СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТЫ И ТЕРРОР 3 глава




В то время как в российских столицах и крупных го­родах наиболее активной участницей террора была партия эсеров, на Кавказе за большую часть терактов несла ответственность Армянская революционная партия Дашнакцутюн (Единство). Эта организация, основан­ная на Кавказе в 1890 году и действовавшая под лозун­гом «Свобода или смерть», к 1903 году сумела набрать силу и привлечь симпатии местного населения, во мно­гом благодаря своей националистической направлен­ности. Сначала основные усилия этой партии были на­правлены на освобождение армян, живущих под турец­ким владычеством. В этом она пользовалась поддержкой царского правительства в рамках общей политики Рос­сии по отношению к Турции. Однако после того, как императорским указом от 12 июня 1903 года имущество Армянской Церкви было передано под контроль им­перских властей (что подрывало экономическую базу армянских националистических сил во главе с Дашна­кцутюн), партия заняла воинственную антирусскую по­зицию^).

Положение партии как объединяющей силы для уг­нетенного и разъединенного народа объясняло ее ог­ромную популярность среди всевозможных патриоти­ческих групп на территории русской Армении. Дашнак­цутюн смогла организовать многочисленные, хорошо вооруженные боевые силы, состоявшие главным обра­зом из тысяч армянских беженцев из Турции — моло­дых, бездомных, ничего не имевших бродяг без семей­ных связей, которым в 1901 году разрешили селиться в городах русского Закавказья. Большинство из них не имело никакой профессии и умело лишь орудовать кинжалами.

В то.же время партия получала огромные деньги на войну с мусульманами от добровольных и вынуждае­мых жертвователей-армян. Эти пожертвования стали особенно щедрыми после начала настоящей граждан­ской войны между армянами и татарами в 1905 году(73).

Революционное восстание 1905 года привело к раско­лу в движении Дашнакцутюн. В то время как правые эле­менты в партии по-прежнему стремились к борьбе с тур­ками и к объединению армян под защитой российского правительства, левые, под влиянием российской эсеров­ской идеологии и тактики, присоединились к другим радикальным силам в борьбе против самодержавия. Их социальные, экономические и политические требования включали самоопределение для всего армянского народа. Эти дашнакские революционеры, закаленные в крова­вых боях с турками и татарами, добились верховенства в партии, определяя ее решения и в то же самое время подчиняя себе путем жестокого насилия целые местности на Кавказе.

Дашнаки физически уничтожали своих политичес­ких противников, а также принуждали богатых людей платить определенный налог (доходивший иногда до восьми тысяч рублей в год) в пользу партии Дашнакцу­тюн. Они покупали оружие, оборудовали лаборатории г~ изготовлению бомб и брали на себя административные судебные функции, наказывая всех тех, кто обращался за помощью к законным властям, а не к местным рево­люционным комитетам. В некоторых случаях у полиции не было иного выхода, как признавать всемогущество партии, вступать в переговоры с ее представителями и сотрудничать с ними в решении наиболее острых про-блем(74).

К началу 1907 года дашнаки потеряли популярность и былую поддержку большей части населения из-за сво­ей практики повального насилия, продолжающегося несмотря на возвращение конфискованного ранее цар­скими властями церковного имущества Армянской Цер­кви. Это не помешало Дашнакцутюн оставаться главной виновницей террора в Закавказье, по крайней мере до 1909 года(75). В то же время после 1905 года революцион­ная ситуация в Армении, Грузии и других областях региона породила различные более мелкие и менее орга низованные экстремистские группы и отдельные боевые отряды, некоторые из них определяли свою суть вполне откровенно, например группы «Ужас» или «Смерть капиталу» (анархисты-коммунисты). Обе эти группировки придерживались тактики дашнаков(76). В грузинском городе Телави примеру дашнаков следовала «Красная сотня», военизированная организация неопре­деленно-радикального направления, которая пригова­ривала к смерти своих противников, вымогала деньги в окрестных деревнях и принуждала местное население прекращать выплаты налогов государству. Для многих из этих террористических группировок национальные цели превалировали над социально-экономическими. Так, Кавказский Всемусульманский Союз Дфаи, образован­ный в августе-сентябре 1906 года, использовал тактику убийств в борьбе с армянским влиянием и русифика­цией, проводимой имперскими властями(77).

В это же время увеличивалось число кавказских тер­рористов нового типа — не входивших ни в одну партию и не исповедовавших ни одну определенную революционную идеологию. Многие из них быстро стали главарями малочисленных, но свирепых полу­уголовных банд, называвших себя просто борцами за свободу или анархистами. Эти банды терроризирова­ли целые области. Успеху Дашнакцутюн, других ради­кальных образований и отдельных экстремистов (не­которые из них, к слову, были отпрысками местных аристократических семей) во многом способствовало то, что используемые ими методы террора обычно включали в себя традиционные для региона формы насилия и бандитизма, такие, как сжигание посевов и запрет на уборку урожая, похищение женщин, тре­бование огромных выкупов за похищенных детей и, конечно, кровная месть(78).

Революционный террор в Царстве Польском был окрашен в националистические цвета даже больше, чем на Кавказе. Вся история Польши, в отличие от истории большинства кавказских областей, была отмечена стой­ким отказом признавать русское владычество. К началу века борьба поляков за национальное освобождение стала уже давней традицией и главной заботой почти всех польских политических деятелей, как умеренных, так и радикальных. Для большинства революционеров национально-освободительная борьба перевешивала

преданность идеям социализма, и в то время, как им­перские власти могли иногда использовать в своих це­лях разрозненность и взаимную враждебность различ­ных национальностей в Закавказье, для них гораздо большую опасность представляла Польша, объединен­ная в своем стремлении к независимости.

Статистические данные о жертвах террора в Польше, хотя и неполные, так же показательны, как и на Кав­казе. В 1905—1906 годах террористы убили 790 военных, жандармских и полицейских офицеров и ранили 864. В ходе боевых операций экстремисты взорвали 120 бомб и других взрывных устройств, убив или ранив 142 че­ловека. Согласно более подробным данным, только в Варшаве в 1906 году было убито 83 полицейских и военных офицера и 96 было ранено. Таким образом, каждый месяц 15 официальных лиц становились жер­твами революционного террора. Эти цифры не вклю­чают жертв среди гражданского населения и не ото­бражают масштабности всплеска политических убийств и актов экспроприации после 1906 года (79). Согласно одному правительственному источнику, в Варшавс­ком округе с октября 1905 года до конца февраля 1908 года террористами было убито или ранено 327 офи­циальных и 631 гражданское лицо: за тот же промежу­ток времени в других польских округах жертвами ре­волюционного террора стали еще 1 009 официальных и гражданских лиц- (80).

Так же, как и на Кавказе, в Польше действовал; сильная организация, сделавшая после 1904 года поли тические убийства и экспроприации своей главной так тикой, — Польская социалистическая партия (ППС), которая была основным источником террора в регионе в последующие годы. 31 октября 1904 года члены этой партии дебютировали в массовых боевых действиях,. совершив ряд одновременных террористических напа­дений на варшавских полицейских. Через несколько месяцев на VII съезде партии террор был признан офи­циальной тактикой борьбы с врагами польского народа. Несмотря на свою приверженность социалистическим принципам, партия на этом съезде не рекомендовалг' использовать террор против буржуазии, кроме как в слу чаях, когда отдельные лица способствовали бы контрре волюции, обращаясь за помощью к полиции или армии.

Польская социалистическая партия видела в полити­ческих убийствах не просто инструмент мести и унич­тожения видных сторонников репрессий, а чрезвы­чайно эффективный способ дестабилизации российс­кой имперской власти в Польше. В соответствии с этой точкой зрения съезд санкционировал создание спе­циального боевого отдела партии, чье сокращенное польское название «Боювка» (Bojowka) очень скоро стало идентифицироваться с волной политического насилия(81).

Как и в других частях империи, в Польше революци­онеры считали уступки Октябрьского манифеста недо­статочными и только усилили свою террористическую деятельность после его обнародования, распространяя террор из Варшавы на все польские местности. Их дей­ствия вскоре стали включать в себя покушения на жизнь ц имущество капиталистов и богатых землевладель­цев, а также акты экспроприации банков, магазинов, почтовых контор и поездов(82). Партия нуждалась в большем числе боевиков и в этих целях предпринима­ла серьезные усилия для вербовки потенциальных тер­рористов среди крестьян, призывая их организовы­вать местные отряды по типу «Боювки». Более того, в 1906 году в Кракове открылась подпольная боевая школа, в которой специальные инструкторы трени­ровали для партии новых боевиков(83).

Руководство партии, несмотря на строгую партий­ную структуру, не могло эффективно ограничивать стремление террористов, бывших поначалу под его кон­тролем, к самостоятельности. Все чаще боевики дей­ствовали независимо от центрального комитета, сами решая, кто является их врагом. Очень немногие из них руководствовались в своих действиях дальними полити­ческими целями. Время от времени они выбирали жер­тву — какого-нибудь известного представителя россий­ского правительства в Польше — для проведения хорошо спланированного и громкого теракта, как это было, например, летом 1906 года, когда было совершено по­кушение на жизнь варшавского генерал-губернатора Скалона; но в подавляющем большинстве случаев бое­виками двигала личная ненависть и жажда мести по от­ношению к подозреваемым в сотрудничестве с полици­ей, городовым, казакам, охранникам, тюремным надзи-

рателям и солдатам. Жертвами террористов станови­лись также мелкие гражданские чиновники — безли­кие слуги порядка, с которыми экстремисты часто име­ли свои счеты и которых убивали en masse (84).

Многие из этих актов, включая чисто символичес­кие (такие,'как подкладывание бомб в церкви и под памятники русским солдатам, погибшим во время польского восстания в 1863 году(85)), вполне соответ­ствовали общей политике партии. Это относится и к печально известной «кровавой среде» 2 (15) августа 1906 года, когда террористы ППС совершили нападе­ния на полицейские и военные патрули одновременно в разных частях Варшавы, убив 50 солдат и полицейс­ких и ранив вдвое болыне(86). Тем не менее, хотя за 1905—1906 годы боевые действия польских социалис­тов заметно ослабили российский контроль в Царстве Польском, террористы все чаще подвергались критике со стороны более умеренных членов партии, недоволь­ных их неразборчивостью в выборе жертв и их личным поведением. Эти нападки усугубили внутрипартийные конфликты и приблизили намечавшийся раскол партии(87).

Официальный разрыв произошел на IX партий­ном съезде в начале 1907 года, когда ППС раскололась на две фракции. Большая из них и более умеренная, «девица» (Lewica, левая), переместила фокус с борь­бы за независимость Польши на установление социа­листического строя, приблизившись таким образом к польским социал-демократам. Вторая, более радикаль­ная группа, парадоксально называвшаяся «правица» (Prawica, правая), была известна как революционная фракция. Не отказываясь от социалистических идей, эта группа отодвигала их на второй план, стремясь к главной первоначальной цели партии — независимо­сти Польши. На съезде обсуждались также и различия в тактике. Умеренные члены партии решили не при­менять никаких террористических методов, в то вре­мя как радикальные националисты, в число которых входили члены «Боювки» во главе с Юзефом Пилсуд-ским (будущим главой польского государства), про­пагандировали широкий террор и экспроприацию как средство дезорганизации и ослабления российских властей в Польше. Это экстремистское меньшинствосчитало себя единственным законным наследником Польской социалистической партии и немедленно приступило к осуществлению новой кампании терро-ра(88).

Вакханалия убийств и революционных грабежей сви­репствовала по всей Польше(89). ППС была самой круп­ной и наиболее активной террористической организа­цией в регионе, но были и другие группы, использо­вавшие в своих политических целях убийства и эксп­роприации. Одной из них была Польская социалисти­ческая рабочая партия, члены которой покинули рево­люционную фракцию ППС в ноябре 1907 года в знак протеста против деспотического контроля лидеров-интел­лигентов над деятельностью членов из среды рабочих. Утверждая, что пролетарии должны взять дело осво­бождения в собственные руки, эта маленькая группа, чья программа почти ничем не отличалась от програм­мы ППС, давала своим боевикам полную свободу ини­циативы.

Еще в 1900 году от ППС откололась ППС-«Пролета-риат», главным образом из-за принятия тактики систе­матического террора, чему тогда ППС не сочувствовала. Члены «Пролетариата» настаивали на том, что польское восстание обречено, если оно не станет составной час­тью всероссийской революции, которая должна приве­сти к федеративному государству, где Польша будет от­дельной республикой. В конечном итоге эта партия надея­лась объединить все польские территории в единую рес­публику в составе воображаемых Соединенных Штатов Европы. В духе своих смутно-социалистических целей, «Пролетариат» являлся сторонником не только убийств российских официальных лиц, но и экономического тер­рора, призванного защитить трудящихся от капиталис­тов, директоров фабрик, управляющих и других «эксп­луататоров». В 1905—1906 годах партия использовала тер­рористические методы в поддержку забастовок и время от времени организовывала политические убийства. Не­смотря на свои радикальные лозунги, «Пролетариат» не смог соперничать в широте террора с Польской социали­стической партией, и многие ее члены вернулись к 1907 году в ряды ППС(90).

Свою лепту в разгул насилия в Польше внесли и различные несоциалистические группировки, наибо-

лее радикальной из которых была националистичес­кая организация «Национальный рабочий союз» (Zwiazek robotniczy narodowy). Союз стоял на воинству­ющих антирусских позициях, что привело к решению проливать кровь не только предателей, но всех, кто препятствует счастью родины. Хотя своевременные действия полиции предотвратили приведение в ис­полнение смертных приговоров, вынесенных союзом некоторым российским официальным лицам, группа все же совершила несколько удачных терактов против русских школьных инспекторов, протестуя таким об­разом против имперской политики насильственной русификации польской молодежи(91).

Другие польские организации, практиковавшие террор в те годы, включали в себя различные анархи­ческие и полуанархические группы, такие, как Вар­шавская группа интернационала анархистов-комму­нистов. Их действия, как и действия их единомыш­ленников в России и на Кавказе, сводились главным образом к совершению налетов и метанию бомб в окна богатых граждан в целях вымогательства; подобные деяния продолжались и после спада революционной волны в 1907 году(92).

Дашнакцутюн и Польская социалистическая партия были самыми внушительными террористическими орга­низациями на окраинах. Тем не менее и в Прибалтике число насильственных действий в это время неожидан­но выросло, хотя, в отличие от Польши и Кавказа, в этих регионах ранее не наблюдалось открытых выступле­ний против имперских властей. За два года (к январю 1906) городская полиция только в одной Риге потеря­ла 110 человек — больше четверти своего состава — в результате нападения экстремистов(93). И в этом слу­чае статистика показывает всплеск террористической деятельности после опубликования Октябрьского мани­феста: в то время как в сентябре 1905 года в Риге было совершено 69 актов политического террора, в октябре — 64 (включая акты экспроприации), в ноябре число их увеличилось более чем вдвое и составило 143(94). В 1907 году директор имперского Департамента полиции сооб­щил в Государственной думе, что в двух прибалтийских губерниях — Лифляндской и Курляндской — было со­вершено 1 148 терактов, в результате чего погибли 324

человека, главным образом полицейские и солдаты(95). Согласно официальным данным канцелярии генерал-гу­бернатора, в Прибалтике в 1905—1906 годах было за­фиксировано 1 700 террористических актов и 3 076 воо­руженных нападений(96).

Эта внезапная эскалация терроризма в Прибалтике напоминала порочный круг. Даже оппоненты правитель­ства не отрицали того факта, что в ответ на спровоци­рованные революционерами многочисленные забастов­ки, демонстрации и насильственные действия власти были вынуждены применять особо жесткие репрессии — такие, как объявление военного положения в некото­рых областях и широкое использование армии для по­давления мятежников(97). В свою очередь радикалы все с большим рвением и жестокостью совершали нападе­ния на государственных чиновников. Это опять же вело к усилению репрессивных мер со стороны Петербурга и местных представителей власти, многие из которых были потомками немецкой знати, издавна игравшей главную роль в этом регионе. Таким образом, взаим­ная вражда в Прибалтике не прекращалась, и в то время, как усиливавшаяся кровавая борьба между ре­волюционерами и властями несла смерть и разорение местному населению, многие стали видеть в предста­вителях царского режима чужеземных захватчиков, против которых все средства, включая террор, каза­лись хороши. Тяжесть внутреннего кризиса отразило выдуманное анекдотическое объявление в газете: «В скором времени здесь открывается выставка револю­ционного движения в Прибалтийских губерниях. В числе экспонатов будут, между прочим, находиться: настоящий живой латыш, неразрушенный немецкий замок и неподстреленный городовой»(98).

В Прибалтике революционное насилие более всего было распространено в Латвии, где радикалы-социа­листы и анархисты ежедневно совершали акты терро­ра и экспроприации в Риге и других городах(99); не­которые районы почти полностью контролировались экстремистами. Как и дашнаки на Кавказе, члены раз­личных радикальных организаций, объединившихся в латвийской столице в Федеративный рижский ко­митет, не только руководили забастовками фабрич­ных, железнодорожных, почтовых и телеграфных ра-

бочих, но и брали на себя функции городской адми­нистрации, которая почти перестала действовать в результате революционного хаоса. Комитет произволь­но назначал свои собственные налоги, запрещал тор­говлю и проводил наспех подготовленные, но жестко контролировавшиеся судебные процессы, на которые даже адвокаты назначались без согласия обвиняемого. Революционеры выносили смертные приговоры и немедленно приводили их в исполнение, иногда даже еще до решения революционного трибунала. Более того, агенты Комитета присвоили себе право врываться в час­тные дома, проводить обыски, конфисковывать деньги и личные вещи, решать, какие представители или сто­ронники старой администрации должны быть казнены; при этом они часто использовали сложившуюся ситуа­цию для сведения личных счетов. Интересно, что Коми­тет организовал не только собственную полицию для пат­рулирования улиц, но и собственную тайную поли­цию, чьи шпионы должны были выявлять случаи не­лояльности по отношению к новой власти. Виновных арестовывали и иногда казнили по обвинениям вроде «оскорбление революционного строя»(100).

В других прибалтийских городах и районах экстре­мисты совершали убийства и акты экспроприации столь же часто(101). В сельской местности наиболее активны были так называемые лесные братья — члены военизированных банд, особенно расплодившихся в конце 1905 года и в 1906-м. Большинство лесных бра-тьев составляли бунтовщики и боевики, вынужден­ные скрываться в латвийских лесах от репрессий со стороны правительства(102). Эти революционеры-партизаны, объединявшиеся обычно в банды по 10— 15 человек, происходили главным образом из кресть­янской среды, и среди них было немало полууголов­ных элементов. Они стали широко известны своими молниеносными и кровавыми грабительскими набе­гами не только на замки и усадьбы местных баронов и богатых помещиков, но и на фермы и деревни, где заставляли местных крестьян предоставлять им прови­зию, деньги и убежище(ЮЗ). Всех сопротивлявшихся безжалостно убивали. Согласно одному правительствен­ному источнику, в сельских местностях террор при­менялся против помещиков и управляющих, против

православных священников, волостных старшин и их помощников, чиновников и учителей, которые не выполняли требований агитаторов поддерживать бун­товщиков. Таких лиц объявляли «шпионами», приго­варивали к смерти и убивали(104). Местная знать, осо­бенно немецкие бароны, с ее сильными военными традициями, начала оказывать сопротивление лесным братьям и организовывать отряды самообороны. Они-то и стали главными мишенями партизан наравне с жандармами, полицейскими и казаками, предприни­мавшими отчаянные и поначалу безуспешные попыт­ки остановить насилие и анархию в сельской местно-сти(105). Ради приятной забавы лесные братья не только обворовывали и убивали богатых помещиков и дво­рян, но и грабили и сжигали усадьбы, что даже неко­торые местные революционеры считали вандализмом, так как при этом гибли огромные библиотеки, бес­ценные картины и другие произведения искусства(Юб). Согласно данным центральной власти за зиму 1906— 1907 годов, только в Рижском уезде из 130 поместий было разграблено и сожжено 69 (общий убыток — 1,5 миллиона рублей) (107). И тем не менее во многих леволиберальных и неореволюционных кругах лесные братья пользовались известностью и славой местных Робин Гудов. Один мемуарист рассказывает, напри­мер, о девушке, принадлежавшей к клубу молодежи из богатых семей, члены которого называли себя яко­бинцами. Эта девушка объявила о своем желании вый­ти замуж за своего знакомого — лесного брата, но сначала попросила его убить ее реакционера-отца(108). Революционеры в других прибалтийских губерни­ях делали все, чтобы не отстать от латышей. К весне 1905 года в почти каждом заметном городе северо-за­падного края империи были организованы боевые от -ряды(109). Они совершали индивидуальные теракты и нападения на магазины, винные лавки, трактиры, час­тные дома и церкви. В Эстонии представители социали­стических организаций, в том числе и партии эсеров, даже не пытались делать вид, что их действия направ­лены в первую очередь против крупных государствен­ных чиновников и известных эксплуататоров из буржу­азии. Как и лесные братья и другие мелкие террористи­ческие группы, они были заняты главным образом гра-

бежами и сведением счетов с мелкими служащими, чиновниками, консервативно настроенными учите­лями, священниками и вообще со всяким, кого они подозревали в отсутствии сочувствия к их действиям или кто отказывался давать деньги на революцию. Дви­жимые лишь задачами текущего момента, эти терро­ристы нового типа большей частью не утруждали себя раздумьями о более отдаленных целях и были всегда начеку, буде появится в их поле зрения любой «пред­ставитель реакции», которого можно убить и огра­бить.

До того как в начале 1908 года многочисленные аре­сты в Эстонии и других прибалтийских областях поло­жили конец массовому террору, многие из этих налет­чиков успели поучаствовать в десятках террористичес­ких актов и уже плохо помнили, во скольких именно; не могли они и с уверенностью сказать, что конкретно происходило в ходе каждой отдельной операции(110).

Наименее затронутой террором окраиной империи была Финляндия, в большой степени благодаря ее осо­бому полуавтономному конституционному статусу в Российской Империи. Тем не менее российские экст­ремисты быстро обнаружили, что они могут без осо­бого риска действовать в Финляндии, до которой было легко добраться от столицы по железной дороге. Все слои финского общества были охвачены сильными се­паратистскими настроениями, многие представители местной финской администрации, даже на самых вы­соких постах, сочувствовали делу революции; среди полицейских чинов были социал-демократы, и неко­торые являлись членами Партии активного сопротив­ления (Finska Aktiva Motstandsparti), схожей по своей тактике с партией эсеров. Никто из них не собирался помогать царскому правительству в борьбе против террористов, которые, по их собственным словам, находили в Финляндии безопасное убежище и чув­ствовали там себя как рыба в воде(111).

Местные стражи порядка были поразительно вни­мательны к нуждам радикалов, а полицейские отно­сились к боевикам просто по-товарищески. Финские власти охотно оказывали экстремистам различные ус­луги, например, арестовывали филеров Охранки как подозрительных лиц, затрудняли выдачу революцио-

неров российским властям, помогали им бежать из-под стражи и даже содействовали в перевозке бомб и динамита(112). Финское образованное общество и про­грессивно настроенная буржуазия практически еди­нодушно поддерживали российское подполье, и в результате этого после 1905 года Финляндия превра­тилась в огромный склад взрывных устройств, кото­рые экстремисты контрабандой ввозили из-за грани­цы или изготавливали в специально оборудованных лабораториях, а иногда даже испытывали на финской территории(ИЗ).

В Финляндии не было массовой террористической кампании, однако имели место отдельные политичес­кие убийства, главным образом в Хельсинки, где ре­волюционеры совершили ряд покушений на жизнь государственных чиновников — от генерал-губерна­тора Бобрикова (3 июня 1904 года) и прокуратора финского сената Ионсона (6 февраля 1905 года) до жандармских офицеров, простых полицейских и еол-дат(114). Экспроприации, хотя и немногочисленные, тоже имели место; например, 31 августа 1906 года в Выборге радикалы конфисковали у служащего желез­ной дороги 20 000 финских марок(115).

Обзор распространения терроризма в Российской империи был бы неполон без особого рассмотрения беспрецедентного кровопролития в районах еврейс­кой черты оседлости. К 1900 году почти 30% всех лиц, арестованных за политические преступления, состав­ляли евреи. В то время как в 1903 году из 136-миллион­ного населения России только 7 миллионов были ев­реи, среди членов революционных партий евреи со­ставляли почти 50%, что сильно отличалось от ситуа­ции в 1870-х годах, когда состав национальных мень­шинств среди радикалов находился в более близкой пропорции к национальному составу населения в це-лом(116). Хотя непропорционально большое число евреев среди российских экстремистов — явление слож­ное и противоречивое, нам кажется, что традицион­ные объяснения его требуют некоторых поправок.

Историки особо подчеркивали, что для объясне­ния большого числа евреев среди террористов недо­статочно приводить только безусловные факты того, что в Российской империи евреи подвергались при-

теснениям. Хорошо известно, что, хотя многие моло­дые евреи и пытались вырваться из своей традицион­ной, религиозной среды, большинству из них был закрыт доступ в российское общество; они также были ограничены в своих экономических правах, и это тол­кало их в ряды оппозиции существующей социально-политической системе. В то же самое время, однако, большинство известных еврейских революционеров и террористов, ассимилировавшись, были полностью интегрированы в российское общество и пользова­лись всеми экономическими и культурными благами. Десятки менее известных еврейских экстремистов ни­как не могли сказать о себе, что они находятся в худ­ших социально-экономических условиях, чем боль­шинство членов традиционных еврейских общин, где в 1870-х годах семьи подчас соблюдали недельный траур (шива) по детям, примкнувшим к радикалам, и где в начале XX века многие испугались революции и мечтали, «чтобы министры... повесили всех этих не­годяев, которые только и умели, что кидать бом-бы»(117). Нам кажется поверхностным подход, при кото­ром притеснение со стороны правительства считается един­ственной причиной возникновения ситуации, о ко­торой сионист Хаим Вейцман писал в июне 1903 года Теодору Герцлю: «Это ужасающее зрелище... видеть большую часть нашей молодежи — и никто не назовет их худшей частью — приносящей себя в жертву как в припадке лихорадки»(118).

В своих работах об участии евреев в русском рево­люционном движении некоторые мыслители, и прежде всего Николай Бердяев, отмечали, что еврейские ради­калы вышли из среды, главными отличительными чер­тами которой были глубокая, многовековая гордость и духовное бремя сознания своего избранничества, ощу­щение себя избранным народом. Эти писатели пыта­лись найти корни еврейского радикализма в концеп­ции, лежащей в основе еврейского национального и религиозного самосознания — в мессианской идее. Мес­сианская же идея, развивающаяся в тесной связи с меч­тами о земле обетованной, с попытками преодолеть катастрофу диаспоры и сопутствующие ей несчастья и гонения евреев на протяжении веков, включает в себя веру в то, что спасения и славы добьется в конце кон-

цов весь народ Израиля, а не отдельные личности после смерти. Исконное стремление иудаизма к будущему воплощению этой цели может являться ключом к по­ниманию еврейского склада мыслей, внутренних ресур­сов и движущих сил у лиц, конечно же, не смогших порвать в первом поколении тысячелетнюю связь с ев­рейскими преданиями, устоями и миропониманием, даже ценой отказа от всяких религиозных форм и соб­ственного атеизма(Ш).

На деле, разрывая все видимые связи с религией, еврейские радикалы совершали чисто внешнюю под­мену понятий, просто приспособляя традиционное мессианское мировоззрение к новой исторической ситуации и современным интеллектуальным нормам. Старые верования выразились в новых и слегка изме­ненных формах, что, может быть, особенно заметно в мироощущении и отправных пунктах историчес­кой концепции Карла Маркса, которого Бердяев назвал очень типичным евреем. Маркс, будучи мате­риалистом, отрицавшим все духовные ценности, лишь несколько преобразовал идею мессии, ведуще­го народ Израиля к земному раю, в учение, по кото­рому к спасению от несправедливости и угнетения приведет мир новый избранный «народ» — пролета-риат(120). Эта переработка знакомых понятий в духе атеистического взгляда на мир (что включало и мар­ксистское определение класса, а не личностей, как единственного активного участника исторического процесса) оказалась чрезвычайно привлекательной для многих российских евреев, которые начали по­полнять ряды радикалов в количестве, прямо про­порциональном степени распространения марксиз­ма в конце XIX века в России(Ш).

...





Читайте также:
Пример оформления методической разработки: Методическая разработка - разновидность учебно-методического издания в помощь...
Основные направления модернизма: главной целью модернизма является создание...
Тест Тулуз-Пьерон (корректурная проба): получение информации о более общих характеристиках работоспособности, таких как...
Основные идеи славянофильства: Славянофилы в своей трактовке русской истории исходили из православия как начала...

Поиск по сайту

©2015-2022 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2017-10-25 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту:


Мы поможем в написании ваших работ!
Обратная связь
0.023 с.