Который пытался исполнить свой долг. 3 глава




Изменение облика Лакнау иллюстрирует следующий факт: британское владычество в Индии опиралась на силу. Армия была не только стратегическими силами империи, но и гарантом стабильности ее азиатского арсенала. Правда, англичане не управляли Индией исключительно силой. Наряду с педантами вроде Нейпира были и чиновники. Гражданская администрация, фактически управлявшая Индией, отправляла правосудие и справлялась с бесконечными кризисами, большими и малыми – с обрушившегося моста до массового голода. Этих людей, выполнявших неблагодарный, адский труд, называли “рожденными небом”.

 

 

Вид с холмов

 

К концу марта на Индо‑Гангской равнине становится невыносимо душно. Жара стоит до конца сентября – начала муссонных ливней:

 

Все двери и окна были закрыты, поскольку воздух снаружи был как из духовки. Воздух внутри имел температуру в 104º [40ºС], как свидетельствовал термометр, и был тяжелым, с неприятным запахом коптящих керосиновых ламп, и это зловоние, объединенное со зловонием местного табака, раскаленных кирпичей и иссушенной земли, заставляет сердца многих сильных людей уходить в пятки, поскольку это запах великой индийской империи, когда она превращается на шесть месяцев в пыточный застенок.

 

До изобретения кондиционеров воздуха Индия летом действительно становилась для европейцев сродни пыточному застенку, и их муки едва ли облегчали слуги с опахалами. Потеющие и проклинающие все на свете англичане хотели сбежать от изнуряющей жары равнин. Как они могли управлять субконтинентом, не подвергаясь ежегодно тепловому удару? Решение нашлось в предгорьях Гималаев. Там погода в разгар лета представляла собой сносную имитацию климата старой доброй Англии.

Было несколько высокогорных убежищ для вечно обожженных солнцем англичан – Дарджилинг на востоке, Утакамунд на юге, – но одно место было исключительным. Если вы в Дели сядете на поезд, идущий на север, в горный штат Химачал‑Прадеш, то проследуете путем, который проделали многие поколения британских солдат и администраторов, не говоря уже об их женах и возлюбленных. Некоторые англичане отправлялись туда в отпуск, чтобы проветриться, развлечься и найти себе пару. Но большинство ехало потому, что ежегодно на семь месяцев Симла становилась столицей Индии.

Симла лежит на высоте чуть более семи тысяч футов над уровнем моря и на расстоянии более тысячи миль от Калькутты. Пока в 1903 году не была проложена железная дорога из Калки, попасть в Симлу можно было на лошади, на носилках или в паланкине. Если вода в реках стояла высоко, для переправы требовались слоны. Симла с ее захватывающими дух видами, соснами и мягкой прохладой (не говоря уже о случайных дождевых облаках) напоминает скорее Шотландское нагорье, чем Гималаи. В Симле есть даже театр Гейти[91]и готическая шотландская церковь (ее заложил некий Чарльз Пратт Кеннеди, построивший первый дом на возвышенности в 1822 году). Для викторианцев, наученных литераторами‑романтиками идеализировать каледонские горы, Симла казалась настоящим раем. Горный воздух буквально приводил их в экстаз: “Казалось, эфир вошел в мои вены, поскольку я чувствовал, что я могу нырнуть с головой в самые глубокие долины или проворно прыгнуть с их обрывистых склонов с потрясающей легкостью”. Правители Индии быстро оценили по достоинству омолаживающий воздух. Лорд Амхерст посетил Симлу уже в 1827 году, будучи генерал‑губернатором, а в 1864 она стала официальной летней резиденцией вице‑короля.

Симла была странным мирком: отчасти Шотландия, отчасти Гималаи; отчасти средоточие власти, отчасти игровая площадка[92]. Этот мирок никто не понял лучше, чем Редьярд Киплинг. Родившийся в Бомбее в 1865 году, в первые пять лет своей жизни Киплинг проводил больше времени с индийской няней, чем собственными родителями. Он заговорил на хиндустани прежде, чем на английском, и возненавидел Англию, когда его послали туда в возрасте пяти лет, чтобы получить образование. Киплинг возвратился одиннадцать лет спустя, чтобы занять должность помощника редактора лахорской “Сивил энд милитари гэзетт”, которую он вскоре оживил потоком бойких стихов и рассказов из англо‑индийской жизни, описываемой, по его словам, “без полутонов”. Проницательный начинающий репортер, Киплинг любил бродить в поисках материала по базарам Лахора (“чудесному, грязному, таинственному муравейнику”), обмениваясь шутками и торгуясь с лавочниками‑индусами и мусульманами, продававшими лошадей. Это была настоящая Индия, и она пьянила его: “Жара, запахи масла и пряностей, и клубы дыма от фимиама из храмов, и пот, и темнота, и грязь, и вожделение, и жестокость, и, прежде всего, вещи чудесные, неисчислимые”. Вечерами он даже начал посещать опийные притоны. Чопорный человек, жаждущий риска, Киплинг считал, что наркотик – “сам по себе превосходная вещь”.

О Симле у Киплинга сложилось неоднозначное мнение. Как и все, он смаковал “шампанский” воздух, радовался “зеленым холмам, вздымающимся как грудь женщины”: “Ветер шумит в траве, дождь в деодарах [гималайских кедрах] шепчет: 'Шшш‑шшш‑шшш'”. Он счел здешнюю светскую жизнь захватывающим вихрем “приемов на открытом воздухе, и теннисных матчей, и пикников, и завтраков в Аннандейле, и соревнований в стрельбе, обедов и балов, не говоря уже о прогулках верхом и пешком”. Временами жизнь в Симле казалась Киплингу “единственным способом достойного существования в этой пустынной земле”. Он полушутя признавался в “Повести о двух городах”, Калькутте и Симле, что

 

купец рискует на равнине

Ради выгоды.

Но правители не могут управлять домом,

Где богатеют, из кухни.

 

Он отлично понимал, почему

 

правители в том городе у моря

Обратились в бегство,

И бегут, с наступлением весны, от ее бед,

На холмы.

 

Помимо приятной погоды, была еще одна забава: флирт с чужими женами, посланными в горы для поправления здоровья доверчивыми мужьями, оставшимися потеть внизу.

Однако Киплинга мучил вопрос, действительно ли разумно вице‑королю и его советникам проводить половину года “на той стороне легкомысленной реки”, вдалеке от тех, кем они управляли, как будто “на расстоянии месячного морского пути”. Хотя Киплинг любил соломенных вдов Симлы, его симпатии всегда были с соотечественниками на равнине: Ким, сын британского солдата, “отуземившийся” у Великого Колесного пути; солдат‑стоик Теренс Малвени, говорящий на собственном странном наречии (наполовину ирландский язык, наполовину хиндустани); чиновники Индийской гражданской службы (ИГС), изнемогающие от жары на своих сожженных солнцем станциях. Они бывали, как он однажды написал, “циничными, потрепанными и сухими”. Их, как бедного Джека Баррета, могли предать порочные жены, оставшиеся на холмах[93]. Но именно на них, “гражданских”, держалась власть англичан в Индии.

 

* * *

 

Вероятно, из всех статистических данных о Британской Индии удивительнее всего размер штата ИГС. В 1858‑1947 годах число сотрудников службы редко превышало тысячу.[94]При этом население Индии к концу эпохи британского правления перевалило за четыреста миллионов. По словам Киплинга, “одно из немногих преимуществ, которым обладает Индия по сравнению с Англией, это большая возможность завести знакомства… Спустя двадцать лет человек знает любого англичанина в империи, или хотя бы слышал о нем”.

Была ли ИГС самой эффективной бюрократией в истории? И был ли один‑единственный британский чиновник в состоянии управлять примерно тремя миллионами индийцев, живущих на территории в семнадцать тысяч квадратных миль (а именно это некоторым окружным чиновникам и приходилось делать)? Да, это возможно; но только в случае, говорил Киплинг, если господа работали как рабы:

 

Год за годом Англия посылает подкрепления на передний край, который официально именуется Индийской гражданской службой. Они умирают, или губят себя переутомлением, или доводят себя до нервного истощения, или подрывают здоровье, и надеются, что страну можно защитить от смерти и болезней, голода и войны, что она сможет, в конечном счете, стать самостоятельной. Она никогда не станет самостоятельной, но эта идея очень привлекательна, и люди готовы умереть ради нее, и ежегодно продолжается работа по подталкиванию, уговорам, порицанию и похвалам, чтобы жить в стране стало хорошо. Если наблюдается прогресс, почести достаются туземцам, в то время как англичане отходят в сторону, чтобы вытереть пот со лба. Если случается неудача, англичане выходят вперед и берут вину на себя.

 

Киплинг писал в “Воспитании Отиса Йира”: до тех пор, пока “пар не заменит ручной труд в имперском механизме, всегда будут люди, вымотанные рутинной работой и выброшенные”. Такие люди были “просто рядовыми, пищей для лихорадки, разделяющие с райотом [крестьянином] и запряженным в плуг волом честь быть постаментом, на котором покоится государство”. Отис Иир был типичным “человеком с запавшими глазами, который, по иронии службы, нес 'ответственность' за бурлящий, воющий, никчемный улей, неспособный помочь себе, но сильный в своей власти вредить, мешать и раздражать”. Та ИГС, которую описывает Киплинг, едва ли кажется привлекательной в отношении карьеры. Однако конкуренция за места была жесткой настолько, что кандидаты сдавали, вероятно, самые строгие экзамены в истории. Рассмотрим некоторые из вопросов, задаваемых кандидатам в 1859 году. По современным меркам, тесты по истории – сущий пустяк для зубрилы. Вот два вполне обычных вопроса:

 

14. Перечислите главные колонии Англии. Расскажите, как и когда она приобрела каждую из них.

15. Перечислите генерал‑губернаторов Британской Индии до 1830 года. Назовите даты их правления и кратко опишите основные события, произошедшие в Индии при каждом из них.

 

А вот вопросы из курса логики и философии сознания куда требовательнее и изящнее:

 

3. Какие экспериментальные методы применимы для выявления истинного антецедента в явлениях, которые могут иметь множество причин?

5. Дайте классификацию логических ошибок.

 

Тест по философии сознания и этике являлся важнейшей частью экзамена:

 

1. Опишите различные обстоятельства ситуаций, которые порождают чувство наслаждения властью.

 

Если тогда задавали провокационные вопросы, то это один из них (по‑видимому, любой кандидат, который бы признал, что власть действительно вызывает радостное чувство, провалился бы). Следующий вопрос не намного легче:

 

2. Определите… обязанности, проистекающие из… отправления правосудия.

 

И, наконец (только чтобы отделить сливки Баллиоля[95]), давали задание:

 

7. Приведите аргументы за и против принципа пользы, рассматриваемого как: а) фактическое и б) долженствующее основание морали.

 

Конечно, все изменилось со времен Томаса Питта и Уоррена Хейстингса. В те времена должности в Ост‑Индской компании продавались и покупались в рамках сложной системы аристократического покровительства. Даже после основания в 1805 году колледжа Хейлибери в качестве школы для будущих индийских гражданских служащих и проведения в 1827 году первого квалификационного экзамена директора компании расценивали посты в ИГС как нечто, чем они вправе распоряжаться. Только в 1853 году патронаж сменила меритократия. Парламентский акт, принятый в том же году, покончил с фактической монополией Хейлибери на должности ИГС и ввел вместо этого принцип открытой конкуренции посредством экзамена. Викторианцы хотели, чтобы Индией управляла по‑настоящему образованная элита: беспристрастная, неподкупная, всезнающая.

Идея состояла в том, чтобы привлечь прилежных студентов (желательно Оксфорда или Кембриджа) к управлению империей сразу после первой ступени обучения. Их год или два натаскивали бы в правоведении, языках, индийской истории и верховой езде. Заметим, что ИГС виделась малопривлекательной crème de la crème [96] Оксфорда и Кембриджа – лучшим студентам. Индию, как правило, выбирали те, кто не мог рассчитывать на особенный успех на родине: умные молодые сыновья провинциальных профессионалов, которые желали попытать счастья ради престижной работы за границей – такие, как девонширец Эван Макхоноки. Его двоюродный дед и старший брат служили в ИГС, и именно их письма домой убедили его, что “путь к счастью ведет на Восток”. В 1887 году, после двух лет зубрежки, Макхоноки сдал экзамен ИГС, но отправился в Бенгалию лишь после нескольких лет в Оксфорде, где он изучал индийскую историю, право и языки и сдал по ним экзамены. Но это был еще не финал забега, поскольку первые несколько месяцев в Индии Макхоноки провел, готовясь к еще большему количеству экзаменов. После предварительного теста по хиндустани имя мирового судьи третьего класса Макхоноки было официально опубликовано в газете. К несчастью, он провалился на первых ведомственных экзаменах по гуджарати, индийскому праву, финансовому праву и бухгалтерскому учету (потому что голова была “полна намного более интересными делами – моими первыми лошадьми, щенком фокстерьера [и] упражнениями в стрельбе по перепелам “), но он преуспел при второй попытке.

