с притворным удивлением, но тут же расплылся в преувеличенно любезной улыбке:

– А-а, это ты? Здорово, дружище Лен.

Мужчина приблизился, на них сразу пахнуло винным перегаром.

– Мэкки, душа моя, wie geht's? [как поживаем? (нем.)]

– Все та же старая шарманка.

– Много зашибаешь?

Бернс злорадно усмехнулся: – Тебе бы показалось, что очень много.

Лен понимающе захохотал и повернулся к Палмеру.– Лен Бэннон,– представился он, протянув было руку.

Палмер, избегая его взгляда, кивнул головой.

– Это Вуди Палмер. Знакомьтесь,– сказал Бернс.– Но пожалуйста, забудь, что ты видел его здесь, Ленни, понял, дружочек?

Глаза Лена испуганно округлились.

– Что-нибудь серьезное?

Бернс, покачав головой, улыбнулся: – Лен, милый, ты только не обижайся, но разобраться во всем тут не по силам даже твоей мозговитой башке.

– О'кей, Мэкки, пусть будет по-твоему. Seid gesund. [Будьте здоровы (нем.)].– Лен потянулся рукой к Бернсу, тот коротко пожал ее, и толстяк заторопился к выходу.– Передай от меня привет Большому Вику,– крикнул он уходя.



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2022-09-01 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: