СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТЫ И ТЕРРОР 5 глава




больших предприятий на более мелкие объекты, та­кие, как маленькие магазины и лавки, частные квар­тиры и даже просто карманы прохожих, в Екатери-нославе и других центрах революционной активности не только представители буржуазии, но и просто слу­жащие, ремесленники и люди интеллигентных про­фессий установили двойные и тройные замки на две­рях, сделали глазки, чтобы видеть посетителя, и даже днем впускали незнакомых людей очень неохотно и только после длительного допроса. Все были охвачены паникой, все ожидали грабежей(204).

Все же, поскольку в глазах многих свидетелей беспо­рядочного насилия и экспроприации революция оказа­лась покрытой «слоем грязи и мерзости», участились слу­чаи, когда граждане, ранее симпатизировавшие радика­лам, стали сотрудничать с властями, выдавая экстремис­тов или помогая полиции арестовывать их на месте пре­ступления, часто выражая свой гнев физическими напа­дениями на террористов(205). В Баку владельцы частной собственности поддерживали правительство деньгами, беря на себя более двух третей расходов по содержанию поли-ции(206). Этими людьми руководили практические, а не идеологические соображения, поскольку по мере при­ближения террора и анархии к своему апогею многие граждане стали идентифицировать революционеров с обычными бандитами(207).

 

 

Глава 2

ПАРТИЯ СОЦИАЛИСТОВ-РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ И ТЕРРОР

Эсер без бомбы — не эсер. Иван Каляев(1)

 

Партия социалистов-революционеров возникла в конце 1901 года, когда различные неонароднические группы в России и за ее пределами объединились в единую организацию. Не будучи единственной левой организацией, провозглашавшей политические убий­ства эффективными методами революционной борь­бы в России, только Партия социалистов-революци­онеров официально включила террористическую так­тику в свою программу и сама стала олицетворением геррора(2), поскольку именно она была ответственна за четко спланированные и часто удачные покушения на представителей центральной власти в С.-Петербурге и в Москве. Никакая другая русская террористическая группа не могла претендовать на подобный успех.

В связи с очевидной значимостью этой партии не­сколько ученых посвятили свои работы анализу ее об­щей истории и конкретно изучению ее террористичес­кой деятельности(З). Поскольку политические убийства, совершенные эсерами, имели колоссальное значение для политической жизни страны в первом десятилетии XX века, они также упоминаются в различных истори­ческих работах об общем положении дел в России в этот период. Тем не менее некоторые аспекты террори­стической деятельности ПСР были либо не замечены, либо ошибочно истолкованы как современными их на­блюдателями, так и исследователями нашего времени.

К тому же большое количество ранее недоступных илиИ незамеченных первичных и архивных материалов пЛ террору эсеров оправдывает новый взгляд и свежим подход к некоторым проблемам в общем контексте изучения боевых действий этой организации.

 

 

ТЕОРИЯ

В январе 1902 года на страницах только что начавше выходить газеты «Революционная Россия», централь-] ного органа Партии социалистов-революционеров, руко­водство Партии заявило о своем твердом намерении на-j чать неизбежную и необходимую террористическую дея­тельность, как только она сочтет таковую деятельность своевременной(4).

Официально объявляя политические убийства инст-; рументом в своей борьбе с правительством, лидеры эсеров готовы были на практике опровергнуть модную в те годы формулу «Террор делают, но о терроре не гово­рят»^) и с самого начала пытались создать стройную теоретическую базу для оправдания террора. Главным фак­тором, который облегчил эту задачу и помог подвести I «научный» фундамент под практические действия, ста ло распространение марксизма.

Эсеры рассматривали террористическую тактику своей партии на первых этапах ее становления как про должение традиций «Народной воли», членов кото рой они считали своими прямыми предшественника­ми и духовными отцами(б). Распространение маркси­стской доктрины требовало от всех революционеров неонароднического толка пересмотра многих понятий, в том числе и идеи террора. И действительно, уже в 1890-х годах трудно было встретить сторонника такти­ческих принципов «Народной воли», который бы ней принимал во внимание новые постулаты социалисти-Т ческой теории. Ко времени появления Партии социа­листов-революционеров марксизм уже был составной частью русского революционного движения, и лиде­ры партии, желая привлечь к себе сторонников, не могли себе позволить не обращать на это внимания.

Согласно стандартной интерпретации ортодоксаль­ной марксистской доктрины, отдельный человек не

может сколь-либо серьезно повлиять на историческое развитие. Лишь массовые движения могут быть двига­телями истории, причем изменения в политических системах зависят только от взаимоотношений классов. Поскольку роль индивидуума в истории очень огра­ничена, его физическое уничтожение тоже не может оказать заметного влияния на историческое развитие, какое бы важное место он ни занимал. Отсюда следует, что одиночные террористические акты — не более чем бесполезные попытки отважных и самоотверженных идеалистов изменить железные законы "-истории.

Не находя возможным игнорировать эту логику, эсеры, с самого начала выводившие свою идеологию не только из принципов, провозглашенных народни­ческими писателями (такими, как П. Лавров и Н. Ми­хайловский), но и из работ Маркса, попытались при­способить свою протеррористическую позицию к тому, что они понимали как научную теорию. Поэто­му они настаивали на том, что их тактика политичес­ких убийств неотделима от общей борьбы трудящихся масс. Главный партийный теоретик Виктор Чернов заявлял:

«Мы — за применение в целом ряде случаев терро­ристических средств. Но для нас террористические сред­ства не есть какая-то самодовлеющая система борьбы, которая одною собственной внутренней силой немину­емо должна сломить сопротивление врага и привести его к капитуляции... Для нас террористические акты могут быть лишь частью этой борьбы, частью, нераз­рывно связанной с другими частями... (и) должны быть переплетены в одну целостную систему со всеми про­чими способами партизанского и массового, стихий­ного и целесообразного напора на правительство. Тер­рор — лишь один из родов оружия... только один из тех­нических приемов борьбы, который лишь во взаимодей­ствии с другими приемами может проявить все то дей­ствие, на которое мы рассчитываем»(7).

В соответствии с такой неомарксистской точкой зре­ния, теоретики ПСР неустанно повторяли, что главная цель партии — не индивидуальный террор, а револю-ционизация масс(8). Террористические акты таким обра-

зом должны быть обоснованы нуждами рабочих и кре­стьянских движений и дополнять их, в то же время вызывая борьбу масс путем возбуждения в них рево­люционного духа(9).

В добавление к агитационному и пропагандистское му значению террористических актов, которые долж­ны были радикализировать трудящихся, распростра­нять революционные идеи и «разбудить самых сонных обывателей... и заставить их, даже против их воли, по­литически мыслить», терроризм в глазах эсеров дол­жен был выполнять еще две важные функции: защи­щать революционное движение и вносить страх и де­зорганизацию в ряды правительства(Ю). Таким обра­зом, руководство партии ожидало, что угроза немед­ленного террористического возмездия заставит пра­вительство приостановить репрессии, направленные против революционеров, и что террористические акты оправдают себя как средство самозащиты, как необ­ходимое орудие обеспечения безопасности, без кото­рого абсолютно ничем не сдерживаемое насилие са­модержавного произвола перейдет все границы(П). В то же самое время убийства наиболее заметных пред­ставителей царского режима будут иметь дезорганизу­ющий эффект, вселяя страх в их преемников и делая их более склонными к компромиссу: «Револьверы и бомбы если и не разрушат государство, то хотя бы за­ставят его пойти на уступки обществу»(12).

В этом последнем пункте теоретики ПСР уже были далеки от строго марксистского понимания историчес ' ких перемен. В конце концов, ведь убийство одного угне тателя, даже находящегося на высоком посту, и замена его другим, более мягким, может самое большее при­вести к поверхностному политическому улучшению и не уничтожит то, что для всякого социалиста является истинным злом, — капиталистический базис российс­кого государства. Такой же ересью с марксистской точ­ки зрения было определение эсерами подходящих ми­шеней для террористической деятельности партии. Со­гласно одному заявлению, типичному по своему опи­санию позиции эсеров в вопросе террора, теракты дол­жны были быть направлены в первую очередь против высокопоставленных правительственных чиновников, а не против царя, потому что их очевидно легче осуществить: «Никакой министр не может жить во дворце, как в крепости»(13). Увлеченные собственным энтузи­азмом, эсеры зачастую выходили далеко за рамки сво­ей теоретической модели, утверждая, например: «Как и в прошлом, когда лидеры решали исход сражений единоборством, так и террористы в их единоборстве с самодержавием завоюют свободу для России»(14).

Большое число террористических актов, совершен­ных эсерами, включая и наиболее знаменитые, не по­падают ни в одну из трех категорий тактики террориз­ма, определенных партийными теоретиками, а скорее являются актами возмездия за то, что они считали пре­ступлениями против народа. Чаще всего эсеровские бо­евики, определяя наказание «угнетателям» и «палачам», не особенно интересовались тем, что их лидеры оправ­дывают террор как составную часть борьбы трудящихся масс. Так или иначе, Центральный комитет партии эсе­ров основал в конце 1901 года специальный отряд, изве­стный как Боевая организация, для проведения террори­стических акций против государственных деятелей и офи­циальных лиц, главным образом в С.-Петербурге, Мос­кве и крупных городах провинции, санкционированных ЦК партии за границей (что стало называться «централь­ным террором»).

 

БОЕВАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ

Деятельность Боевой организации в первую очередь отличалась своей конспиративностью. В то время как в <-Народной воле» одни и те же люди были и теоретика­ми, и организаторами, и террористами, вовлеченными во все сферы партийной жизни, лидеры партии эсеров придерживались распространенного в радикальной среде того времени мнения о необходимости профессионализ­ма в революционной и особенно в боевой деятельности. Следуя этому убеждению, центральный комитет ПСР ввел разделение труда и организовал в России неболь­шой отряд революционеров, единственной обязанностью которых были подготовка и совершение политических убийств и которые должны были держаться как можно л;шьше от всякой другой партийной деятельности(15). Таким образом, эсеровская террористическая организация была создана на основе убеждения, что клю­чом к успеху является использование специальных кад­ров, занимающихся исключительно боевой деятель­ностью и соблюдающих строгую конспирацию. В pe-i зультате изоляция террористической группы достигла такой степени, что влиятельные члены партии часто не имели ни малейшего понятия о том, что происхо­дит в Боевой организации, и даже иногда сомнева­лись в ее существований 16). Даже Центральный ко­митет не имел права вмешиваться в ее внутренние дела, и, во всяком случае в первое время, большинство лидеров партии, которые, как Чернов, по разным причинам не изъявляли желания лично участвовать в терроре, не пытались изменить такой статус Боевой организации, особенно пока уважаемые и почти обо­жествляемые боевики, окруженные ореолом опасности и тайны, приносили славу партии своими террористичес­кими подвигами(17). Такая ситуация не могла долго су­ществовать без последствий, ибо, согласно наблюдениям Лакера о террористической деятельности вообще, у бое- ? виков «всегда есть чувство обиды против политиков, ко- • торые ничем не рисковали и потому не имели морально­го права направлять действия террористов, если, конеч­но, это не совпадало с их желаниями и убеждениями. Короче говоря, почти всегда имели место разногласия и соперничество между политической и террористической частями партии и стремление террористов к полной авто­номии»!^). Это заявление вполне справедливо и по от­ношению к боевикам-эсерам, которые в результате сво­ей конспиративной работы и образа жизни в России вы­работали свои обособленные взгляды и чувство собствен-: ной исключительности. Верность друг другу ценилась выше преданности партии. Таким образом Боевая орга­низация постепенно превратилась в нечто вроде секты, члены которой считали, что только они по-настояще­му несут «революционный крест» России(19). Они не| просто совершали террористические акты, они видели в терроре нечто священное. Примечательно, что и Цен­тральный комитет впал в ту же крайность и, в полном противоречии с теоретическими принципами, соглас­но которым терроризм является лишь одним из средств партийной работы среди масс, стал рассматривать цен­тральный террор как наиболее важную часть своей деятельности(20). Это подтверждается и тем фактом, что при распределении партийных средств лидеры партии не отказывали Боевой организации ни в чем, если не хватало денег, они экономили на всем, но только не на боевой деятельности(21). В результате боевики очень скоро решили, что только они одни осуществляют действительно революционные действия, и, в духе нового типа терроризма, относились с большим скеп­тицизмом к любой абстрактной теории и мало инте­ресовались внутрипартийными и межпартийными политическими дебатами, а часто и политикой вооб-ще(22).

Ни один из трех лидеров Боевой организации (Гри­горий Гершуни, Борис Савинков и Евно Азеф) не про­являл никакого интереса к теоретическим проблемам. Роль Гершуни сводилась исключительно к организации и подбору кадров; у Савинкова просто не было вре­мени для теоретизирования, так как он лично прини­мал участие в терактах, придавая им основное значе­ние; загадочный Азеф, разоблаченный в 1908 году как полицейский агент, никогда не скрывал своего пре­небрежения к социалистической идеологии и откры­то заявлял о том, что он состоит в партии только до установления в России конституционного строя. Эсе­ры даже прозвали его «кадетом с террором»(23).

Среди рядовых террористов тоже мало кто был скло­нен к принятию социал-революционной идеологии. Убежденный анархист Федор Назаров, например, был одно время членом Боевой организации эсеров, кото­рая, по его мнению, не разделяла программу партии. Среди боевиков была и специалист по изготовлению бомб Дора Бриллиант, которая не интересовалась программ­ными вопросами и для которой террор олицетворял саму революцию. Борис Моисеенко был человеком независи­мых и оригинальных взглядов, а с точки зрения партии - еретиком. Он не придавал большого значения мирной работе и относился к конференциям, собраниям и съез­дам с плохо скрываемым презрением. Он верил только в террор. Абрам Гоц объявлял себя последователем Канта, а Мария Беневская была христианкой и никогда не рас­ставалась с Евангелием(24). Иван Каляев, прозванный товарищами Поэтом, сочинял молитвы в стихах, про­славляя Всевышнего, а Егор Сазонов объяснял родителям в письме из тюрьмы: «Мои революционные со­циалистические верования слились воедино с моей ре­лигией... Я считаю, что мы, социалисты, продолжаем дело Христа, который проповедовал братскую любовь между людьми... и умер как политический преступник за людей... Требования Христа ясные. Кто их исполня­ет? Мы, социалисты, хотим исполнить их, хотим, чтобы царство Христово наступило на земле... Когда я слышал, как мой учитель говорил: «Возьми свой крест и иди за мной»... Не мог я отказаться от своего крес-та»(25).

Таким образом, теплая, почти родственная атмосфера и солидарность внутри Боевой организации основыва­лись не на общепринятой идеологической догме, а, как нам кажется, на потребности нонконформистов, взбун­товавшихся против норм и правил своего окружения, выработать в тесном и близком кругу свое психологичес­кое самосознание во времена социальных потрясений. Сплоченность этого круга усиливалась за счет внешних опасностей, которые затушевывали внутренние разногла­сия перед лицом общего врага, в условиях строгой изо­ляции и конспирации, когда всем членам была суждена общая судьба, в обстановке постоянной угрозы пресле­дований. Следствием этого в Боевой организации была тенденция боевиков растворять собственную индивиду­альность в «коллективном разуме» группы(26).

Итак, понятно, почему террористы были не очень склонны выполнять приказы гражданских эсеровских лидеров и почему даже на ранних стадиях партийный контроль над боевиками был слабым. К тому же Боевая организация сама распоряжалась своими денежными фондами, специально собираемыми на нужды терро-1 ристов, и это тоже способствовало независимому от партии положению боевиков(27). Боевая организация готовила и осуществляла техническую сторону терак­тов без обсуждения с Центральным комитетом, что объяснялось стремлением сохранить конспирацию и тем обезопасить террористов, а также тем, что боевики счи­тали подобные вопросы находящимися в компетенции только тех лиц, которые сами принимают участие в тер- j рористической деятельности. Боевая организация посто- < янно стремилась сделать выбор жертв и время проведе­ния теракта своей прерогативой, несмотря на пункт в I уставе партии о том, что такие вопросы решаются только центральным руководством(28).

Уже террористический дебют Боевой организации — убийство министра внутренних дел Сипягина 2 апреля 1902 года в С.-Петербурге — продемонстрировал не только пренебрежение террористов к теоретическому положению о том, что террор должен быть лишь од­ним из средств Партии эсеров революционизировать массы, но и отчуждение боевиков от самой партии. Степан Балмашев действовал, как типичный терро­рист-одиночка: одетый в мундир адъютанта, он бра­вым шагом вошел в Мариинский дворец и, вручая министру пакет с вынесенным ему смертным приго­вором, выстрелил два раза в упор(29). Интересно от­метить, что Центральный комитет ПСР взял на себя ответственность за действия Боевой организации лишь постфактум и открыто признал БО частью партии только после ее первого успеха(ЗО).

Этой первой победой началась террористическая кам­пания эсеров, и 29 июля того же года столяр Фома Качура (Качуренко) стрелял в выходившего из театра харьковского губернатора князя И.М. Оболенского пу­лями, отравленными стрихнином. Террорист не попал в князя, но ранил начальника городской полиции, на­ходившегося рядом(31). В следующие месяцы полиции уда­лось арестовать несколько человек, близких,к Боевой организации, среди них был и соратник Гершуни Ми­хаил Мельников; но 6 мая 1903 года эсер Егор Дулебов стрелял в уфимского губернатора Н.М.Богдановича, и на этот раз Боевой организации повезло больше: еще один представитель реакции был уничтожен, а убийцы сумели скрыться. Руководители ПСР не4 стали связы­вать этот акт с борьбой трудящихся масс и в своих за­явлениях говорили только о мести за правительствен­ные репрессии и о запугивании угнетателей(32). Что же касается народа, то эсеры выразили надежду на то, что героические подвиги, совершаемые в атмосфере офи­циальных преследований, скоро разбудят трудящихся и объединят их в одно могучее движение.

Главным зачинщиком этих акций был бывший фар­мацевт и один из организаторов ПСР Григорий Гершу­ни, которого полиция считала «артистом террора», а радикалы называли «тигром революции»(33). Гершуни никогда лично не участвовал в терактах, но, согласно А.И. Спиридовичу, видному представителю сыска, хоро­шо знавшему Гершуни, он был убежденным террорис­том, умным, хитрым, с железной волей, обладавшим необычайным даром овладевать неопытной, легко увле­кающейся молодежью; его гипнотизирующие глаза и особенно убедительная речь подчиняли ему тех, с кем он говорил, и они становились его ярыми поклонни­ками. Человек, с которым начинал работать Гершуни, скоро полностью покорялся ему и становился бессло­весным исполнителем его приказов(34).

Леонид Ратаев, еще один влиятельный полицейс­кий чиновник, который одно время возглавлял иност­ранную агентуру Охранного отделения, считал, что Гершуни обладал почти гипнотической силой влиять на людей(ЗЗ). Революционные соратники также счита­ли Гершуни «ловцом душ» и сравнивали его с Мефис­тофелем, на чьем лице играла ироническая улыбка и чьи глаза проникали прямо в душу(36).

Гершуни действительно удалось привлечь в Боевую организацию некоторое число молодых идеалистов. Од­ним из них был студент Балмашев, убивший Сипяги-на, впечатлительный и довольно наивный юноша, при­влеченный в революцию своим отцом-народником. Привлек Гершуни и молодого армейского лейтенанта Григорьева и его жену Юрковскую, которых он обраба­тывал несколько месяцев, пока не добился согласия участвовать в террористическом акте. Заручившись та­ким согласием, Гершуни немедленно приступил к под­готовке покушения на жизнь обер-прокурора Святей­шего Синода К. П. Победоносцева, которое предпола­галось совершить во время похорон Сипягина. Согласно плану, выстрелы Григорьева в Победоносцева должны были вызвать панику, во время которой Юрковская, переодетая гимназистом, попыталась бы убить губерна­тора С.-Петербурга генерала Клейгельса. И все же, не­смотря на гипнотическую силу Гершуни, Григорьев в последнюю минуту пожалел престарелого Победонос­цева и не смог заставить себя нажать курок, сорвав та­ким образом оба покушения(37).

Фома Качура, которого Гершуни выбрал для поку­шения на Оболенского только потому, что Качура был рабочим и это придало бы акции больший идеологический вес, позже рассказывал, какое огромное влия­ние оказывал на него глава Боевой организации. Спи-ридович вспоминал: «Качура трепетал перед ним. В тюрь­ме он начал давать показания против Гершуни только после того, как ему показали фотографию последнего в тюремной одежде и в наручниках»(38). Во время след­ствия Качура раскаялся в совершенном преступлении и уверял, что если бы Гершуни не находился рядом с ним до последнего момента, постоянно подстрекая его, то он ни за что не решился бы выстрелить. Со своей сторо­ны руководители Партии эсеров хотели заработать до­полнительный престиж на деле Качуры. Обойдя молча­нием его предательское поведение на суде, они превоз­носили его в своих публикациях как народного героя, не упоминая о том, что это Гершуни продиктовал про­стодушному рабочему каждое слово письма, которое должно было быть личным рассказом Качуры об идеа­листическом революционном деянии(39).

Героический, почти мифический образ Гершуни, нарисованный эсерами (особенно после его смерти в 1908 году), требует пересмотра. В противоречии со сво­ей репутацией великого знатока характеров Гершуни часто неудачно выбирал сторонников, которые явно вздыхали с облегчением, освободившись от его чар, как только он уходил от них и не мог лично их контроли­ровать. Даже Мельников, заместитель Гершуни в Бое­вой организации, оказался неготовым к самоотвержен­ной жертве(40). Более того, когда Гершуни был нако­нец арестован в Киеве в мае 1903 года и ему грозил смертный приговор, сам он был вполне согласен пожер­твовать своим революционным идеализмом перед лицом угрозы собственной жизни, несмотря на его прославлен­ные смелость и силу воли. В то время как предыдущие представители поколений русских революционеров ис­пользовали суды над собою для прославления рево­люции, не одобряли тех, кто подавал прошения о поми­ловании в адрес царя, Гершуни, как и многие другие террористы нового типа, отчаянно отрицал свое прича­стие к каким бы то ни было политическим убийствам, а потом послал Николаю II прошение о помиловании. Ему удалось добиться замены смертной казни пожизненной каторгой, но, согласно данным полиции, многие его со­ратники по партии считали такое поведение недостойным и трусливым, и им было трудно спорить со сво­ими социал-демократическими критиками, утверж­давшими, что фигура Гершуни была дутой и его репу­тация незаслуженной(41).

С арестом Гершуни закончился первый активный период в истории Боевой организации, которой в ре­зультате пришлось заменять арестованных членов и приспособлять свою тактику к новым техническим средствам и новому руководству. Так, террористы от­казались от револьверов в пользу динамита. Посколь­ку в начале было трудно провести в Россию из-за гра­ницы взрывчатку (ее доставка в больших количествах из стран Западной и Юго-Восточной Европы не была организована до самой революции 1905 года), терро­ристы должны были изготовлять бомбы на месте. Эта трудная и опасная работа, выполняемая дилетантами, забрала в один год две жизни: Алексей Покотилов погиб 31 марта 1904 года при изготовлении бомбы в Север­ной гостинице С.-Петербурга, а Максимилиан Швей­цер разделил его участь 26 февраля 1905 года в гости­нице «Бристоль». В обоих случаях разрушительная сила взрывов была огромной: номера, в которых находи­лись изготовители, и прилегавшие к ним комнаты были разрушены и тела террористов разорваны в кус­ки: Покотилов был опознан только по его необычно маленькой кисти руки, а части тела Швейцера были найдены в близлежащем парке(42).

В мае 1903 года Борис Савинков заменил Гершуни в качестве организатора и главы боевиков в России, лич­но занимаясь набором новых членов и играя главную роль в детальной разработке террористических актов. Читая мемуары Савинкова, трудно понять истинную причину его участия в революции, но его пример лиш­ний раз показывает, что боевики «часто вступали в орга­низацию по причинам, отличным от идеологических принципов... (и что) образ террориста как человека, действующего исключительно согласно глубоким и не­изменным политическим принципам, прикрывает бо­лее сложную реальность»(43).

Сын варшавского судьи, Савинков в молодости ка­зался баловнем судьбы. У него было все: образование, достаточно обеспеченная жизнь, широкие связи (его жена была дочерью известного народника, писателя Глеба

Успенского) и привлекательная внешность, что спо­собствовало его репутации ловеласа. Многие люди с похожей биографией шли в революцию, но немногие выказывали такое глубокое равнодушие к социалис­тической догме, да и вообще ко всем теоретическим вопросам и даже к цели борьбы — освобождению ра­бочих и крестьян. В ранней молодости в 1890-е годы Савинков отдал должное марксизму и пропаганде среди рабочих, но его воспоминания о террористической деятельности — наиболее ярком периоде его револю­ционной карьеры — показывают его озабоченность ближайшими целями — убийством того или иного го­сударственного деятеля, — в то время как мотивация остается неясной. По словам одного из знакомых Са­винкова из эсеров, позднее из партии вышедшего, «глубокая социальная индифферентность и растущий эгоцентризм постепенно стали его отличительными чертами». В противоречии с тем, что ожидалось от ре­волюционера, вовсе не народ или массы, а раздутое и требующее самовыражения «я» этого «искателя при­ключений» диктовало его действия(44).

В то время, когда возможно только догадываться о внутренних причинах увлечения Савинкова террором, его первый роман «Конь бледный», опубликованный в 1909 году, и в какой-то степени второй, «То, чего не было», вышедший в свет в 1912 году (оба под псевдо­нимом В. Ропшин), могут отчасти служить ключом к пониманию его сложной личности(45). Его психологи­ческий анализ террористов, описанных в обоих рома­нах, вызвал скандал среди эсеров, некоторые влиятель­ные члены партии даже считали эти произведения «по сущности контрреволюционными» и порочащими терро­ристов и самое идею террора. Кое-кто из них даже наста­ивал, чтобы он остановил публикации и был изгнан из партии, несмотря на его прежние заслуги(46).

Первый роман Савинкова особенно интересен. Это произведение, написанное от первого лица и пролива­ющее свет на психологию революционного убийцы, явно подражает творениям двух современных декадентских писателей — Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гип­пиус, которые оказали сильное влияние на стиль рома­на, а Гиппиус даже подсказала название. Автор описы­вает группу террористов, прототипами которых были

члены Боевой организации, приводя различные причи­ны, приведшие их к кровопролитию. Поразительно, что в описании Савинкова какой бы то ни было идеализм и жертвенность, возможно, присущие этим террористам в начале, тонут в море цинизма, глупости, морального разложения и обычной уголовщины. По словам истори­ка Айлин Келли, «Конь бледный» был откровенной де­мистификацией цельного героя»(47).

Главный герой, лидер террористической группы, в котором просматриваются многие черты автора, описан как одинокий и искалеченный человек с неизменно скеп- I тическим взглядом на какие-либо идеи и идеалы. Не­сколько раз он сам признает, что не знает, почему и зачем он участвует в терроре(48). В полном отрыве не только от народа, но даже и от собственных товарищей, он полностью занят и ограничен своими внутренними конфликтами; ему просто безразличен весь мир(49). Его эгоизм, презрение и глубокое равнодушие к чужим судь­бам, неважно чьим — жертв или террористов, — безгра­ничны, и в своей готовности проливать кровь он ставит себя выше всего, совершая убийство по чисто личным мотивам. Короче говоря, роман Савинкова, в котором, кстати, автор следует типичному для Серебряного века заигрыванию с религией или, вернее, с апокалипсичес­кими аспектами духовного мироощущения, выглядит как слабое подражание «Бесам» Достоевского. Принимая во внимание автобиографические черты романа, важно от­метить, что даже в своих собственных глазах Савинков, известный террорист, бывший одно время членом Цен­трального комитета партии эсеров, оказывается просто воплощением Николая Ставрогина(50). Как отмечает Келли, вторя Струве: «Роман также очерчивает возник­новение нового типа, в котором моральная устойчивость превратилась в равнодушие к морали, — высокоспециа­лизированного техника революции»(51).

...





Читайте также:
Перечень документов по охране труда. Сроки хранения: Итак, перечень документов по охране труда выглядит следующим образом...
Основные направления модернизма: главной целью модернизма является создание...
Решебник для электронной тетради по информатике 9 класс: С помощью этого документа вы сможете узнать, как...
Историческое сочинение по периоду истории с 1019-1054 г.: Все эти процессы связаны с деятельностью таких личностей, как...

Поиск по сайту

©2015-2022 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2017-10-25 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту:


Мы поможем в написании ваших работ!
Обратная связь
0.033 с.