Макхоноки нашел жизнь мирового судьи (теперь второго класса), а затем и окружного коллектора, удивительно приятной:

 

Если не было какой‑либо особой работы, то раннее утро проходило в конных тренировках, установке тента и т.п., в саду или с камерой. Дневная работа продолжалась с одиннадцати до пяти. После работы, до обеда, – игра в теннис и болтовня на веранде у коллектора… Представьте себе молодого ассистента, восседающего на лошади свежим утром в ноябре, после хорошего муссона… У него почти нет забот, у него на сердце легко, а вокруг виды такие, что только унылая душа может не откликнуться на них. Между деревнями, которые нужно объехать, недолгая охота – если позволит время… Много подсказок относительно того, что думает сельский житель, получены из разговоров между объездами или за наблюдением за тем, как кто‑то плывет по тихому пруду.

 

Но у жизни чиновника‑экспата была другая сторона. Была скука от выслушивания жалоб на ставку налога, когда “днем, в жаркую погоду, после долгого утреннего обхода (в лагере) и плотного завтрака, попытки не заснуть, пока записываешь показания или слушаешь, как местные зачитывают бумаги, причиняли почти физическую боль”. Кроме того, было одиночество единственного на сотни миль окрест белого человека:

 

Когда я только начинал, никто из моих сотрудников (лишь немногие из мамлатдаров, и больше никто в талуках[97]) не говорил на английском, и я редко встречал другого окружного чиновника. В течение семи месяцев я очень редко говорил на английском и был предоставлен исключительно самому себе.

 

Тяжелее всего была ответственность за управление буквально миллионами людей, особенно во время таких кризисов, как чума, которая посетила Бомбей в 1896 году или голод, разразившийся в 1900 году. Макхоноки позднее вспоминал, что тогда подошли к концу “счастливые безответственные дни. В последующие годы они были редко свободны от беспокойств, которые приносят чума и голод”[98]. Наконец в 1897 году наступила передышка: пост в Симле в качестве заместителя главы Департамента государственных сборов и сельского хозяйства. Именно там он смог оценить, что “вы были не маленьким человеком… а частью великой машины, работе которой вы имели честь помогать”.

Макхоноки не сомневался в том, что поведение окружного чиновника в глазах его подопечных должно быть безупречным: “У райота посещение саиба или случайная встреча с ним вызывает сильное волнение… Об этом будут говорить много дней у деревенских очагов и помнить об этом много лет. Белый будет оценен проницательно и искренне. Так следите за своими манерами и привычками!”

Все же между строками его мемуаров можно увидеть действительность. Макхоноки и другие окружные чиновники зависели от большого числа бюрократов, стоявших ниже на административной лестнице. Они были не связаны договором государственной службы, набирались из индийцев, но именно они несли ответственность за повседневное управление талуками и тахсилами каждого округа. Четыре тысячи индийцев, не связанных договором, состояли на службе в 1868 году, а ниже их была настоящая армия мелких государственных служащих: телеграфисты и билетеры, многие из которых были индийцами. В 1867 году в общественном секторе начитывалось приблизительно тринадцать тысяч рабочих мест, с платой в 75 или больше рупий в месяц, из которых приблизительно половина была занята индийцами. Без помощи этих гражданских служащих “рожденные небом” были бессильны. Такова умалчиваемая правда о Британской Индии, и поэтому Индия, как выразился Макхоноки, не была похожа “на завоеванную страну”. Индийских правителей заменили британцы. Большинство же индийцев преуспевало: значительной их части британское владычество давало возможность сделать карьеру.

 

* * *

 

Ключом к появлению проанглийски настроенной местной элиты было образование. Хотя сами британцы сначала сомневались, следует ли давать туземцам западное образование, многие индийцы (особенно бенгальцы из высшей касты) быстро оценили выгоду от знания языка и понимания культуры новых господ. Уже в 1817 году преуспевающими бенгальцами, стремящимися к западному образованию, в Калькутте был основан Индийский колледж. Он стал первым из множества заведений, в которых изучали европейскую историю, литературу и естественные науки. Как мы уже видели, и сторонники модернизации, и проповедники христианства в Индии ухватились за идею предоставить индийцам доступ к западному образованию. В 1835 году великий историк‑либерал и индийский администратор Томас Бабингтон Маколей – сын аболициониста Захарии Маколея – объяснял, чего можно таким образом достичь, в своих “Замечаниях об образовании”:

 

Нам, учитывая ограниченные средства, не стоит пытаться образовать всю массу народа. Мы должны в настоящее время приложить все усилия, чтобы сформировать класс, который может быть переводчиком между нами и миллионами, которыми мы управляем, класс индийцев по крови и цвету кожи, но англичан по вкусу, суждениям, этике и интеллекту.

 

К 1838 году действовали сорок школ с английской программой, находившихся под контролем Генерального комитета народного образования. К 70‑м годам план Маколея был в значительной степени осуществлен. Шесть тысяч индийцев получали высшее образование, не менее двухсот тысяч учились в англоязычных школах “высшего порядка”. В Калькутте быстро развивалось издательское дело. Ежегодно на английском языке печаталось до тысячи литературных произведений и научных трудов.

Среди бенефициаров распространяющегося англоязычного образования был честолюбивый молодой бенгалец Джанакинат Бос. Получив образование в Калькутте, Бос в 1885 году стал адвокатом в городе Каттак, а после возглавил муниципалитет. В 1905 году он стал стряпчим в суде и главным прокурором, а семь лет спустя достиг вершины карьеры, будучи назначенным в Законодательный совет Бенгалии. Успехи Боса позволили ему купить просторный особняк в фешенебельном районе Калькутты. Он также получил титул радж‑бахадур – индийский эквивалент рыцарского. Двое из трех братьев Боса также поступили на правительственную службу, один из них служил в имперском секретариате в Симле.

Представители этой новой элиты встречались даже среди верхушки ИГС. В 1863 году Сатьендранат Тагор стал первым индийцем, сдавшим экзамен (который был всегда открыт для претендентов независимо от цвета кожи, как и обещала королева Виктория), а в 1871 году еще трех “туземцев” допустили в ряды “рожденных небом”.

Бос был из тех людей, от которых англичане действительно зависели. Без их способности претворять приказы ИГС в жизнь управлять Индией просто не получилось бы. Управление империей было возможно только при сотрудничестве с ключевыми группами управляемых. Это было сравнительно легко сделать в Канаде, Австралии и Новой Зеландии, где туземное население почти исчезло. Гораздо труднее оказалось сохранить лояльность и белых, и местных элит там, где белые были в меньшинстве, как в Индии: там британцы составляли максимум 0,05% населения.[99]

Администраторы, приехавшие в Индию из Лондона, не видели иного выхода, кроме кооптации туземной элиты. Но именно этого британцы, которые давно жили в Индии, и не желали. Они предпочли подавлять туземцев: принуждать их в случае необходимости, но не допускать в свои ряды. Это было дилеммой викторианской эпохи, и от нее зависела не только Индия, но и вся Британская империя.

 

 

Разделение рас

 

В июне 1865 года в Лусеа, столице ямайского округа Ганновер, появился плакат с таинственным пророчеством:

 

Я слышал голос, говорящий со мной в 1864 году, и он изрек: “Скажи сыновьям и дочерям Африки, что грядет великое избавление для них от руки притесняющей”, поскольку, сказал голос, “их угнетают правительство, судьи, господа, торговцы”, и голос также сказал: “Вели им собрать собрание и освятить себя в день избавления, который воистину придет; но если не послушаются, я принесу меч на землю, чтобы наказать их за их неповиновение и за неправедность, которую они сотворили”… Я вижу, что бедствия, обрушивающиеся на землю, будут настолько ужасными и настолько мучительными, что многие возжелают смерти. Но великим будет избавление сыновей и дочерей Африки, если они склонятся во вретище и пепле, как дети Ниневии пред Господом нашим Богом; если мы молимся от всего сердца и склоняемся, у нас нет нужды бояться; иначе враг будет так жесток, что призовет Гог и Магог на брань. Уверуйте.

 

Воззвание было подписано просто: “Сын Африки”.

 

За время английского владычества доля индийского населения, получившего начальное и среднее образование, неуклонно росла, хотя по европейским меркам оставалась низкой. В 1911 году она составляла 8‑18%.

 

Ямайка когда‑то была центром крайней формы колониального гнета – рабства. Но его отмена не слишком облегчила участь среднего чернокожего жителя острова. Бывшим рабам для прокорма выделили крохотные участки земли. Из‑за засухи цены на провиант взлетели. Тем временем, без поддержки, обеспечиваемой несвободным трудом, старая плантационная экономика стагнировала. Цены на сахар падали, а распространение кофе как товарной культуры лишь отчасти спасало положение. Там, где люди буквально работали до смерти, теперь они пребывали в праздности, поскольку безработица выросла. В этой обстановке власть оставалась в руках белого меньшинства, доминирующего в Ассамблее и судах. Ничтожная часть ямайских афроамериканцев получила собственность и образование, достаточные для того, чтобы сформировать зачаточный средний класс. Однако “плантократы” относились к ним с сильным подозрением. Только в церкви большинство чернокожих ямайцев могло свободно выразить себя.

На 60‑е годы пришлось религиозное возрождение. Христианство, смешанное с африканским культом майал, дало опасную милленаристскую смесь. Размышления о грядущем “великом избавлении” подхлестнула публикация письма Эдварда Андерхилла, секретаря Баптистского миссионерского общества, призвавшего к изучению причин бедственного положения Ямайки. Ходили слухи, будто королева Виктория, освобождая рабов, желала наделить их землей, а не правом ее аренды у прежних рабовладельцев. На собраниях обсуждалось содержание письма Андерхилла. В умах зрела классическая революция растущих ожиданий.

Революция началась в городе Морант‑Бей (округ Сент‑Томас‑Ин‑Те‑Ист), 7 октября 1865 года, в субботу. На эту дату было назначено рассмотрение апелляции некоего Льюиса Миллера против обвинения в незначительном нарушении границ владения, выдвинутого соседом‑плантатором. Миллер приходился кузеном Полу Боглу, хозяину маленькой фермы в Стоуни‑Гат и активному прихожанину местной черной баптистской церкви.

Письмо Андерхилла вдохновило Богла на прямое политическое выступление. Прежде Богл поддержал учреждение альтернативных “судов” для чернокожих. Теперь он собрал собственное вооруженное ополчение. Со ста пятьюдесятью “бойцами” он явился к зданию суда, где должно было слушаться дело его кузена. Последующая перестрелка с полицейскими у здания суда дала властям основание для ареста Богла и его людей, но полицейские были осыпаны угрозами, когда в следующий вторник попытались выполнить этот приказ в Стоуни‑Гат. На следующий день несколько сотен человек, сочувствующих Боглу, двинулись в Морант‑Бей, “трубя в раковины и рожки, стуча в барабаны”, и столкнулись с добровольцами, охранявшими встречу прихожан. В ходе столкновения были зарезаны и забиты до смерти восемнадцать человек, в том числе прихожане. Семеро были убиты ополченцами. В следующие дни, когда насилие стало распространяться по округе, были убиты два плантатора. Семнадцатого октября Богл разослал соседям письмо с открытым призывом к оружию:

 

Каждый из вас должен оставить свой дом, взять оружие, а у кого нет оружия, взять мотыги… Дуйте в раковины, стучите в барабаны, обходите дом за домом, зовите всех… Война идет, мои чернокожие братья, не сегодня‑завтра начнется война.

 

Теперь это был открытый расовый конфликт. Белая женщина утверждала, что слышала, как мятежники поют:

 

Бакрасов [белых] жаждем мы крови,

Бакрасов кровь мы получим.

За кровью бакрасов идем мы,

Пока ее всю не получим.

 

Некий плантатор получил угрозу убийства, подписанную “Томасом Киллмэни[100], собирающимся убить еще больше”.

Восстания против белых на Ямайке случались и прежде. Предыдущее, в 1831 году, было жестоко подавлено. Эдвард Эйр, недавно назначенный губернатором Ямайки, был человеком, закаленным в австралийской глуши, и у него нашелся только один ответ[101]. С его точки зрения, причинами бедности чернокожих были “безделье, недальновидность и пороки”. Тринадцатого октября Эйр объявил в округе Суррей военное положение и отправил туда войска. За месяц около двухсот человек были казнены, двести – выпороты. Разрушена была тысяча домов. Тактика, которую санкционировал Эйр, сильно напоминала ту, при помощи которой восемью годами ранее подавили восстание в Индии. Было выказано, мягко выражаясь, недостаточно уважения к надлежащей судебной процедуре. Фактически солдаты (многие – сами чернокожие, из 1‑го Вест‑Индского полка, плюс мароны) получили лицензию на убийство. Многих расстреляли без суда. Молодого инвалида застрелили на глазах его матери. Какую‑то женщину изнасиловали в собственном доме.

Кроме Богла, казнили Джорджа У. Гордона. Землевладелец, бывший судья и депутат Ассамблеи, Гордон был столпом черного общества и отнюдь не революционером. На единственной сохранившейся фотографии он изображен в очках и с усами – воплощение респектабельности. Он почти наверняка не играл никакой роли в восстании. Его даже не было ни в Морант‑Бэе, ни поблизости, когда вспыхнул мятеж, хотя Сент‑Томас‑Ин‑Те‑Ист и был его избирательным округом. Гордон – “полукровка”, сын плантатора и рабыни, который публично выступал в защиту бывших рабов, – был определен Эйром как зачинщик. Именно Эйр уволил его с должности судьи за три года до этого. Теперь, чтобы гарантировать окончательное избавление, Эйр арестовал его и выслал из Кингстона в область, где было объявлено военное положение. После поспешного разбирательства, исходя из весьма сомнительных письменных показаний, Гордона признали виновным в подстрекательстве к восстанию и 23 октября повесили.

Восстание в Морант‑Бэе было безжалостно подавлено. Однако скоро белые плантаторы, которые приветствовали методы Эйра, были повергнуты в шок, как и он сам. Получив поначалу похвалы от министра по делам колоний за свои “дух, энергию и рассудительность”, Эйр был ошеломлен, услышав, что произошедшее станет предметом расследования королевской комиссии, а сам он временно отстранен от должности губернатора. Преследование Эйра инициировало Общество за отмену рабовладения в Британии и за рубежом, которое не позволяло погаснуть пламени аболиционизма и видело в использовании Эйром военного положения возвращение к дням рабства. Ливингстон, узнавший в далекой Африке об этом деле, метал молнии:

 

Англия встала на дыбы. Напуганная матерями в младенчестве жупелом чернокожего, она ужаснулась до потери разума перед бунтом, и писаки, любящие сенсации, играя роль “ужасных мальчишек”, пугающих тетушек, завопили, что эмансипация была ошибкой. “Негры Ямайки – такие же дикие, какими они были, когда покинули Африку”. Они, возможно, сумели бы выразиться намного сильней, как толпа… которая собирается у Ньюгейта.

 

К кампании против Эйра, инициированной “старыми леди из Клэпхема”, однако, скоро присоединились некоторые великие интеллектуалы‑либералы викторианской эпохи, в том числе Чарльз Дарвин и Джон Стюарт Милль. Не удовлетворившись отставкой Эйра с поста губернатора, они сформировали комитет, выдвинувший против него четыре иска, начиная с обвинения в соучастии в убийстве. Однако у поверженного губернатора нашлись и влиятельные сторонники (среди них Томас Карлейль, Джон Рескин, Чарльз Диккенс и поэт‑лауреат лорд Альфред Теннисон). Ни один иск не был удовлетворен, и Эйр смог удалиться в Девон на пожизненную пенсию. Эйр умер в 1901 году. Ему было восемьдесят шесть лет.



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2019-06-26 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: