Летопись Даниила Галицкого




ОБЛАСТНЫЕ ЛИТЕРАТУРЫ

 

Развитие производительных сил феодального общества приводит к образованию новых экономических, политических и культурных центров, в которых начинается интенсивный процесс формирования областных литератур. Этот процесс проявляется прежде всего в разви­тии местного летописания и агиографии.

Еще с середины XI в. значительное место в развитии русской культуры занимает Новгород. С 1136 г. он становится самостоятельной феодальной городской республикой, управляемой вечем и советом господ во главе с епископом. С 1036 г. в Новгороде ведется местная летопись. Краткость и простота становятся характерными ее особен­ностями. Главное внимание летописцы уделяют хозяйственной жизни города и области, внутренним «гражданским интересам».

На основании местных устных преданий в конце XII — начале XIII в. в Новгороде пишется первое агиографическое произведение — житие Варлаама Хутынского (1-я ред). Благоприятную почву в Новго­роде нашел жанр хождений. Здесь создаются «Сказание о Софии в Царьграде», «Книга паломник» — о путешествии в Царьград Добрыни Ядрейковича в 1200—1204 гг. и «Повесть о взятии Царьграда фрягами» (крестоносцами) в 1204 г.

Крупным политическим и культурным центром становится в XII в. Смоленск. О характере его духовной жизни позволяет судить житие Авраамия Смоленского, написанное Ефремом, и литературная дея­тельность Климента Смолятича, избранного в 1147 г. собором русских епископов на митрополичий престол. «Бысть книжник и философ так, яко же в Руской земли не бяшеть»,— отмечал летописец. Перу Климента принадлежит послание священнику Фоме. Последний обвинил Кли­мента в тщеславии и гордости, а также в том, что он пишет «от Омира и от Аристотеля и от Платона, иже во ельнъскых нырех славне беша». Оправдываясь, Климент дает символико-аллегорическое толкование «писания» в форме вопросов и ответов. Этот принцип широко исполь­зует младший современник Климента Смолятича Кирилл Туровский.

Творчество Кирилла Туровского.

Скудные сведения о Кирилле дает проложное его житие. Сын богатых родителей, уроженец города Турова, Кирилл стал монахом-затворником, после чего был поставлен епископом Туровским. Говоря о литературной деятельности Кирилла, житие отмечает: «..много божественная писания изложив и славен бысть по всей стране той». «...Другой златословесный учитель нам в Руси восия паче всех»,— так оценивалось современниками его творчество.

Кириллу принадлежит обличение ростовского епископа Федорца, послание к Андрею Боголюбскому (до нас не дошло), восемь торже­ственных «слов», два поучения, около двадцати двух молитв и один канон.

Торжественные «слова» Кирилла Туровского посвящены церков­ным праздникам. Они лишены политической злободневности и пуб­лицистичности «Слова» Илариона. Кирилл ставит своей задачей разъяснить смысл того или иного христианского праздника, «воспети», «прославити», «украсити словесы», «похвалити».

«Слова» Кирилла Туровского необычайно четки по композиции, в них три части: вступление, изложение и заключение.

Задача вступления — привлечь внимание слушателей, создать оп­ределенное эмоциональное настроение, подготовить к восприятию последующей, основной «речи». С этой целью автор прибегает к анафористическим «зачинам». Таково, например, вступление к пятому «слову»: «Неизмерима небесная высота, неиспытана глубина преисподней, неведома тайна божественного помысла. Велика и неизречена милость божия народе человеческом, которою помиловал нас...» В известной мере это вступление напоминает былинный зачин: «Высота ль, высота ль поднебесная...»

Кирилл Туровский органично сливает свои «слова» с церковным песнопением и живописью, он переносит действие из далекого услов­ного прошлого в настоящее, в сегодняшний день, заставляет присут­ствующих стать свидетелями событий, происходящих «днесь» и «ныне». При помощи стилистической амплификации проповедник передает слушателям чувства душевного волнения, восторга. Благодаря этому, как справедливо отмечает И. П. Еремин, евангельский сюжет в его «словах» приобретает характер своеобразного лирического стихотво­рения в прозе.

Заключительная часть «слов» Кирилла — похвала или молитва празднику — звучала как мощный финальный аккорд праздничной симфонии.

«Слова» Кирилла Туровского пользовались большой популярно­стью на Руси. Они включались в сборники «Златоуст», «Торжествен­ники» наравне со «словами» прославленного византийского витии Иоанна Златоуста. Они свидетельствовали о той большой художест­венной высоте, на которую поднялось ораторское искусство на Руси к концу XII столетия.

