РАЗМЫШЛЕНИЯ О ТУРИСТСКОЙ РАБОТЕ 10 глава




Какое наслаждение жить в этом вознесенном, парящем мире! И как хорошо просыпаться прямо на высоте 2000 метров: не нужно тратить сил на подъем с пятисотметрового уровня Поляны – все пики, все цирки Аибги рядом. А побывать во всех цирках – давняя, многолетняя моя мечта!

Из одного амфитеатра в другой ведут торные тропы через седловинки на отрогах главного гребня. Из Первого цирка во Второй через Эстонский отрог, из Второго в Третий через перевал у Черной Пирамиды. В каждом цирке – свой мир величия, загадок, неожиданных радостей. То находишь диковинную косо струящуюся по скале ажурную диагональ водопада... То обращают на себя внимание камни с зеленым налетом медной ржавчины – признаками оруденения...

На седловине под Черной Пирамидой отшлифованные до лоска бараньи лбы с штрихами-бороздками; их процарапали валуны, вмерзшие в исподнюю поверхность былого ледникового языка... Языка? Причем же здесь язык? Ведь мы на перевале. Вспоминаю ледниковое «боа» на седле у Скального Замка. Мы уже знаем из геоморфологии, что такие ледники называются переметными: значит, мы видим следы древнего переметного ледника, спускавшего свои «ноги» в оба цирка сразу. А Черная Пирамида тоже служила как бы передней лукой этого ледникового седла! Если острова обособляются размывом между двумя рукавами реки, то геоморфологи называют их останцами обтекания. Перед нами бывший остров, обнятый в прошлом двумя потоками льда. Разве не правильно будет назвать Черную Пирамиду останцом ледникового обтекания? Здесь это памятник давно прекратившегося процесса, а Скальный Замок на Псеашхо, обнятый ныне существующим ледником, это останец современного ледникового обтекания. Придется и такую форму предусмотреть среди условных знаков к нашим картам.

Как щедро начинают нарастать впечатления! Давно ли подъем на каждый пик Аибги в отдельности и даже поиск спуска в ее Первый цирк были для меня событиями? А сегодня мы за один день побывали сразу в трех цирках, да по пути поднялись и на Черную пирамиду, такую крутую со стороны Красной Поляны. Поднимались, конечно, с юга, откуда она выглядит округлой луговой шишкой. Еще один номер в моей коллекции краснополянских бельведеров (естественно, что с Пирамиды отлично видна Поляна).

Через перевальчик на Рудничном отроге под Третьим пиком видна тропка. Выходим на перевал в расчете, что увидим следующий цирк. Но вместо Четвертого цирка перед нами открывается... бассейн Псоу! Мы вышли не на отрог между цирками, а на излом главного водораздела самой Аибги!

Сегодня нам надо побывать на всех пиках, взять геологические образцы с каждой вершины. Нужно попытаться, как и на Ачишхо, сказать, какие особенности стойкости горных пород помогли именно этим участкам хребта уцелеть от разрушения в виде вершин... Кстати, пики Аибги в отличие от Ачишхо, сложены известняком которому свойственно давать в рельефе крутые стенки. Не потому ли здесь так отвесны, так грозны стены цирков?

Мы на Третьем пике. Над отвесами прилепились необвалившиеся снежные козырьки. Они окаймляют более ровные части гребня почти непрерывным белым бордюрчиком. Вблизи видно, что это нависшие над обрывами снежные глыбы в десяток метров ширины и невесть какой высоты...

Нашими ли шагами, а может быть, и голосами потревожена часть снежного навеса. Мы слышим легкий хруст и видим, как в полусотне метров от пика участок козырька отламывается и рушится вниз. Издали ничего страшного. Будто просыпали муку из пакета. Но почему же вдруг снизу послышался такой грохот? Крохотные на вид комки снега (в действительности глыбы по нескольку десятков кубометров) подскакивали, как мячики, некоторые разбивались в белую пыль и сыпались после этого песочком – а грохот нарастал, раскатистый, как от артиллерийской стрельбы.

Мы видели падение лавины! Пусть маленькой, запоздалой летней лавины. Но даже она своим громом показала нам, насколько дикие и устрашающие силы освобождаются при этом... Как далеко все еще скачут пылящие белые мячики...

Какими же грандиозными бывают зимние и весенние обвалы!

– Ведь они уже на нашей тропке! – восклицает Наташа.

Да, час назад мы шли как раз по тому месту, откуда сейчас доносится канонада и где белая мука, просыпанная сверху, перекрывает видную нам с пика зеленую лужайку и бегущую по ней тропку. Хорошо, что обвал случился часом позже!

Прошли гребнем через все пики – видели пройденные цирки сверху. Планшет съемки покрыли значками по своей собственной легенде и остались довольны – кажется, она себя оправдывает.

Лошадь в Поляну отправляем с проводником Челаковым прежним путем через хребет. А сами спускаемся по водопадной тропе. На каждом уступе откалываем образцы. Вот диабазы именно на них ручей «спотыкается», не в силах пропилить неподатливый порог, и спрыгивает вниз, образуя вертикальную струю Аибгинского водопада.

 

ПО АИШХАМ

{* Так называется длинная и на вид пологая цепь луговых вершин Главного хребта, протянувшаяся от Псеашхо к Кардывачу километров на тридцать. Множественное число «Аишхи» мы своевольно применяли потому, что отдельные вершины этой цепи у пастухов пронумерованы: Первый, Второй, Третий Аишха. На карте этих названий не было, а пик Третий Аишха назывался совсем забытым теперь именем Лоюб-Цухе}.

 

Теперь перед нами не было транзитных порожних прогонов, подобных пути через заповедник. Где бы мы ни шли, любой отрезок маршрута отныне интересовал нас, как объект геоморфологического исследования.

Когда-то мне хотелось сделать кольцевыми все туристские маршруты. Тем более грешно было бы ходить взад и вперед по одной и той же дороге теперь, занимаясь изучением рельефа. Значит, кольцевым будет у нас и наиболее далекий маршрут на Кардывач. Мы вольны выбрать для своих походов такие трассы, какие туристам и не снились. Пойдем к Кардывачу не низом, вдоль Мзымты, а поверху – по Аишхам. Знакомый путь по Мзымте только до Пслуха. Впрочем, теперь и он удивляет неожиданной новизной.

Прежде я ходил здесь, не замечая, например, речных террас – остатков древних днищ, вытянувшихся на некоторой высоте вдоль русел рек. А теперь мы без труда различали террасы, построенные Мзымтой в процессе врезания своего русла. Более того, оказывалось, что почти любое ровное место в долинах – не что иное, как уцелевшая площадка какой-нибудь из террас.

Пслухская караулка заповедника. Развилка путей на Псеашхо (через Коготь на хребте Бзерпи) и к перевалу Первый Аишха. Идем отсюда вверх по бурливому Пихтовому Пслуху, мимо шипучего водопада, зигзагами по большому лавинному прочесу в лесу... Выходим на луга Второго Аишха и поднимаемся на второстепенный перевальчик через Грушевый отрог этого хребта [Аишха II].

Перед нами вся долина верхнего течения Мзымты, гигантский желоб между горными валами Аишха и Агепста-Аибгинского хребта. Серо-сиреневые тучи над зеркально гладкими скалами пирамид Турьих гор – там, как грохот обвалов, перекатываются раскаты грома. А на дне долины среди иссиня-черной зелени пихт словно светло-зеленое озеро: это луга Энгельмановой поляны. К ним ведет круто спускающаяся горная тропа.

Невольно сопоставляю впечатление от этой картины с тем гнетущим чувством, которое вызвал у меня утомительный поход к Энгельмановой поляне по нижней тропе через Грушевый же хребет. Правда, тогда был дождь и вечно ненастные спутники – Гоша с Сюзей. Наверное, в хорошую погоду да с веселыми людьми и тот путь неплох. Но все равно эти два маршрута несравнимы. На нижнем нет такого кругозора, когда можно видеть весь фронт горных колоссов – от Аибги до Агепсты.

И хотя верхний маршрут связан с лишним подъемом и спуском, и поход по нему удлиняется на день, ясно, что водить туристов к Кардывачу надо только этим путем.

Аишха очень похож па Аибгу. Такой же, если смотреть с юга, однообразный луговой хребтина с пологими вырезами седловин и почти не кульминирующими пиками. Монотонный крутой склон изборожден как бы стремительно струящимися лощинами. Лишь нижние пятьсот-шестьсот метров над Мзымтой одеты пихтовым лесом. Весь южный склон исчерчен коровьими тропками и выглядит поэтому, как и у Аибги, горкой-моделью для изучения топографических горизонталей. Да и стержневая вьючная тропа так же бежит вдоль всего Аишха по высотам 2200 – 2300 метров, и так же нанизаны на нее группочки пастушеских балаганов. Один из таких балаганов делаем своей базой. Утром поднимаемся на Главный хребет. Перед нами «порученный» нам горный мир. Любую его деталь, поэтичную или прозаическую, мы одинаково обязаны заметить и истолковать.

Когда-то я ощутил переход от единичных впечатлений туриста к более широким восприятиям краеведа, к профессиональным интересам туристского работника... Теперь передо мною следующий скачок: я не только коллекционирую красоты, я объясняю, смотрю на них холодным аналитическим взглядом. Вот перед глазами скальная громада – вершина северного склона, так напрямик когда-то и названная неизобретательным топографом: Скалистая. Раньше, кажется, ахнул бы, онемел бы от восторга, впервые увидав ее кручи. А теперь – не кощунствуем ли мы с Володей и Наташей, если уже через минуту спорим друг с другом о количестве и высоте цирков на ее страшных склонах?

Впрочем, нет, все равно мы не холодные аналитики. Мы только быстрее схватываем картину в целом, а значит, полнее постигаем и ее величие.

У наших ног обрываются кручи заповедных северных склонов. Они тоже, как у Аибги, изрезаны крутостенными цирками, и к днищу каждого из них гребень обрывается отвесами. В цирках несколько скромных горных озерец. Нам неоткуда было взглянуть на кручи Аишха с севера, но, видя цирки, легко воображалось, каким нагромождением пирамид выглядел оттуда этот кажущийся с юга монотонным хребет.

За Мзымтой еще могущественнее возносится оскаленная Агепста, а на севере, за вовсе неведомой мне долиной Безымянки, высится не менее внушительный лесисто-луговой хребет, значащийся в заповеднике под ненанесенным на карты названием «хребет Герцена» {* Это неожиданное название не случайно. Оно было дано хребту студентами-практикантами Ленинградского педагогического институтаимени Герцена.}.

Поперечные долины, изрезавшие склоны обоих хребтов, поражали чеканной ясностью своих древнеледниковых очертаний. Корыта-троги – как с чертежей в учебниках.

В кресловидных цирках хребта Герцена сняли таинственные, не значившиеся на карте озера [оз-ра Григора].

Но сейчас наша цель не эти недосягаемые громады, а уже достигнутые нами зубцы Аишха. Топографическая карта была здесь вполне точна, исправлений не требовала.

Теперь мы уже не превращаем карту в цыганский платок, не закрашиваем выявляемые контуры сплошь одним цветом, а наносим цветную штриховку.

Изображение рельефа штрихами – хребтов в виде елочек, а холмов лучистыми звездочками – было делом давно известным. Наше новшество состояло в том, что мы делали штрихи разноцветными. Склоны, обработанные ледником, изображали розовыми штрихами, а прорезанные речным размывом – синими.

Получившийся рисунок нас невольно обрадовал. Склон не только не исчез, как исчезал раньше, при сплошной закраске фона, но, напротив, выявился во всей своей сложности: крутые части выразились более жирными штрихами, а обрывы зубчиками. «Научная» раскраска не стирала рельеф, он сам начинал сиять разными красками, соответственно разным путям своего происхождения.

На Ачишхо нас затрудняли формы со сложной историей: закраска фона не допускала наложения одной краски на другую. Штрихи позволили решить и эту задачу: в «елочках» можно было, чередуя, сочетать «хвоинки» разного цвета.

Радостное чувство верно найденного приема, метода. Теперь мы вооружены и уверены, что справимся с работой. С увлечением обходим цирк за цирком – они ложатся на топокарту ажурным цветным рисунком. Весь северный склон начинает «зиять» красными зубчатыми подковами – так выглядят на нашей карте окружающие каждый цирк отвесы, созданные морозным выветриванием у края исчезнувших ледников.

Подножия этих стенок, прикрытые плащами осыпей, возникли в результате перемещения и отложения щебня, упавшего сверху. Здесь и наши цветные штрихи становятся прерывистыми, на подвижных частях осыпи распадаются на черточки, а на нижних, успокоившихся частях осыпных шлейфов, – превращаются в точечный пунктир. Веера из точек изображают скопление обломков, а каждая точка в отдельности свидетельствует об окончании пути обломка. На такой карте рельеф сам рассказывает свою историю. Первый, Второй, Третий Аишха – все они высились пирамидами на Главном Кавказском хребте. Чем ближе к Кардывачу, тем круче становились их скаты. Склон Третьего Аишха был настолько крут, что на нем исчезала магистральная тропа, негде было ютиться балаганам. Именно здесь начинался переход к кручам Кардывачского горного узла.

Но счет Аишхам еще не был закончен. Пастухи, не стесненные геоморфологической логикой, нарекли четвертым Аишха не следующую к востоку вершину главного водораздела (не Западный Лоюб), а параллельный ему отрог, отделенный от главного продольными же верховьями Сумасшедшей речки. Только здесь нам и можно было пройти к Кардывачу с лошадью.

Крутизна склонов особенно подчеркивалась ручьем, который мчался вниз с удивительной прямолинейностью, почти не меняя чуть ли не тридцатиградусного уклона струи по всей длине падения. Это был как бы единый водопад с всклокоченной водой, неудержимо рушащейся и почему-то не вырывшей тут никакой долины. Вечная вспененность всего потока послужила основанием и для названия: пастухи называют ручей Содовым за сходство с сильно газированной шипучей водой.

Даже странно, что этот ручей лишь впадает в Сумасшедшую речку, а не сам носит такое название.

Пересекли Сумасшедшую речку. В своем продольном течении, то есть там, где она струится параллельно Мзымте, это вовсе не сумасшедший поток. Теперь нас отделяет от Мзымты лишь округло оглаженный вал Четвертого Аишха. Легко находятся какие-то тропы, быстро поднимающие нас на луговые просторы этого вала. Мы и не подозревали, что встретим здесь так много стад и пастушеских балаганов.

Казалось, мы уже налюбовались Агепстой с противолежащих вершин Аишха. Что мог сулить нам второстепенный луговой хребтишка, прижавшийся к подножию Главного хребта? Однако Агепста с Четвертого Аишха выглядела еще великолепнее. Словно этот хребтик специально воздвигли здесь, чтобы смотреть с него на чудовищные бастионы Агепсты, на пышно-голубой «мех» ее ледников... С наслаждением картируем райские луговины. Потом берем на спуск.

Вдоль всего нижнего поперечного участка Сумасшедшей речки нашлась неплохая тропа. Тут-то речка стала оправдывать свое название, ибо крутизна падения ее русла уже лишь немного уступала Содовому ручью. Еще раз задумываемся над возможными причинами этой крутизны. Да, и ручей и речка текут среди пород той же стойкости, что и соседние реки. Почему же они не успели вырыть себе такие же мощные долины, не выположили по всей длине свои русла? Быть может, им приходилось преодолевать встречное поднятие недр? И если это так – значит, здесь проходит зона повышенной подвижности земной коры или даже зона разлома. На наших картах тут пришлось рисовать только жирные штрихи и зубцы.

При этом одной синей краски, показывающей речной размыв, оказалось мало. Надо было закрасить и фон всего так явственно поднимающегося участка. В голову пришло еще одно предположение: возможно, что и крутизна склонов Третьего и самое существование Четвертого Аишха связаны с недавними интенсивными поднятиями, с торошением рельефа именно этого района.

На карте В. Н. Робинсона в этом месте показан надвиг древних структур Главного хребта на более молодые структуры южного склона Кавказа. Этот разлом прослежен геологами в недрах. Но мы видим, что с ним совпадает увеличение крутизны и в современном рельефе.

Значит, древний рубец подвержен тут и молодым унаследованным подвижкам?..

Сумасшедшая речка! Поневоле станешь скакать как сумасшедшая, если прорезаемое тобою дно долины поднимается навстречу быстрее, чем успевает врезаться русло.

Аишхи пройдены. И не только пройдены: закартированы, промерены, исстуканы геологическими молотками. Больше того: Аишхи пережиты нами. Ведь это наше боевое крещение. Мы прошли по этим горам, и теперь у нас в руках планшеты, заполненные результатами сплошной съемки. Пусть кто-либо пройдет по нашим следам и проверит нашу работу. Мы готовы спорить, отстаивать, готовы выслушать критические замечания – это будет завершением проверки наших способностей, наших знаний. Спасибо, Аишхи!

 

ВЕРХНИЙ КАРДЫВАЧ

 

Кардывач. Пусть в середине лета на его горах и нет такого, как в сентябре, алмазного убранства, он, как и прежде, чарует. Но теперь я не столько любуюсь его красотой, сколько анатомирую мысленно рельеф этой озерной котловины. Холмы, с которых впервые открывается озеро, – морена, нагромождение валунов, вытаявших из ледника. Когда-то тут кончался язык ледяной реки. Но сейчас озеро уже далеко отступило от моренной запруды: его оттеснил своими наносами Лагерный ручей, весело бегущий в Кардывач со склонов Кутехеку. Он ухитряется впадать в озеро совсем рядом с вытекающей из него Мзымтой... Моренная запруда – группа красных точек на карте. Выносы ручья – скопление синих точек.

На Кардываче больше нет домика-лагеря – говорят, что его свалило лавиной. У нас своя палатка, мы проживем и под пихтами, но туристам придется худо. Задумываюсь о гипрокуровских проектах, о своей рекомендации строить здесь турбазу. Конечно, мы и сейчас видим на склонах Кутехеку высокоствольные пихты у самого берега озера – показатели того, что лавин тут давно не было. Но какая же сила смела домик? Воздушная волна от соседней лавины?

Исследования начинаем с Верхней Мзымты.

Она перед нами, пропущенная на картах долина, крутой дугой изогнутая вверх по течению влево. Километра через два находим мелководную лужу, подпруженную щебневыми осыпями с круч Лоюба. Не о ней ли упоминал инженер Сергеев как об озере в верховьях Мзымты выше Кардывача?

Под навалами щебня речка совсем исчезает, и говорливое журчание ее струй доносится из-под камней.

Все грознее, все неизмеримее встает слева от нас Лоюб. Этот пик, обративший к Кардывачу однообразные луговые склоны, оказался со стороны Верхней Мзымты одним гигантским утесом. Его стены, почти отвесные, взметываются вверх не меньше, чем на километр. Такого величия мне еще не приходилось видеть.

Кажется, вот-вот, и верховья долины сомкнутся. Но нет, со стен замыкающего их амфитеатра струятся каскадами ручьи, возникшие где-то выше. Значит, стены – лишь уступы гигантской лестницы. Это такая же лестница цирков в верховьях древнеледниковой долины, как и у старой нашей знакомой – Ачипсе. Только истоки Верхней Мзымты лежат почти на километр выше. Следовательно, и ледник здесь мог существовать дольше, чем на Ачипсе, потому и следы его тут свежее. Действительно, закраина каждого уступа, бровка любой ступени лестницы оглажена, отшлифована и блестит, словно покрыта лаком. Как метко окрещены в науке эти полого округлые и гладкие каменные холмы – бараньи лбы. А вот и курчавые скалы – это тоже меткий научный термин, – скалы на бортах долины, словно вылизанные ледником.

Местами на бараньих лбах видны глубокие царапины. Когда я читал в книгах о том, что лед способен процарапывать на камне шрамы, в это не верилось. Как же так? Лед надрезает камень? Теперь легко понять, что скалы исчертил не самый лед, а вмерзшие в его подошвенную сторону каменья. Ледник драл ими дно долины, точно варварская швабра.

Обхожу огромный валун и, вздрогнув, останавливаюсь. Передо мной на траве разостлана... медвежья шкура. Быстро отступаю за угол валуна и делаю спутникам знаки рукой: не шуметь, пригнуться! Торопливо и поэтому невпопад рву застежки на футляре фотоаппарата, выдвигаю объектив, а друзья, не понимая, в чем дело, стремятся вперед и почти выталкивают меня за угол.

«Шкура» к этому времени услыхала наши шаги и встала на задние лапы. Внушительная медведица ошалело оглядела нас, преотвратно рявкнула, словно выругалась, брезгливо тряхнула головой броском метнулась вверх по склону на всех четырех, комично охая. Тут только мы увидели, что рядом с нею подпрыгивает мячиком небольшой медвежонок.

Все это произошло молниеносно. Мы защелкали аппаратами, когда и мама и детеныш были уже далекими светло-бурыми пятнышками. Оказалось, что охота с фотоаппаратом нелегкое дело и требует большой сноровки. Я смотрел вслед медведям и завидовал крепости их сердец: такой галоп по тридцатиградусной круче!

Впереди еще один уступ с водопадными струйками, а за ним, точнее над пим, чувствуется следующий, вышележащий цирк с особенно просторным днищем. Все признаки говорят, что склон уходит ниже видного нам края уступа, что за этой кромкой не площадка, а впадина, и даже самый воздух над ней – не знаю чем (цветом? светом? дымкой?) – шепчет нам: тут скрыта какая-то тайна. Я уже владел ключом к этой тайне, потом расскажу, каким, и уверенно сказал:

– Наташа, сейчас мы найдем озеро! Вот увидишь. Поднимаемся в обход уступа, приближаемся к бараньим лбам, замыкающим чашу, и с первого же лба видим у своих ног глубокое кобальтово-синее озеро. Прямо в воду спускаются крутые курчавые скалы. В ней плавают обломки недотаявших льдин. Зеленовато-белые с поверхности, под водой они становятся лазурно-малахитовыми, непостижимой ясности и силы цвета. Дивное диво, не учтенное, не предусмотренное...

Конечно, инженер Сергеев упоминал именно об этом озере. Но почему же у него не нашлось ни одного теплого слова о его красоте?

Теперь мы расскажем об этом Верхнем Кардываче на турбазе, и тогда в горах появится новый туристский маршрут. Надо будет только предупреждать гостей, чтобы не принимали за Верхний Кардывач лужу на Верхней Мзымте. Не назвать ли ее ради этого «Средним Кардывачом»? Нет, это кощунство. Пусть остается просто лужей.

 

КРУПНЫЕ ЗЕМЛЯНЫЕ РАБОТЫ

 

Решаем, что Володя вместе с примкнувшей к нам группой студентов-зоологов еще раз пойдет по Верхней Мзымте и замерит все повороты этой долины до Верхнего Кардывача своей буссолью. А мы с Наташей попытаемся подняться от нижнего озера прямо на вершину Южного Лоюба – наблюдатели нас заверили, что забирались туда для учета туров. Склон Лоюба отсюда крутоват, но весь луговой, зеленый, лишь изредка перемежающийся со скалистыми выступами; внешне – вроде подъема без троп по луговому склону к пикам Аибги. Но мы-то видели Лоюб с Верхней Мзымты и помним грандиозность его восточных стен, отвесных на километр в высоту. Даже снизу было страшно смотреть на свирепые вторичные пички-жандармы и зияющие расселины. А каким огромным все это покажется, когда мы доберемся туда, наверх? Насколько головокружительнее будут кручи, непреодолимее трещины...

Крутой подъем ярко цветущими лугами. Такой крутой, что моментами задумываешься, можно ли лезть дальше? Да, это посложнее Аибги. А насколько красивее! Ведь под нами на дне воздушного бассейна все время виден стынущий, совсем не похожий на водоем Кардывач – пластина из матовой бирюзы.

А горы, горы! Во весь рост воздвигаются, оказываются еще более грозными, неприступными громады Цындышхи, огромными и сложными вырисовываются цирки массива Кардывач, тезки озера. Даже Кутехеку, эта сутулая, зеленая горка – и та вырастает и заставляет относиться к ее луговой вершине с уважением. Сколько на ней цирков, сколько лощин!

Пока поднимались по траве, кое-как помогали стебли. Когда же мы оказались выше 2500 метров и начали видеть через Кутехеку громоздящиеся за его гребнем горы Бзыбского бассейна, трава поредела. Все больше осыпей и бесплодных каменистых уступов. На одном из них уцелел удивительно узкий обелиск – скала метров в двадцать высотой при сечении призмы два-три метра... Наверное, раньше – найди мы такого «монаха» поближе к Поляне – я был бы в восторге, записал бы его в минимум экскурсионных объектов, стал бы водить к нему туристов. А теперь сколько их, подобных чудес?

У вершины появляются лоскуты тумана. Он сгущается и уже накрывает нас. Не собьемся ли с пути? Казалось бы, выше вершины не попадешь, и пока можно идти вверх иди. Но ведь вершина Лоюба раздвоена, как клюв, – значит, есть риск попасть на более низкий правый зубец, на жандарм? Будем держаться левее желоба, который в своих верховьях, наверное, и отделяет вершину от жандарма.

Впереди слышен дробный шум: разбуженный кем-то камнепад. Вглядываюсь в чуть поредевшие облака – туры! Они скачут над нами. Пришлось съежиться, когда мимо проскакало несколько каменюк. Молодцы туры! Так их, так их, незваных пришельцев, камнями их! Впрочем, пока камни летели, было не очень смешно.

Какая под нами крутизна и глубина! Достаточно немного пасть духом, растеряться – и на той же самой круче задрожишь, встанешь на четвереньки, потеряешь человеческий облик – и тогда один шаг до гибели. То и дело помогаем себе руками – подтягиваемся на очередные скальные уступы. Смещается облачный занавес, и мы наравне с собою видим правую вершин лоюбского клюва, дикий кинжал. Там продолжают скакать и грохотать камнями спугнутые туры. Между нами и этим зубцом зияет дикая расселина. Хорошо, что мы вовремя уклонились от правого жандарма.

Теперь лишь немногие десятки метров отделяют нас от вершины. Туман в честь нашего прибытия уходит с пика. За ближайшим уступчиком раздается резкий свист. На нас смотрит ошеломленный тур, круторогий красавец, стоящий на страже целого табуна. Он еще раз издает сильный и краткий свист, вроде «тю», и при этом недовольно бьет копытом. И сразу становится слышен камнепад – это поскакало еще одно стадо туров. Они мчатся наверх на самый пик и исчезают за гребнем. Куда же они там прыгают? Лезем за ускакавшим от нас красавцем. Туры и не думают уходить далеко. За первым же уступом они остановились и с любопытством наблюдают, откуда мы появимся. Мы на вершине и, не веря своим глазам, видим, что и над страшными безднами по ничтожным карнизикам туры легко скачут галопом, буквально, на наш взгляд, чудом удерживаясь от падения...

Теперь можно и осмотреться. Наша первая высота 3000 метров. Под ногами километровая бездна – чудовищный оскал Лоюба к Верхней Мзымте.

Пока нет тумана, скорее за съемку. Засекаем и наносим на планшет направления на основные вершины. Нам ясно, что Южный Лоюб высится на отроге Главного хребта, а что главный водораздел бежит по легко проходимым гребням Западного и Северного Лоюбов. Но и отсюда он идет не прямо к Цындышхе, а в обход огромного, утаенного совсем невидного снизу цирка, скорее даже короткого трога с группой матовых озерец. И лишь от Цындышхи гребень поворачивает к пику Кардывач.

Да, мы установили крупную неточность карт, гораздо более значительную, чем та, которую подметили инженер Сергеев и Евгения Морозова! Уже одного этого было достаточно, чтобы оправдать нашу работу. По нашему сигналу сюда придет партия топографов, вооруженная точными приборами, пользующаяся данными аэрофотосъемки. Конечно, нам сейчас не по силам точное исправление этой карты. Но можем ли мы вообще пройти мимо и не зафиксировать ничего? Ведь нам, хотя бы в приблизительной форме, нужно показать не только истинный рельеф этого места, но и попытаться расшифровать его происхождение.

Значит, мы вынуждены провести здесь глазомерное исправление карты, создать, хотя бы грубую, схему, наметить каркас главных направлений в путанице кряжей Кардывачского горного узла.

Делаем засечки. Наносим на карту пики, пока приблизительно, – мы ведь еще не знаем расстояний до них. Но уже и сейчас ясно, что эту часть Главного Кавказского хребта следует переместить на карте на несколько километров к северу и востоку.

– Наташа, а ведь это можно назвать крупными земляными работами! – Скорее, скальными.

Съемка закончена, с пика взяты геологические образцы.

Спускаясь по гребню, видим, где приютился под Южным Лоюбом Верхний Кардывач. На его берегу стоит Володя с зоологами. Катимся прямо к озеру по пологому снежнику, разбрызгивая снег веерами.

Сверяем результаты своей и Володиной съемок. Невязки минимальные. На чертеж уже неплохо ложатся и Южный Лоюб, и Верхний Кардывач, и вся Верхняя Мзымта.

 

СИНЕОКОЕ

Среди гранитных грозных гор

В стране лазоревых озер

Живет еще одно.

Нежданно взгляд его сыскал:

Как в чаше каменной, средь скал

Таилося оно.

 

И надо же мне было спрашивать наблюдателя, откуда и куда мог вести загадочный след, который мы видели с Леной и Всеволодом на снегах Верхней Мзымты. Я не учел, что весь район Кардывача был подведомствен его кордону. Слова о том, что туристы видят в заповеднике следы безнаказанных браконьеров, звучали как прямой укор допускающему это хранителю. Он отвечал нам явно нехотя, смущенно и уклончиво. Маленький пожилой человечек своим видом совсем не убеждал, что он может быть действенным защитником заповедных рубежей от нарушителей.

Рассказываю, как след подводил к озеру у мыска...

– Так там же тропа!

– Как тропа? Покажите.

– Известное дело, прямая тропа на Абхазию...

– А почему же туристы ходят через Ахукдарские болота?

– А это уж я не знаю.

Наблюдатель ведет нас берегом озера и, не доходя до мыска с ручьем (теперь мы понимаем, что и сам мысок возник как дельтовый вынос ручья, показывает уходящую вправо вверх в кусты потайную тропу. Я дважды не разглядел ее в прошлом, не заметил и сегодня. Нет, еще не всемогущие мы следопыты.

Всматриваюсь в примятую траву, вижу едва вдавившиеся в грунт отпечатки.

– Э, да здесь и сегодня кто-то ходил.

– А я и ходил. Там пастухи с Абхазии балуют, на эту сторону заходят. Я гонять ходил.



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2023-02-04 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: