СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТЫ И ТЕРРОР 1 глава




Гейфман А.

Революционный террор в России, 1894— 1917/ Пер. с англ. Е. Дорман. — М.: КРОН-ПРЕСС, 1997. — 448 с. — (Серия «Экспресс»).

ISBN5-232-00608-8

Анна Гейфман изучает размах терроризма в России в период с 1894 по 1917 год. За это время жертвами революционных терро­ристов стали примерно 17 000 человек. Уделяя особое внимание бурным годам первой русской революции (1905—1907), Гейф­ман исследует значение внезапной эскалации политического насилия после двух десятилетий относительного затишья. На основании новых изысканий автор убедительно показывает, что в революции 1905 года и вообще в политической истории Рос­сии начала века главенствующую роль играли убийства, поку­шения, взрывы, политические грабежи, вооруженные нападе­ния, вымогательства и шантаж. Автор описывает террористов нового типа, которые отличались от своих предшественников тем, что были сторонниками систематического неразборчиво­го насилия и составили авангард современного мирового тер­роризма.

© 1993 by Princeton

University Press © КРОН-ПРЕСС, 1997 © Перевод, Е. Дорман, 1997

52Р(03)-97

ПРЕДИСЛОВИЕ

К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

С апреля 1866 года, памятного внезапно прогремев­шим выстрелом Дмитрия Каракозова, неудачно покушавшегося на жизнь Александра II, и до июля 1918-го, когда Ленин и Свердлов санкционировали расстрел семьи Николая II, а затем провозгласили об­щую политику классового «красного террора», — пол­века российской истории было окрашено в кровавый цвет революционного терроризма. Признавая необхо­димым серьезное изучение истоков тактики полити­ческих убийств и ее развития в Российской Империи в 1870—80-х годах, настоящая книга ставит своей целью исследование радикально-террористической деятельно­сти на ее наиболее «взрывном» этапе, начиная с конца XIX века вплоть до революции 1917 года, уделяя осо­бое внимание кризисному периоду 1905—1907 годов. Основная задача автора — пересмотреть устоявшиеся и во многом превратные представления о российском революционном движении и традициях путем анализа размаха и огромного значения неожиданного и бес­прецедентного по силе антиправительственного тер­рора — наиболее крайнего проявления политического радикализма. Многие затушеванные, малозаметные в других формах общественной борьбы атрибуты револю­ционной мысли и морали особенно резко проявились в вакханалии политических убийств, которые потрясли российское общество, прежде лишь изредка тревожимое револьверными выстрелами и динамитными взрывами.

Сравнительно редкие эпизоды терроризма в XIX веке, хоть и пугали власти и отчасти служили им отго­воркой, оправдывающей нежелание развивать рефор­мы, не угрожали ни государственным устоям, ни ес­тественному течению социально-политической жиз­ни в стране — пожалуй, за единственным исключени­ем убийства Александра II в марте 1881 года. Эти рево­люционные выступления служили лишь прелюдией к кровавым событиям начала XX века, которые совпали с царствованием Николая II, затронули все леворади­кальные (а отчасти даже и умеренные) политические течения в стране, унесли тысячи жизней и не позво­лили не только сановникам, но даже просто мирным обывателям на всей территории империи чувствовать себя в безопасности.

Прежде чем перейти непосредственно к рассказу о российских террористах, необходимо предупредить чи­тателя о некоторых концептуальных предпосылках этой книги, которые, несомненно, вызовут противоречи­вые отклики, но без которых, однако, позиция авто­ра не будет раскрыта.

Изучив огромное количество исторических источни­ков, связанных с революционным движением и его пред­ставителями, хочется высказать предположение, что мно­гие из тех, кто в разные времена так беспокоился о судь­бе масс и страдал о народных тяготах, инстинктивно ощущали (а некоторые даже и осознавали), что народу не нужна их забота, а сами они чужды и в лучшем случае безразличны ему. Чувствуя это, радетели за народное благо все же настойчиво и неудержимо продолжали стремить­ся вперед по избранному пути, дабы облагодетельство­вать человечество или уж по меньшей мере своих сооте­чественников в России. Не касаясь до времени роли все­возможных «темных личностей», составляющих «изнан­ку» любого общественного движения, независимо от его окраски, следует спросить: что же двигало людьми дос­тойными, честными, жертвенными? Зачем же так стре­мились они к тому, о чем их никто не просил, зачем столько хлопотали они о подарке, который — они зна-j ли — даруемый не хочет получать, а при случае найдет способ вернуть, возможно неучтиво и даже грубо? Мо­жет быть, полезнее здесь не спешить выплеснуть на читателя всю ту революционную риторику с неплохо звучащими, но уже несколько избитыми уверениями о непобедимой силе абстрактных истин, позывах граж­данской совести и прочими словесными клише, кото­рые общественные деятели произносят в свой адрес, на­вязывая таким образом непосвященным предвзятое пред­ставление о собственной внутренней мотивации.

Люди, обуреваемые жаждой разрушительной обще­ственной деятельности, зачастую достаточно тонкоко­жи и уязвимы, чтобы ощущать грубость, грязь, по­шлость, уродство и прочие несовершенства окружаю­щего их мира. Даже неисправимым оптимистам, не склонным к меланхолии и унынию, но обладающим чувствительностью, свойственно видеть и ужасаться порочности и глубоким нравственным (и эстетическим) изъянам во всем, что их окружает. И, пожалуй, особен­но травмирует их то, что, вопреки даже самому силь­ному желанию человека не соприкасаться с этими от­вратительными сторонами жизни, самое существова­ние его в мире не только постоянно сталкивает его с пороком, но как бы пропитывает им человека, не уме­ющего противостоять давлению извне.

И вот такой человек, не злодей и не проходимец вовсе, а наоборот — личность с уязвленной душой, чутко реагирующей на соприкосновение с любым видом урод­ства, приходит к отчаянной мысли о возможности ис­коренить мировое зло за счет изменения внешних об­стоятельств. В разные эпохи такие рассуждения поддер­живались различными философскими идеями, как бы оформлявшими мировоззрение человека, уже одержи­мого жаждой общественной деятельности. И, вооружив­шись схемами, описывающими несовершенство миро­порядка, равно как и пути к его исправлению, такой человек начинает бороться с социально-политичес­кими, экономическими, религиозными и прочими ус­тоями, ломая их, чтобы изменить мир по своему вку­су (самому благородному, естественно) и — для себя. Вместо того чтобы призвать на помощь мудрость и, быть может, грустную иронию, дабы не заблуждаться (и не обольщаться) по поводу глубины и уникально­сти собственных страданий (и... достоинств), вместо того чтобы — как следствие развития самооценки и самоиронии — увидеть, наконец, рядом с собой ближ-

него, заметить с удивлением, что ему (этому отдель­ному, живому, дышащему человеку, а не абстрактной народной массе) тоже больно и страшно, вместо того чтобы затем, не унижая его снисходительной жалос­тью и не самоутверждаясь за счет его страданий, про­сто понять, почувствовать его боль, как если бы она была своя, и, понимая даже, что, может быть, выхо­да-то и нет и быть не может, разделить его тоску, — вместо всего этого революционер, обремененный жаж­дой спасти мир, забывает и себя, и своего ближнего ради уже неотделимой от него идеи.

Не то что ближний, но и даже сам революционер уже себе не интересен, если он нашел якобы выход из жизненной безысходности — борьбу с внешними ат­рибутами самой жизни. Борьба с устоями здесь играет роль допинга или дешевого и поверхностного развле­кательного действа, которое отвлекает человека от са­мого себя внешним блеском, мельканием, преувели­ченными жестами, громкими звуками... Но пристрас­тие к общественной деятельности имеет одно очень важное преимущество перед пристрастием к кабаре или, скажем, к скачкам, где «беганье от себя» не мо­жет продолжаться постоянно и неизменно, и в конце концов возникает вопрос: чем же заполнить переры­вы. С социально-политической борьбой дело обстоит гораздо удобнее: у человека всегда есть конечная цель, намеченный результат, к которому он постоянно стре­мится и на который он полагается для оправдания своей жизни. (Интересно, между прочим, что делали бы общественные деятели, если бы им каким-то образом удалось осуществить их программы максимум? Собой и ближним они заниматься не умеют. Вот тут-то и начались бы подлинные страдания! И, может быть, существует связь между несбыточными идеями утопи­стов-практиков и их неумением взглянуть внутрь себя: чем несбыточнее утопия, которую они воплощают в жизнь, тем более подвержены строители этой утопии страху оказаться наедине с собой; поэтому-то они так старательно и заботятся о том, чтобы рай всегда лишь маячил на горизонте.)

Все это может относиться к представителям обще­ственного движения любой окраски. И самые честные люди, защищающие самые благородные идеалы, вливаясь в общий поток «устроителей», редко находят в себе силы вырваться из вихря общественной деятель­ности, крутящего людей и несущего их по жизни от одного «текущего вопроса» к другому, не давая опом­ниться и заглянуть внутрь себя: а как я-то? Но еще 'хуже, кажется, когда человек, бегая так от себя, оп­равдываясь якобы интересами других, делает это за их счет, путем использования тех, кого ему не терпится облагодетельствовать в результате реализации собствен­ных представлений о совершенной социальной спра­ведливости. Ведь не обязательно вовсе быть циником-Лениным, чтобы экспериментировать над миллиона­ми.

И все же многие из тех, кто с головой ушел в обще­ственную деятельность, — люди честные, достойные, подчас истинно благородные. Их можно уважать за аб­солютное неприятие зла и за самоотверженный порыв на борьбу с ним. Но, любуясь этим самозабвенным по­рывом, испытываешь ощущение, напоминающее чув­ство к Дон Кихоту: он восхитителен и жалок, он досто­ин сочувствия, но не соучастия, он трогателен, когда зажмурился, ослепленный своей мечтой, но мало кто поверит в глубину его души...

Впрочем, в настоящей попытке истолковать взрыв террористической деятельности в России в начале XX века мы неизбежно вынуждены акцентировать внимание на явлении, которое незаметно для общества развилось к этому периоду до огромных масштабов и которое либе­ральный политический деятель Петр Струве определил как «революционер нового типа» — некий симбиоз ради­кала и уголовника, эмансипированного в своем созна­нии от любых моральных условностей. Прототипом тако­го борца за свободу можно считать печально известного Сергея Нечаева, увековеченного в «Бесах» в образе Пе­теньки Верховенского. Постепенно слияние революцио­нера и бандита потеряло свой исключительный, индиви­дуальный характер, оформляясь в тенденцию моральной деградации революционного движения в целом, достиг­шую своего апогея в начале века, когда практические действия постоянно растущего числа радикалов позволя­ли квалифицировать их как «террористов нового типа», нередко не отличимых от обыкновенных убийц. Отделить идейного борца за свободу от закоренелого уголовника — задача порой неразрешимая, особенно в тех не­редких случаях, когда арестованный в первый раз за бытовое преступление, кражу, например, через не­сколько лет оказывался вновь на скамье подсудимых как террорист и, отбыв срок или бежав, снова попа­дал в тюрьму, скажем, за изнасилование. Неудивительно, что к началу века превращение радикала в бандита было уже очевидно наблюдателю, отнюдь не обладавшему прозорливостью Достоевского; явление это стало общедоступным, отмеченным даже в соци­альной сатире. «Когда убийца становится революцио­нером?» — задавался хитрый вопрос в популярном в те годы анекдоте. «Когда с браунингом в руке он гра­бит банк». — «А когда революционер становится убий­цей?» — «В том же случае».

Здесь автор надеется на снисходительность читателя к еще одному заведомо спорному обобщению: то, что в российском обществе получило название «изнанки рево­люции», в процессе развития радикального движения постепенно превратилось в его лицевую сторону, довлея над всем революционным лагерем за счет своего роста, и это тоже не случайно и имеет свои причины. Возможно, одно из объяснений в том, что зачинатели и идеологи любого социально-политического движения, инстинктив­но чувствуя шаткость и навязчивость своих теоретичес­ких построений и постулатов, пытаются убедить себя в их очевидной бесспорности путем приобретения последо­вателей и — чем больше, тем лучше. Растущее число под­держивающих поощряет лидеров к продолжению бравого марша по вехам новейшей истории; аплодисменты и одоб­рительные возгласы заглушают любые сомнения, а мо­жет быть, и совесть. Кстати, и конкуренты из своей же среды попритихнут (у общественных деятелей ведь все­гда существует другая сторона баррикады внутри соб­ственного лагеря): они не смогут сказать, что вот, мол, у вас в движении два с половиной человека, на что ж вы годитесь... (У такого рода людей ведь часто качество истины оценивается количеством поднятых рук... или за­несенных дубинок.)

Так что последователи нужны и даже -очень, да где ж их взять? Тут уж разработана целая система: как нужно говорить, что обещать, как при этом выглядеть и т.д. Один из основных аспектов тактики приобретения и накопления последователей — чтобы все идеи движе­ния были доступны до примитивности. В общем, чем вульгарнее, тем лучше, так как больше народу «клю­нет». С такой установкой лидеры общественного дви­жения принимаются за агитацию, упрощая, делая об­щедоступными все свои основные принципы и цели, равно как и методы их достижения. Таким образом, мораль течения тоже упрощается, урезывается до при­митивного и чуть ли не инстинктивного восприятия толпы, которая, как известно, отнюдь не рафиниро­вана нравственно и, наоборот, на удивление воспри­имчива к различным формам жестокости, в том числе и политической.

В результате движение постепенно становится массо­вым, исчезает его изначальная элитарность и открывает­ся доступ в него людям, имеющим более чем отдаленное отношение к идеалам течения на раннем его этапе. Эти новые люди движимы своими личными целями, прин­ципами (если таковые вообще имеются) и представле­нием о допустимых методах, как, например, один терро­рист-экспроприатор, который мечтал по выходу из тюрь­мы совершить еще один «экс» с тем, чтобы половину полученных денег отдать на нужды обездоленных проле­тариев, а на другую купить себе небольшое имение за границей и зажить припеваючи... Многие из таких бор­цов за справедливость, равенство и братство совершенно чужды изначальному духу движения; они просто по-раз­ному используют его для оправдания себя и своих по­ступков и для самоутверждения (убийца, например, нео­жиданно превращался в террориста, борца за свободу; грабитель — в экспроприатора; психопат — в оратора). Это — накипь движения, и она постепенно вытесняет то, что было его сутью. В конце концов жалкие единицы, которые когда-то являлись зачинателями течения, вы­нуждены либо подделываться под то, во что оно превра­тилось, либо уйти.

Мы видели это в истории, видим нечто подобное и сегодня в стране, где отвратительная изнанка социаль­но-политической жизни постоянно грозит грубо оттес­нить любую форму политической культуры. В контексте сегодняшней ситуации в России эта книга явно не дает повода к беззаботному оптимизму, как, впрочем, не может быть оптимистична какая-либо попытка осознать прошлое — будь оно опытом отдельной личности или историческим наследием целого общества. С дру­гой стороны, было бы грустно, если бы читатель, пе­релистав эту книгу, лишь утвердился в модном сегод­ня скепсисе, граничащим с цинизмом, сказав про себя: «А что еще от нас ожидать? Так у нас всегда было, есть и будет». Мы почли бы проделанную работу ненапрас­ной, если бы знали, что она частично освещает бес­спорно важные, но не рассмотренные по сей день ас­пекты российской истории. Быть может, нескромно претендовать на то, что эта книга хоть немного про­ливает свет и на некоторые скрытые стороны челове­ческой жизни в целом, поднимая вопросы о внутрен­них побуждениях к действиям и поступкам, которые человек склонен объяснять чисто внешними причи­нами вместо едва уловимых и малопонятных глубин­ных мотиваций. Автор апеллирует, однако, к словам за­мечательного французского историка Марка Блока, ука­зывавшего на то, что гораздо важнее поставить вопрос, чем разрешить его.

 

 

ВСТУПЛЕНИЕ

Существует несколько работ по русскому терроризму XIX века, и это значительно облегчало задачу на­писания данной книги. В советской послесталинской ис­ториографии разрешались и даже поощрялись исследо­вания по истории раннего революционного движения, особенно его так называемого/героического периода 1878—1881 годов, когда в лагере радикалов главную роль играла «Народная воля»(1). Западные историки также писали об этой партии, называя ее первой в современ­ном мире террористической организацией(2). В очень важной работе современного ученого Нормана Нэймар-ка серьезное внимание уделено, в частности, сторон­никам террористической тактики в период от начала 1880-х гг., после разгрома правительством «Народной воли», до середины 1890-х гг., когда разрозненные рево­люционные группы различных ориентации начали ис­кать пути к объединению в более крупные политические организации и к консолидации своих сил(З).

И все же в те годы террористические акты были не так уж часты: с 1860-х до приблизительно 1900-х на счету террористов было не более 100 жертв(4). И хотя угроза террора, часто преувеличенная в полицейских донесениях, вселяла страх, политические убйства в эти годы были лишь предвестником разгула террористичес­кой деятельности в первое десятилетие XX века — тема, почти не отраженная в научных трудах по истории этого периода. Не существует ни одной монографии о волне террора в период правления Николая II (1894—1917)(5). Отсутствие серьезных исследований на эту тему объясня­ется несколькими причинами. Во-первых, после больше­вистского переворота в октябре 1917 года в официальной советской исторической науке прочно установилась тен­денция пренебрегать проигравшими, т.е. всеми полити­ческими партиями, кроме большевистской. В первую очередь пренебрегли теми, которые не принадлежали к социал-демократическому лагерю, такими, как Партия социалистов-революционеров (эсеров) и анархисты, которые и были в первую очередь ответственны за тер­рор в России. Этим партиям советская историография отводила второстепенную роль в революционном дви­жении и утверждала, что они были обречены на неус­пех буквально со дня своего основания(б). Такая ситуа­ция сохранилась и в послесталинское время, когда ис­следования в области революционного террора не зап­рещались явно, как в предыдущие 25 лет, но и не по­ощрялись. В результате до совсем недавнего времени, когда перестройка позволила появиться непредвзятым публикациям о дореволюционной политической жиз­ни вообще и радикализме в частности, советские исто­рики не смогли внести своей лепты в изучение русско­го терроризма начала XX века.

Западная наука также обошла эту тему молчанием. На протяжении многих лет основываясь на общих тези­сах советской историографии, западные ученые смот­рели на эсеров, анархистов и на террористическую де­ятельность вообще глазами большевиков. В последнее время, однако, ученые в США и в Западной Европе заинтересовались вопросами, связанными с революци­онным террором в России. Появилось несколько работ о Партии социалистов-революционеров — организации, наиболее известной своими террористическими актами. Опубликовано также несколько советских и западных исследований, посвященных революции 1905 года — времени особенного усиления террора(У).

Все эти работы, однако, посвящены главным об­разом массовым движениям и массовым вспышкам на­силия, т.е. крестьянским восстаниям, забастовкам ра­бочих, военным и морским мятежам, студенческим беспорядкам и вооруженным выступлениям. Причина этому, вероятно, во все еще сохранившемся влиянии марксистского подхода на советскую историографию, а в западной — в том, что в ней главенствующая роль отводится социальному фактору. Эти работы почти вовсе не принимают во внимание тот факт, что каж­дый день газеты по всей Российской Империи печата­ли сообщения о десятках покушений на отдельных людей, бомбометаний, о грабежах по политическим мотивам (радикалы называли их «экспроприации» или просто «эксы»), вооруженных нападениях, похище­ниях, случаях вымогательства и шантажа в партийных интересах, а также политической вендетты. Эти и дру­гие формы насилия, подпадающие под широкое оп­ределение революционного террора(8), своим неслы­ханным размахом и разрушительным влиянием на жизнь всего общества представляют не просто значитель­ный, но уникальный в своем роде социальный феномен. На основании новых изысканий можно, как нам кажет­ся, убедительно доказать, что многочисленные индиви­дуальные и, как правило, предумышленные террористи­ческие акты против заранее намеченных лиц играли глав­ную роль в кризисе 1905—1907 годов и — шире — в политической истории начала XX века.

При обобщении опыта и выводе закономерностей тер­рористической деятельности первого десятилетия XX века настоящее исследование уделяет особое внимание «ново­му типу революционера». Этот новый тип экстремиста предполагал «слияние революционера с разбойником, ос­вобождение революционной психики от всяких нравствен­ных сдержек»(9). Многие радикалы сами признавали, что террор вышел за пределы узкого круга лиц, полностью посвятивших себя делу освобождения, и что «революци­онный организм заражен нечаевщиной, чудовищной бо­лезнью... вырождением революционного духа»(10). Анар­хисты и члены мелких экстремистских групп, согласно природе своих убеждений, прибегали к новому типу тер­рор А чаще других радикалов, грабя и убивая не только государственных чиновников, но и простых граждан, по одиночке и группами. Они-то и были главным образом ответственны за создание атмосферы страха и хаоса в империи.

В книге также уделяется серьезное внимание под­робному описанию «дна» революции — важнейшей ее составляющей, часто остающейся вне поля зрения ис­ториков. Рассмотрение этого аспекта революции по­зволяет выстроить во многом неортодоксальную кон­цепцию истории новой фазы русской революцион­ной традиции накануне 1917 года. Многие историки делают акцент на возвышенной идеалистической ри­торике сторонников антиправительственного лагеря, принимая за чистую монету то, что те сами говорили о себе. Цель автора — демифологизировать и дероман-тизировать русское революционное движение, самое революцию и ее участников, которых столь облагоро­дили и возвысили далеко не беспристрастные мемуа­ристы.

В настоящей книге читатель познакомится с доку­ментальными источниками, ранее не доступными или недооцененными историками. Кроме того, при по­пытках объяснить различные малоизвестные и часто спорные проблемы, особенно в первой и последней главах книги, мы использовали, в частности, мемуа­ры, журнальные и газетные публикации, монографии и другие источники, опубликованные в Российской Империи, в СССР и на Западе. Литературы по рос­сийскому терроризму относительно мало, и нам при­шлось обратиться к обширным исследованиям совре­менной теории терроризма, что позволило сформу­лировать и проанализировать несколько важных для нас вопросов, а также поместить российский терро­ризм в общую картину современного политического насилия(П). В основном же работа основана на доку­ментах из трех богатейших архивных собраний рус­ских революционных материалов на Западе. Часть ста­тистических и большинство фактических данных о террористических актах и правительственных мерах борьбы с ними взяты из большого собрания газетных вырезок в архиве Партии социалистов-революционе­ров, находящемся в Международном институте об­щественной истории в Амстердаме. Этот же архив был основным источником сведений для главы об эсерах. При написании глав «Изнанка» революции...» и «Еди­ным фронтом» мы пользовались материалами из двух архивных собраний Гуверовского института войны, революции и мира в Стэнфордском университете (США): огромного частного архива Бориса Ивановича Николаевского и Архива заграничной агентуры Де­партамента полиции (Архив Охранки, царской тай­ной полиции). Богатейшие материалы последнего ока­зались во многом .заслуживающими доверия, хотя и требовали особенно критического подхода из-за стрем­ления полиции опорочить радикалов. Глава о кадетах базируется на двух первичных источниках — стеног­рафических записях заседаний первой и второй Госу­дарственной думы и выпусках кадетской ежедневной газеты «Речь». Огромное количество информации в западных архивах позволило нам не проводить деталь­ных исследований в российских архивах, но мы хо­тим отметить, что неопубликованные материалы, хра­нящиеся в Государственном архиве Российской Феде­рации, дополняют и подкрепляют анализ и основные выводы данной книги.

 

 

Глава 1

РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ТЕРРОР В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

ИСТОКИ, РАЗМАХ И ЗНАЧЕНИЕ

Революция становилась модой. Виктор Чернов(1)

 

ИСТОКИ

Одной из главных предпосылок эскалации экстре­мизма в России в период около 1905 года многие считают своеобразное сосуществование в одной стране социально-экономического прогресса и политической отсталости. Это обстоятельство вызывало непримири­мые противоречия как между появлявшимися новыми социальными группами, так и внутри них. Члены таких групп не находили себе места в традиционной структу­ре самодержавного государства, этих «лишних» людей охватывало разочарование и чувство отверженности. Из среды последних и вышли многие будущие террористы. Они пополняли ряды различных революционных орга­низаций, боровшихся с существующим режимом на­сильственными методами.

Радикальные круги 1860-х и 1870-х годов состояли главным образом из лиц, принадлежавших по проис­хождению или по образованию к привилегированным группам российского общества, которое продвигало их на более высокий по сравнению с присущим им от рож­дения социальный и интеллектуальный уровень(2). В начале же XX века огромное большинство террористов принадлежало к первому поколению мастеровых или чернорабочих, вынужденных перебираться в города из близлежащих сел и деревень в поисках места в мелких мастерских и на небольших фабриках. Многие из них происходили из обедневших крестьянских семей и с трудом привыкали к тяготам городской жизни. Мало того, что они жили часто в убогих экономических усло­виях, — они и психологически адаптировались к горо­ду чрезвычайно медленно. Эти люди легко подпадали под влияние радикальной агитации и пропаганды пос­ле начала революции 1905 года, и не случайно, что не менее 50% всех устроенных эсерами политических убийств было совершено рабочими(З). Многочисленные источники указывают на то, что еще большее число ремесленников и чернорабочих (часто безработных) принимало участие в террористической деятельности других радикальных групп, особенно анархических, хотя точной статистики на этот счет не существует.

В то же время все более охотно стали примыкать к экстремистам и женщины. Часто это были представи­тельницы высшего и среднего классов, хотя к 1900 году революционное движение привлекало все больше после­дователей из низших слоев населения(4). В обществе шел быстрый процесс изменения семейных отношений и рас­пространения грамотности. Стремящихся к самоутверж­дению девушек и женщин становилось все труднее удер­живать дома, но доступ к высшему образованию был для них ограничен, места в политической жизни им не было, возможностей реализовать свой интеллектуальный потен­циал не хватало. Это привело многих из них в ряды ради­калов, где среди их соратников-мужчин они встречали большее уважение, чем в любых традиционных и зако­нопослушных слоях общества(5). Таким образом, женщи­нам предоставлялись широкие возможности самоутверж­дения путем участия в подпольных организациях и со­пряженных с опасностью действиях. К началу XX века женщины составляли почти треть Боевой организации эсеров и четверть всех террористов(б).

Женщины шли в революцию с самоотверженной преданностью идее и с крайним фанатизмом. Их готов­ность жертвовать собой ради своих убеждений как бы проецировала православный идеал женщины-мучени­цы на более чем светскую область — в сферу политичес­кого радикализма(7). Нужно отметить, что такой стиль поведения был распространен и среди евреек, закре­пощенных в своих семьях при традиционном социальном укладе еще больше русских женщин. По некоторым дан­ным они составляли 30% женщин-эсерок. Их готовность к терроризму может частично быть объяснена тем, что, становясь революционерками, они порывали со своими семьями и культурными традициями на более глубоком уровне, чем мужчины. Вступая в революционное движе­ние, еврейская девушка не только отрекалась от полити­ческих взглядов своих родителей, но и отвергала одну из фундаментальных основ еврейского общества — предпи­сываемую ей традицией роль матери семейства(8).

В целом, и мужчины, и женщины, принадлежавшие к новому типу террориста, гораздо чаще, чем в XIX веке, происходили из различных населявших Российскую Империю меньшинств — таких, как евреи, поляки, народы Кавказа и Прибалтики. Эту категорию экстре­мистов составляли главным образом люди, стоявшие на самых низших ступенях социальной лестницы и быв­шие по преимуществу необразованными. Лидеры ради­калов, привлекая их к боевым действиям, взывали к их национальным чувствам, планируя использовать их не столько для достижения социально-политических це­лей, сколько в контексте национально-освободитель­ного движения.

Вышесказанное не означает, что терроризм утратил свою привлекательность для привилегированных соци­альных групп (иногда даже аристократов) и для разно­чинцев (студентов, учителей, врачей, адвокатов и дру­гих представителей образованного общества). Многие, считавшие себя частью русской интеллигенции, были возмущены контрреформами Александра III, которые ограничили или же де факте уничтожили политические достижения 1860-х годов. Они также были разочарованы провалом собственных усилий улучшить социально-по­литическую ситуацию в стране в так называемую «эпоху малых дел» (середина 1880-х — 1890-е). Все большее чис­ло этих образованных людей склонялось к экстремизму, считая, что эффективная мирная работа в рамках суще­ствующей политической системы более невозможна(9).

...





Читайте также:
Основные направления социальной политики: В Конституции Российской Федерации (ст. 7) характеризуется как...
Тест мотивационная готовность к школьному обучению Л.А. Венгера: Выявление уровня сформированности внутренней...
Средневековье: основные этапы и закономерности развития: Эпоху Античности в Европе сменяет Средневековье. С чем связано...
Задачи и функции аптечной организации: Аптеки классифицируют на обслуживающие население; они могут быть...

Поиск по сайту

©2015-2022 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2017-10-25 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту:


Мы поможем в написании ваших работ!
Обратная связь
0.034 с.