Летопись Даниила Галицкого

Галицко-Волынская летопись, дошедшая до нас в составе Ипать­евской летописи, состоит из двух частей: Галицкой летописи, излага­ющей события с 1205 по 1264 г., и Волынской — с 1264 по 1292 г.

Галицкая летопись представляет собой связное высокохудожест­венное повествование о княжении Даниила Галицкого. Составитель летописи отходит от хронологического принципа изложения, он ставит в центр повествования историческую личность князя и создает его биографию. Главное внимание уделяется политическим и военным событиям: борьбе Даниила Романовича с боярами, нашествию монго­лов. Церковная жизнь вовсе не интересует летописца.

Стиль повествования чисто светский. В Галицкой летописи нет религиозно-мора­листических рассуждений, цитат из «священного пи­сания», но зато широко используется стиль героического дружинного эпоса и книжная риторика. Это и придает стилю произ­ве­дения яркость и поэтичность. Похвалой галицкому князю Роману, состоящей из целого ряда поэтических сравнений, открывается летопись: «Устре­мил бо ся бяше на поганыя, яко и лев, сердит же бысть, яко и рысь, и губяше, яко и коркодил, и прехожаше землю их, яко и орел, храбор бо бе, яко и тур».

Летописец вспоминает о деде Романа Владимире Мономахе, кото­рый завладел всей землей половецкой и «пил золотным шеломом Дону». Далее приводится замечательная поэтическая легенда о половецких ханах Сырчане и Отроке. Разбитый Мономахом Отрок бежал в Обезы (Абхазию). После смерти Владимира Сырчан посылает к Отроку певца Оря с пучком степной полыни («емшана»). Запах емшана пробуждает в душе Отрока чувство родины.

«Да луче есть на своей земле костью лечи, не ли чюже славну быти», — говорит он, возвращаясь в родные половецкие степи.

Довольно подробно рассказывается в Галицкой летописи о взятии Киева монголо-татарскими завоевателями в 1240 г. Батый приходит к Киеву «в силе тяжьце». «Многомь множьствомь силы своей» враг окру­жает город: «...и не бе слышати от гласа скрипания телег его (Батыя.— В. К.) множества ревения вельблуд его и рьжания от гласа стад конь его.

В этом рассказе отсутствует религиозно-моралистическая дидакти­ка, в нем лаконично при помощи художественно емких словесных формул воинских повестей изложены факты, связанные с осадой и штурмом Киева вражескими войсками.

Образ мужественного князя-воина Даниила Галицкого раскрыва­ется летописцем в рассказе о поездке князя в Орду в 1250 г. Когда Батыев посол потребовал у Даниила Галич, князь принял смелое решение: «Не дам полуотчины (половину вотчины) своей, но еду к Батыеви сам». Это решение, подчеркивает летописец, князь принимает не сразу, а после раздумий, находясь «в печали велице».

Встретившись с врагом у Переяславля, Даниил «нача болми скорбети душею». Его смущает необходимость поклониться солнцу, луне, земле и кусту, т. е. дьяволу. «О скверная прелесть их!» — восклицает рассказ­чик-летописец. И только теперь в его рассказе появляется провиденциалистский взгляд на события. Даниил богом избавлен «от злого их (врагов) бешения и кудешьства». Батый принимает Даниила в своем шатре. Он предлагает князю испить кумыса, говоря: «...ты уже нашь же татарин: пий наше питье». И эта «честь», оказанная русскому князю Батыем, вызывает горестные размышления летописца: «О злее зла честь татарьская!»

И когда Даниил, пробыв в Орде 25 дней, возвращается в Галич, «быстъ плачь обиде его, и болшая же бе радость о здравъи его».

По-видимому, рассказ о пребывании Даниила в Орде написан очевидцем событий, лицом, сопровождавшим князя.

Исследователи неоднократно отмечали близость многих поэтиче­ских средств Галицкой летописи «Слову о полку Игореве» (сравнения, связанные с животным миром, использование военной терминологии: «пить шеломом Дону», «изострится на поганых» и т. п.). Подобно «Слову» Галицкая летопись прославляет воинские подвиги.

Волынская летопись посвящена описанию княжения Владимира Васильковича. Здесь обычный летописный хронологический принцип изложения материала. Стиль церковно-книжный, уснащенный обиль­но цитатами из «писания». В характеристиках князей подчеркиваются религиозно-нравственные качества.

Поэтический героический стиль Галицкой летописи оказал боль­шое влияние на повествовательный стиль северо-восточной Руси, в частности на стиль жизнеописания Александра Невского.

«Слово» Даниила Заточника.

Это произведение дошло до нас в двух редакциях: XII в. — «Слово» Даниила Заточника и первой половины XIII в. — «Моление» Даниила Заточника. Оно построено на искусной контаминации послания-просьбы, поучения, обличительно­го слова и панегирика. По его поводу высказано много противоречивых суждений, касающихся соотношения редакций, времени их появления, социальной принадлежности автора.

«Слово» Даниила Заточника адресовано Ярославу Владимировичу, князю новгородскому с 1182 по 1199 г. Оно открывается авторским вступлением, в котором Даниил с гордым самосознанием ценности своей личности прославляет «разум ума своего». Разум — главное ка­чество сердечной красоты, духовной сущности человека, утверждает автор. Он слагает панегирик человеческой мудрости, определяет глав­ную тему «Слова», его жанровую структуру, основой которой является притча — мудрая сентенция.

Даниил заявляет, что не может не писать своего «слова», только писанием он может облегчить душу, сбросить с сердца тяжкие оковы.

Тут же Даниил сообщает и о своей жизненной неудаче: его «живот», т. е. достояние, богатство, «расыпася» и нищета покрыла его, «аки Чермное море фараона», и пишет он свое «слово», «бежа от лица художества». Он полагается на «добросердие» князя, на обычную его любовь. Без них он подобен «траве блещеной», растущей «на застении». Только страх княжеской «грозы» может оградить его от жизненных неурядиц, «яко оплотом твердым». Так возникает вторая, не менее важная тема —тема князя, способного защитить попавшего в беду умного человека твердым оплотом своего могущества, своей любо­вью-милостью.

Прибегая к словесным каламбурам, Даниил отмечает бедственность своего положения, подчеркивая различие между собой и князем: «Зане, господине, кому Боголюбиво, а мне горе лютое; кому Бело озеро, а мне черней смолы; кому Лаче озеро, а мне на нем седя, плач горкии; и кому ти есть Новъгород, а мне и углы опадали, зоне не проценте часть моя». Как попал Даниил на Лаче озеро, был ли он туда заточен? — можно только предполагать!

Далее Даниил вводит читателя в типичную жизненную бытовую ситуацию: от человека, попавшего в беду, отвернулись его друзья и близкие. Ведь он не может теперь поставить перед ними «трапезы многоразличных брашен». Его возмущает лицемерие друзей, и житей­ский опыт позволяет сделать малоутешительный вывод: «...не ими другу веры, ни надейся на брата».

Теперь на первый план выдвигается тема бедности и богатства. Автор не может и не хочет примириться с нищетой. Нищета унижает личность: «Лепше смерть, ниже продолжен живот в нищети». Приводя слова Соломона, Даниил показывает, что богатство рождает гордость, а нищета толкает на воровство и разбой. Одержимый нищетой, он вопиет к сыну «царя Владимира» с просьбой о милости. Он обращает внимание на социальный контраст общества, контраст между богатым и «убогим» мужем: «Их же ризы светлы, тех речь честна».

Вновь Даниил призывает князя к милости, щедрости, подчеркивает гиперболически неисчерпаемость княжеского богатства и отмечает, что славу и честь князя составляют его люди, его воины. Даниил готов воевать в войске хорошего князя. Только «безнарядием полци погибають». Во главе полков должен стоять «добрый» (хороший) князь. Его властью крепится город, как тело — жилами, дуб — множеством кор­ней; его власть устанавливает общественный порядок в городе, гармонию, как персты «строят» гусли. На службе у князя слуги обретают новую семью, оставляя своих отца и мать.

Даниил противопоставляет доброго и злого господина, щедрого и скупого князя. Симпатии его на стороне первых, ибо, служа доброму господину, можно получить свободу.

Резко выступает автор «Слова» против земельных владений, рас­положенных близ княжеских сел. Теперь его поучение-наставление обращено к тем княжеским слугам, которые получают за свою службу от князя земли: «Не имей собе двора близ царева двора и не дръжи села близ княжа села: тивун бо его аки огнь трепетицею накладен, и рядовичи его аки искры. Аще от огня устережещися, но от искор не можеши устеречися и сождениа порт».

Снова в обращении к князю звучит хвала мудрому человеку, пусть нищему, но зато «смысленому». Он противопоставляется богатому «несмысленому», которому нельзя ничего поручить: «Безумных бо ни сеють, ни орють, ни в житницю сбирают, но сами ся родят».

Обращаясь к князю, Даниил говорит: «Не зри внешняя моя, но возри внутренняя моа. Аз бо, господине, одеянием скуден есмь, но разумом обилен...» Главная ценность личности, утверждает Даниил, не в ее положении в обществе, а во внутренних качествах.

Далее в «Слове» следует внезапный переход к характеристике семейных отношений. Опираясь на «мирские притчи», Даниил пока­зывает всю нелепость таких отношений, когда мужем «своя жена владеет». Даниил обращает внимание на нелепость женитьбы на «злообразной жене», «прибытка деля». Перед читателем предстает яркая бытовая зарисовка кокетничающей перед зеркалом «злообразной жены», «мажущися румянцем».

Отвергает Даниил воображаемый совет князя жениться «у богата тьстя чти великиа ради». Это даст ему повод выступить с обличением злых жен, в котором использован уже имевшийся в распоряжении Древнерусских книжников материал обличительных «слов» и поучений. На место обращений к князю приходит в «Слове» риторический вопрос «Что есть жена зла?», повторяемый дважды, и обращение к «братии» — слушателям, которым автор также адресует свое произведение, помимо главного адресата — князя, а также обращение к мужьям и женам. Жен Даниил призывает послушать слова апостола Павла: «...крест есть глава церкви, а мужь жене своей», а мужей призывает «по закону водить» своих жен, «понеже не борзо обрести добры жены». «Добра жена венець мужу своему и безпечалие».

Даниил не верит в возможность нравственного возрождения «злой жены»: «Лепше есть камень долоти, нижели зла жена учити; железо уваришь, а злы жены не научишь». Она «ни бога ся боить, ни людей ся стыдить». Обличение злых жен Даниил завершает притчей о муже, который после смерти жены стал продавать своих детей. Когда его спросили: «Чему дети продаешь?», он ответил: «Аще будуть родилися в матерь, то, возрошьши, мене продадут». Увидев, что он увлекся и отклонился от основной темы, Даниил спешит возвратиться «на пере­дняя словеса».

В заключение Даниил выступает в роли наставника, чувствующего тот мир, к которому он обращается, понимающему, что нельзя безум­ному запретить безумие (глупость) его. Он понимает, что своею речью, многословной беседой может надоесть, подобно птице, частящей «песни своя», ибо «речь продолжена не добро».

Завершается «Слово» молитвой, в которой автор просит у Бога «князю нашему Самсонову силу, храбрость Александрову, Иосифль разум, мудрость Соломоню и хитрость Давидову».

Тем самым идеал князя мыслится автором как воплощение лучших качеств героев всемирной истории.

лицистики.

Более скромное место в «Молении» по сравнению со «Словом» занимает обличение злых жен. Гнев Даниила здесь направлен на старых злообразных жен, обобщенный гротескный образ которых он создает.

Вводится в «Молении» и новая, по сравнению со «Словом», тема обличения монашества. С негодованием отвергает Даниил вообража­емый совет князя постричься в монахи: «То не видал есмъ мертвеца на свинии ездячи, ни черта на бабе; не едал есми от дубья смоквеи, ни от липъя стафилья. Лучши ми есть тако скончати живот свои, нежели, восприимши ангельский образ солгати». Вслед за Козьмой пресвитером Даниил Заточник изображает нравы монахов, возвращающихся на «мирское житие, аки пес на своя блевотины». Он обличает порочные, низменные обычаи чернецов и черниц, которые, словно псы ласкосердые, обходят дома и села «славных мира сего».

Появляется в «Молении» и великолепная картина игр на иппод­роме, своеобразных состязаний в ловкости и силе. Завершает «Моле­ние» молитва, в которой звучит тревога по поводу появления «незнаемого языка».

Таким образом, и «Слово» и «Моление» принадлежат к публици­стическим дидактическим произведениям, которые в лапидарной фор­ме гномий-афоризмов, наполненных философским нравственным содержанием, раскрывают быт и нравы Руси накануне монголо-татар-ского нашествия. Как справедливо отмечал еще Белинский, «...кто бы ни был Даниил Заточник,— можно заключить не без основания, что это была одна из тех личностей, которые, на беду себе, слишком умны, слишком даровиты, слишком много знают и, не умея прятать от людей своего превосходства, оскорбляют самолюбивую посредственность; которых сердце болит и снедается ревностию по делам, чуждым им, которые говорят там, где лучше было бы помолчать, и молчат там, где выгодно говорить; словом, одна из тех личностей, которых люди сперва хвалят и холят, потом сживают со свету и, наконец, уморивши, снова начинают хвалить...».

 



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2020-06-03 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: