Генералам двенадцатого года 3 глава




И этот хищнический оскал

При виде золота или розы,

И разлетающийся бокал,

И упирающаяся в талью

Рука, играющая со сталью,

Рука, крестящаяся под шалью.

 

Так, – от безделья и для игры —

Мой стих меня с головою выдал!

Но Вы красавица и добры:

Как позолоченный древний идол

Вы принимаете все дары!

И все, что голубем Вам воркую —

Напрасно – тщетно – вотще и всуе,

Как все признанья и поцелуи!

 

Сентябрь 1915

 

“Я знаю правду! Все прежние правды – прочь…”

 

Я знаю правду! Все прежние правды – прочь!

Не надо людям с людьми на земле бороться.

Смотрите: вечер, смотрите: уж скоро ночь.

О чем – поэты, любовники, полководцы?

 

Уж ветер стелется, уже земля в росе,

Уж скоро звездная в небе застынет вьюга,

И под землею скоро уснем мы все,

Кто на земле не давали уснуть друг другу.

 

3 октября 1915

 

“Два солнца стынут – о Господи, пощади…”

 

Два солнца стынут – о Господи, пощади! —

Одно – на небе, другое – в моей груди.

 

Как эти солнца – прощу ли себе сама? —

Как эти солнца сводили меня с ума!

 

И оба стынут – не больно от их лучей!

И то остынет первым, что горячей.

 

6 октября 1915

 

“Цветок к груди приколот…”

 

Цветок к груди приколот,

Кто приколол, – не помню.

Ненасытим мой голод

На грусть, на страсть, на смерть.

 

Виолончелью, скрипом

Дверей и звоном рюмок,

И лязгом шпор, и криком

Вечерних поездов,

 

Выстрелом на охоте

И бубенцами троек —

Зовете вы, зовете

Нелюбленные мной!

 

Но есть еще услада:

Я жду того, кто первый

Поймет меня, как надо —

И выстрелит в упор.

 

22 октября 1915

 

“Цыганская страсть разлуки…”

 

Цыганская страсть разлуки!

Чуть встретишь – уж рвешься прочь!

Я лоб уронила в руки,

И думаю, глядя в ночь:

 

Никто, в наших письмах роясь,

Не понял до глубины,

Как мы вероломны, то есть —

Как сами себе верны.

 

Октябрь 1915

 

“Полнолунье и мех медвежий…”

 

Полнолунье и мех медвежий,

И бубенчиков легкий пляс...

Легкомысленнейший час! – Мне же

Глубочайший час.

 

Умудрил меня встречный ветер,

Снег умилостивил мне взгляд,

На пригорке монастырь светел

И от снега – свят.

 

Вы снежинки с груди собольей

Мне сцеловываете, друг,

Я на дерево гляжу, – в поле

И на лунный круг.

 

За широкой спиной ямщицкой

Две не встретятся головы.

Начинает мне Господь – сниться,

Отоснились – Вы.

 

27 ноября 1915

 

“Быть в аду нам, сестры пылкие…”

 

Быть в аду нам, сестры пылкие,

Пить нам адскую смолу, —

Нам, что каждою-то жилкою

Пели Господу хвалу!

 

Нам, над люлькой да над прялкою

Не клонившимся в ночи,

Уносимым лодкой валкою

Под полою епанчи.

 

В тонкие шелка китайские

Разнаряженным с утра,

Заводившим песни райские

У разбойного костра.

 

Нерадивым рукодельницам

– Шей не шей, а все по швам! —

Плясовницам и свирельницам,

Всему миру – госпожам!

 

То едва прикрытым рубищем,

То в созвездиях коса.

По острогам да по гульбищам

Прогулявшим небеса.

 

Прогулявшим в ночи звездные

В райском яблочном саду...

– Быть нам, девицы любезные,

Сестры милые – в аду!

 

Ноябрь 1915

 

“День угасший…”

 

День угасший

Нам порознь нынче гас.

Это жестокий час —

Для Вас же.

 

Время – совье,

Пусть птенчика прячет мать.

Рано Вам начинать

С любовью.

 

Помню первый

Ваш шаг в мой недобрый дом, —

С пряничным петухом

И вербой.

 

Отрок чахлый,

Вы жимолостью в лесах,

Облаком в небесах —

Вы пахли!

 

На коленях

Снищу ли прощенья за

Слезы в твоих глазах

Оленьих.

 

Милый сверстник,

Еще в Вас душа – жива!

Я же люблю слова

И перстни.

 

18 декабря 1915

 

“Лежат они, написанные наспех…”

 

Лежат они, написанные наспех,

Тяжелые от горечи и нег.

Между любовью и любовью распят

Мой миг, мой час, мой день, мой год, мой век.

 

И слышу я, что где-то в мире – грозы,

Что амазонок копья блещут вновь.

– А я пера не удержу! – Две розы

Сердечную мне высосали кровь.

 

Москва, 20 декабря 1915

 

“Даны мне были и голос любый…”

 

Даны мне были и голос любый,

И восхитительный выгиб лба.

Судьба меня целовала в губы,

Учила первенствовать Судьба.

 

Устам платила я щедрой данью,

Я розы сыпала на гроба...

Но на бегу меня тяжкой дланью

Схватила за волосы Судьба!

 

Петербург, 31 декабря 1915

 

“Отмыкала ларец железный…”

 

Отмыкала ларец железный,

Вынимала подарок слезный, —

С крупным жемчугом перстенек,

С крупным жемчугом.

 

Кошкой выкралась на крыльцо,

Ветру выставила лицо.

Ветры веяли, птицы реяли,

Лебеди – слева, справа – вороны...

Наши дороги – в разные стороны.

 

Ты отойдешь – с первыми тучами,

Будет твой путь – лесами дремучими,

песками горючими.

 

Душу – выкличешь,

Очи – выплачешь.

 

А надо мною – кричать сове,

А надо мною – шуметь траве...

 

Москва, январь 1916

 

“Посадила яблоньку…”

 

Посадила яблоньку:

Малым – забавоньку,

Старому – младость,

Садовнику – радость.

 

Приманила в горницу

Белую горлицу:

Вору – досада,

Хозяйке – услада.

 

Породила доченьку —

Синие оченьки,

Горлинку – голосом,

Солнышко – волосом.

На горе девицам,

На горе молодцам.

 

23 января 1916

 

“К озеру вышла. Крут берег…”

 

К озеру вышла. Крут берег.

Сизые воды в снег сбиты,

Н а голос воют. Рвут пасти —

Что звери.

 

Кинула перстень. Бог с перстнем!

Не по руке мне, знать, кован!

В серебро пены кань, злато,

Кань с песней.

 

Ярой дугою – как брызнет!

Встречной дугою – млад-лебедь

Как всполохнется, как взмоет

В день сизый!

 

6 февраля 1916

 

“Никто ничего не отнял…”

 

Никто ничего не отнял!

Мне сладостно, что мы врозь.

Целую Вас – через сотни

Разъединяющих верст.

 

Я знаю, наш дар – неравен,

Мой голос впервые – тих.

Что Вам, молодой Державин,

Мой невоспитанный стих!

 

На страшный полет крещу Вас:

Лети, молодой орел!

Ты солнце стерпел, не щурясь, —

Юный ли взгляд мой тяжел?

 

Нежней и бесповоротней

Никто не глядел Вам вслед...

Целую Вас – через сотни

Разъединяющих лет.

 

12 февраля 1916

 

“Собирая любимых в путь…”

 

Собирая любимых в путь,

Я им песни пою на память —

Чтобы приняли как-нибудь,

Что когда-то дарили сами.

 

Зеленеющею тропой

Довожу их до перекрестка.

Ты без устали, ветер, пой,

Ты, дорога, не будь им жесткой!

 

Туча сизая, слез не лей, —

Как на праздник они обуты!

Ущеми себе жало, змей,

Кинь, разбойничек, нож свой лютый.

 

Ты, прохожая красота,

Будь веселою им невестой.

Потруди за меня уста, —

Наградит тебя Царь Небесный!

 

Разгорайтесь, костры, в лесах,

Разгоняйте зверей берложьих.

Богородица в небесах,

Вспомяни о моих прохожих!

 

17 февраля 1916

 

“Ты запрокидываешь голову…”

 

Ты запрокидываешь голову

Затем, что ты гордец и враль.

Какого спутника веселого

Привел мне нынешний февраль!

 

Преследуемы оборванцами

И медленно пуская дым,

Торжественными чужестранцами

Проходим городом родным.

 

Чьи руки бережные нежили

Твои ресницы, красота,

И по каким терновалежиям

Лавровая тебя верста... —

 

Не спрашиваю. Дух мой алчущий

Переборол уже мечту.

В тебе божественного мальчика, —

Десятилетнего я чту.

 

Помедлим у реки, полощущей

Цветные бусы фонарей.

Я доведу тебя до площади,

Видавшей отроков-царей...

 

Мальчишескую боль высвистывай,

И сердце зажимай в горсти...

Мой хладнокровный, мой неистовый

Вольноотпущенник – прости!

 

18 февраля 1916

 

“Откуда такая нежность…”

 

Откуда такая нежность?

Не первые – эти кудри

Разглаживаю, и губы

Знавала темней твоих.

 

Всходили и гасли звезды,

– Откуда такая нежность? —

Всходили и гасли очи

У самых моих очей.

 

Еще не такие гимны

Я слушала ночью темной,

Венчаемая – о нежность! —

На самой груди певца.

 

Откуда такая нежность,

И что с нею делать, отрок

Лукавый, певец захожий,

С ресницами – нет длинней?

 

18 февраля 1916

 

“Разлетелось в серебряные дребезги…”

 

Разлетелось в серебряные дребезги

Зеркало, и в нем – взгляд.

Лебеди мои, лебеди

Сегодня домой летят!

 

Из облачной выси выпало

Мне прямо на грудь – перо.

Я сегодня во сне рассыпала

Мелкое серебро.

 

Серебряный клич – звонок.

Серебряно мне – петь!

Мой выкормыш! Лебеденок!

Хорошо ли тебе лететь?

 

Пойду и не скажусь

Ни матери, ни сродникам.

Пойду и встану в церкви,

И помолюсь угодникам

О лебеде молоденьком.

 

1 марта 1916

 

“Не сегодня-завтра растает снег…”

 

Не сегодня-завтра растает снег.

Ты лежишь один под огромной шубой.

Пожалеть тебя, у тебя навек

Пересохли губы.

 

Тяжело ступаешь и трудно пьешь,

И торопится от тебя прохожий.

Не в таких ли пальцах садовый нож

Зажимал Рогожин?

 

А глаза, глаза на лице твоем —

Два обугленных прошлолетних круга!

Видно, отроком в невеселый дом

Завела подруга.

 

Далеко – в ночи – по асфальту – трость,

Двери настежь – в ночь – под ударом ветра...

Заходи – гряди! – нежеланный гость

В мой покой пресветлый.

 

4 марта 1916

 

“Голуби реют серебряные, растерянные, вечерние...”

 

Голуби реют серебряные, растерянные, вечерние...

Материнское мое благословение

Над тобой, мой жалобный

Вороненок.

 

Иссиня-черное, исчерна-

Синее твое оперение.

Жесткая, жадная, жаркая

Масть.

 

Было еще двое

Той же масти – черной молнией сгасли! —

Лермонтов, Бонапарт.

 

Выпустила я тебя в небо,

Лети себе, лети, болезный!

Смиренные, благословенные

Голуби реют серебряные,

Серебряные над тобой.

 

12 марта 1916

 

“Еще и еще песни…”

 

Еще и еще песни

Слагайте о моем кресте.

Еще и еще перстни

Целуйте на моей руке.

 

Такое со мной сталось,

Что гром прогромыхал зимой,

Что зверь ощутил жалость

И что заговорил немой.

 

Мне солнце горит – в полночь!

Мне в полдень занялась звезда!

Смыкает надо мной волны

Прекрасная моя беда.

 

Мне мертвый восстал из праха!

Мне страшный совершился суд!

Под рев колоколов на плаху

Архангелы меня ведут.

 

16 марта 1916

 

“Не ветром ветреным – до – осени…”

 

Не ветром ветреным – до – осени

Снята гроздь.

Ах, виноградарем – до – осени

Пришел гость.

 

Небесным странником – мне – страннице

Предстал – ты.

И речи странные – мне – страннице

Шептал – ты.

 

По голубым и голубым лестницам

Повел в высь.

Под голубым и голубым месяцем

Уста – жглись.

 

В каком источнике – их – вымою,

Скажи, жрец!

И тяжкой верности с головы моей

Сними венец!

 

16 марта 1916

 

“Гибель от женщины. Вот знак…”

 

Гибель от женщины. Вот знак

На ладони твоей, юноша.

Долу глаза! Молись! Берегись! Враг

Бдит в полуночи.

 

Не спасет ни песен

Небесный дар, ни надменнейший вырез губ.

Тем ты и люб,

Что небесен.

 

Ах, запрокинута твоя голова,

Полузакрыты глаза – что? – пряча.

Ах, запрокинется твоя голова —

Иначе.

 

Голыми руками возьмут – ретив! упрям! —

Криком твоим всю ночь будет край звонок!

Растреплют крылья твои по всем четырем ветрам,

Серафим! – Орленок! —

 

17 марта 1916

 

“Приключилась с ним странная хворь…”

 

Приключилась с ним странная хворь,

И сладчайшая на него нашла оторопь.

Все стоит и смотрит ввысь,

И не видит ни звезд, ни зорь

Зорким оком своим – отрок.

 

А задремлет – к нему орлы

Шумнокрылые слетаются с клекотом,

И ведут о нем дивный спор.

И один – властелин скалы —

Клювом кудри ему треплет.

 

Но дремучие очи сомкнув,

Но уста полураскрыв – спит себе.

И не слышит ночных гостей,

И не видит, как зоркий клюв

Златоокая вострит птица.

 

20 марта 1916

 

“Устилают – мои – сени…”

 

Устилают – мои – сени

Пролетающих голубей – тени.

Сколько было усыновлений!

Умилений!

 

Выхожу на крыльцо: веет,

Подымаю лицо: греет.

Но душа уже – не – млеет,

Не жалеет.

 

На ступеньке стою – верхней,

Развеваются надо мной – ветки.

Скоро купол на той церкви

Померкнет.

 

Облаками плывет Пасха,

Колоколами плывет Пасха...

В первый раз человек распят —

На Пасху.

 

22 марта 1916

 

“На крыльцо выхожу – слушаю…”

 

На крыльцо выхожу – слушаю,

На свинце ворожу – плачу.

Ночи душные,

Скушные.

Огоньки вдали, станица казачья.

 

Да и в полдень нехорош – пригород:

Тарахтят по мостовой дрожки,

Просит нищий грошик,

Да ребята гоняют кошку,

Да кузнечики в траве – прыгают.

 

В черной шали, с большим розаном

На груди, – как спадет вечер,

С рыжекудрым, розовым,

Развеселым озорем

Разлюбезные – поведу – речи.

 

Серебром меня не задаривай,

Крупным жемчугом материнским,

Перстеньком с мизинца.

Поценнее хочу гостинца:

Над станицей – зарева!

 

23 марта 1916

 

“В день Благовещенья…”

 

В день Благовещенья

Руки раскрещены,

Цветок полит чахнущий,

Окна настежь распахнуты, —

Благовещенье, праздник мой!

 

В день Благовещенья

Подтверждаю торжественно:

Не надо мне ручных голубей, лебедей, орлят!

– Летите, куда глаза глядят

В Благовещенье, праздник мой!

 

В день Благовещенья

Улыбаюсь до вечера,

Распростившись с гостями пернатыми.

– Ничего для себя не надо мне

В Благовещенье, праздник мой!

 

23 марта 1916

 

“Канун Благовещенья…”

 

Канун Благовещенья.

Собор Благовещенский

Прекрасно светится.

Над главным куполом,

Под самым месяцем,

Звезда – и вспомнился

Константинополь.

 

На серой паперти

Старухи выстроились,

И просят милостыню

Голосами гнусными.

Большими бусами

Горят фонарики

Вкруг Божьей Матери.

 

Черной бессонницей

Сияют лики святых,

В черном куполе

Оконницы ледяные.

Золотым кустом,

Родословным древом

Никнет паникадило.

– Благословен плод чрева

Твоего, Дева

Милая!

 

Пошла странствовать

По рукам – свеча.

Пошло странствовать

По устам слово:

– Богородице.

 

Светла, горяча

Зажжена свеча.

 

К Солнцу-Матери,

Затерянная в тени,

Воззываю и я, радуясь:

Матерь – матери

Сохрани

Дочку голубоглазую!

В светлой мудрости

Просвети, направь

По утерянному пути —

Блага.

 

Дай здоровья ей,

К изголовью ей

Отлетевшего от меня

Приставь – Ангела.

От словесной храни – пышности,

Чтоб не вышла как я – хищницей,

Чернокнижницей.

 

Служба кончилась.

Небо безоблачно.

Крестится истово

Народ и расходится.

Кто – по домам,

А кому – некуда,

Те – Бог весть куда,

Все – Бог весть куда!

 

Серых несколько

Бабок древних

В дверях замешкались, —

Докрещиваются

На самоцветные

На фонарики.

 

Я же весело

Как волны валкие

Народ расталкиваю.

Бегу к Москва-реке

Смотреть, как лед идет.

 

24 – 25 марта 1916

 

“Четвертый год…”

 

Четвертый год.

Глаза, как лед,

Брови уже роковые,

Сегодня впервые

С кремлевских высот

Наблюдаешь ты

Ледоход.

 

Льдины, льдины

И купола.

Звон золотой,

Серебряный звон.

Руки скрещены,

Рот нем.

Брови сдвинув – Наполеон! —

Ты созерцаешь – Кремль.

 

– Мама, куда – лед идет?

– Вперед, лебеденок.

Мимо дворцов, церквей, ворот —

Вперед, лебеденок!

 

Синий

Взор – озабочен.

– Ты меня любишь, Марина?

– Очень.

– Навсегда?

– Да.

 

Скоро – закат,

Скоро – назад:

Тебе – в детскую, мне —

Письма читать дерзкие,

Кусать рот.

 

А лед

Всё

Идет.

 

24 марта 1916

 

“За девками доглядывать, не скис…”

 

За девками доглядывать, не скис

ли в жбане квас, оладьи не остыли ль,

Да перстни пересчитывать, анис

Всыпая в узкогорлые бутыли.

 

Кудельную расправить бабке нить,

Да ладаном курить по дому росным,

Да под руку торжественно проплыть

Соборной площадью, гремя шелками, с крёстным.

 

Кормилица с дородным петухом

В переднике – как ночь ее повойник! —

Докладывает древним шепотком,

Что молодой – в часовенке – покойник...

 

И ладанное облако углы

Унылой обволакивает ризой,

И яблони – что ангелы – белы,

И голуби на них – что ладан – сизы.

 

И странница, потягивая квас

Из чайника, на краешке лежанки,

О Разине досказывает сказ

И о его прекрасной персиянке.

 

26 марта 1916

 

“Димитрий! Марина! В мире…”

 

Димитрий! Марина! В мире

Согласнее нету ваших

Единой волною вскинутых,

Единой волною смытых

Судеб! Имен!

 

Над темной твоею люлькой,

Димитрий, над люлькой пышной

Твоею, Марина Мнишек,

Стояла одна и та же

Двусмысленная звезда.

 

Она же над вашим ложем,

Она же над вашим троном

– Как вкопанная – стояла

Без малого – целый год.

 

Взаправду ли знак родимый

На темной твоей ланите,

Димитрий, – все та же черная

Горошинка, что у отрока

У родного, у царевича

На смуглой и круглой щечке

Смеясь целовала мать?

Воистину ли, взаправду ли —

Нам сызмала деды сказывали,

Что грешных судить – не нам?

 

На нежной и длинной шее

У отрока – ожерелье.

Над светлыми волосами

Пресветлый венец стоит.

 

В Марфиной черной келье

Яркое ожерелье!

– Солнце в ночи! – горит.

 

Памятливыми глазами

Впилась – народ замер.

Памятливыми губами

Впилась – в чей – рот.

 

Сама инокиня

Признала сына!

Как же ты – для нас – не тот!

 

Марина! Царица – Царю,

Звезда – самозванцу!

Тебя пою,

Злую красу твою,

Лик без румянца.

Во славу твою грешу

Царским грехом гордыни.

Славное твое имя

Славно ношу.

 

Правит моими бурями

Марина – звезда – Юрьевна,

Солнце – среди – звезд.

 

Крест золотой скинула,

Черный ларец сдвинула,

Маслом святым ключ

Масленный – легко движется.

Черную свою книжищу

Вынула чернокнижница.

 

Знать, уже делать нечего,

Отошел от ее от плечика

Ангел, – пошел несть

Господу злую весть:

 

– Злые, Господи, вести!

Загубил ее вор-прелестник!

 

Марина! Димитрий! С миром,

Мятежники, спите, милые.

Над нежной гробницей ангельской

За вас в соборе Архангельском

Большая свеча горит.

 

29, 30 марта 1916

 

Стихи о Москве

 

1. “Облака – вокруг…”

 

Облака – вокруг,

Купола – вокруг,

Надо всей Москвой

Сколько хватит рук! —

Возношу тебя, бремя лучшее,

Деревцо мое

Невесомое!

 

В дивном граде сем,

В мирном граде сем,

Где и мертвой – мне

Будет радостно, —

Царевать тебе, горевать тебе,

Принимать венец,

О мой первенец!

 

Ты постом говей,

Не сурьми бровей

И все сорок – чти —

Сороков церквей.

Исходи пешком – молодым шажком! —

Все привольное

Семихолмие.

 

Будет твой черед:

Тоже – дочери

Передашь Москву

С нежной горечью.

Мне же вольный сон, колокольный звон,

Зори ранние —

На Ваганькове.

 

31 марта 1916

 

2. “Из рук моих – нерукотворный град…”

 

Из рук моих – нерукотворный град

Прими, мой странный, мой прекрасный брат.

 

По церковке – все сорок сороков,

И реющих над ними голубков.

 

И Спасские – с цветами – ворот а,

Где шапка православного снята.

 

Часовню звездную – приют от зол —

Где вытертый от поцелуев – пол.

 

Пятисоборный несравненный круг

Прими, мой древний, вдохновенный друг.

 

К Нечаянныя Радости в саду

Я гостя чужеземного сведу.

 

Червонные возблещут купола,

Бессонные взгремят колокола,

 

И на тебя с багряных облаков

Уронит Богородица покров,

 

И встанешь ты, исполнен дивных сил...

Ты не раскаешься, что ты меня любил.

 

31 марта 1916

 

3. “Мимо ночных башен…”

 

Мимо ночных башен

Площади нас мчат.

Ох, как в ночи страшен

Рев молодых солдат!

 

Греми, громкое сердце!

Жарко целуй, любовь!

Ох, этот рев зверский!

Дерзкая – ох – кровь!

 

Мой рот разгарчив,

Даром, что свят – вид.

Как золотой ларчик

Иверская горит.

 

Ты озорство прикончи,

Да засвети свечу,

Чтобы с тобой нонче

Не было – как хочу.

 

31 марта 1916

 

4. “Настанет день – печальный, говорят…”

 

Настанет день – печальный, говорят!

Отцарствуют, отплачут, отгорят,

– Остужены чужими пятаками —

Мои глаза, подвижные как пламя.

И – двойника нащупавший двойник —

Сквозь легкое лицо проступит лик.

О, наконец тебя я удостоюсь,

Благообразия прекрасный пояс!

 

А издали – завижу ли и Вас? —

Потянется, растерянно крестясь,

Паломничество по дорожке черной

К моей руке, которой не отдерну,

К моей руке, с которой снят запрет,

К моей руке, которой больше нет.

 

На ваши поцелуи, о, живые,

Я ничего не возражу – впервые.

Меня окутал с головы до пят

Благообразия прекрасный плат.

Ничто меня уже не вгонит в краску,

Святая у меня сегодня Пасха.

 

По улицам оставленной Москвы

Поеду – я, и побредете – вы.

И не один дорогою отстанет,

И первый ком о крышку гроба грянет, —

И наконец-то будет разрешен

Себялюбивый, одинокий сон.

И ничего не надобно отныне

Новопреставленной болярыне Марине.

 

11 апреля 1916

1-й день Пасхи

 

5. “Над городом, отвергнутым Петром…”

 

Над городом, отвергнутым Петром,

Перекатился колокольный гром.

 

Гремучий опрокинулся прибой

Над женщиной, отвергнутой тобой.

 

Царю Петру и вам, о, царь, хвала!

Но выше вас, цари, колокола.

 

Пока они гремят из синевы —

Неоспоримо первенство Москвы.

 

И целых сорок сороков церквей

Смеются над гордынею царей!

 

28 мая 1916



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2019-05-01 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: