СРЕДИ ГОСТЕЙ ДАКШИНЕШВАРА 16 глава




 

В начале августа Рамакришна позвал Джогина и попросил его прочитать вслух бенгальский альманах, где перечислялись дни месяца шраван, начав с 25 числа (с 9 августа). Когда Джогин дочитал до последнего дня шравана, который соответствует 15 августа по юлианскому календарю, Рамакришна знаком показал, что дальше слушать не хочет.

Несколькими днями позже Рамакришна позвал к себе Нарена. Они были вдвоем в комнате. Не сводя глаз с Наре-на, Рамакришна погрузился в самадхи. Нарен почувствовал, как его наполняет некая сила, нечто вроде электричества, и медленно лишился сознания. Придя опять в себя, он увидел, что Рамакришна плачет.

— О Нарен, — сказал он, — я сейчас отдал тебе все, что имел, и остался беден, как нищий! Но силы, переданные мной, дадут тебе возможность совершить в мире великие дела. Когда все будет сделано, можешь возвращаться туда, откуда ты явился.

13 августа Нарен опять был наедине с Рамакришной в его комнате. Тело, простертое на кровати, едва подавало признаки жизни и казалось всецело поглощенным болью. Могло ли быть воплощением Бога это мучительно страдающее существо? Нарен сказал себе: «Если сейчас, перед лицом смерти, он проявит свою божественность, я все признаю». Но тут же устыдился этой мысли и сразу выбросил ее из головы. Он застыл у постели Учителя, напряженно всматриваясь в его лицо. Губы Рамакришны медленно раздвинулись, и он отчетливо проговорил:

— О Нарен, неужели ты все еще не убежден? Тот, кто однажды был рожден как Рама, снова был рожден как Кришна, живет сейчас как Рамакришна в этом теле — и отнюдь не в твоем ведантическом понимании.

Словами «не в твоем ведантическом понимании» Рамакришна, конечно, подчеркивал, что говорит о себе не как об Атмане по сути, ибо каждое существо и каждый предмет есть Атман, согласно философии веданты. Рамакришна открыто объявлял себя аватарой и реинкарнацией предшествовавших ему аватар.

На протяжении всего воскресенья 15 августа Рамакришна явно уходил. Пульс у него был неровный, а незадолго до сумерек он начал дышать с трудом. Тем не менее у него достало силы сказать на прощанье нежные слова утешения Сараде, которая вместе с Лакшми была возле него.

— Послушай, я будто куда-то удаляюсь, как сквозь воду, куда-то очень далеко.

Когда Сарада заплакала, он продолжил:

— Не надо тревожиться. Ты будешь жить той жизнью, которой уже давно живешь. Нарен и другие присмотрят за тобой. Они будут так же добры к тебе, как были добры ко мне. Позаботься о дорогой Лакшми...

Вечером его пытались накормить жидкой пищей, но он почти не мог глотать. Его стали обмахивать опахалом, он погрузился в самадхи, и тело его оцепенело. Ученики боялись, что это уже конец. Однако к полуночи он пришел в сознание, заявил, что очень голоден, и, ко всеобщему изумлению, без видимого дискомфорта съел целую тарелку каши. Еда как будто подбодрила его. Нарен посоветовал постараться поспать. Но Рамакришна трижды возгласил имя Кали таким ясным и звонким голосом, какой должен бы быть ему не по силам. После этого он стал как бы засыпать. Он лежал в спокойной и удобной позе, так что Нарен спустился вниз вздремнуть.

Вдруг по телу Рамакришны пробежала дрожь, и встопорщились волоски. Глаза глядели на кончик носа. На лице играла улыбка. Рамакришна был в самадхи. Это произошло в две минуты второго, в ночь на понедельник 16 августа.

Рамакришна ушел в махасамадхи — в конечное состояние самадхи, в котором познавший Брахман оставляет физическое тело. Однако окружающие не сумели — и не желали — распознать махасамадхи. До утра они сидели и наблюдали за ним с постепенно исчезающей надеждой. Появились Гириш Гхош и Рам Чандра Датта, а когда занялось утро и весть распространилась по Калькутте, к ним присоединилось множество других. Вишванатх Упадхьяя отказался сдаться. Он заявил, что чувствует тепло, идущее от тела, и принялся растирать спину. К полудню приехал доктор Саркар и после осмотра сказал, что, по его мнению, смерть наступила всего полчаса назад.

В пять часов пополудни тело Рамакришны снесли вниз и положили на кровать. Оно было обернуто в одежды цвета охры, убрано сандаловой пастой и цветами. По предложению доктора Саркара была сделана та фотография, о которой я писал в предыдущей главе. Часом позднее под звуки религиозной музыки тело было перенесено на близлежащий гхат сожжения в Баранагоре на берегу Ганги. Тело было сожжено почти напротив того места, где на другом берегу будет возведен великий храм Белур Матха, монастыря Рамакришны.

Но провожавшие в тот вечер Рамакришну не могли видеть ни тот храм, ни прочие величественные здания, высящиеся на другом берегу, которые заверили бы их, что слово и дело Рамакришны будет продолжено грядущими поколениями. Было допето последнее песнопение, догорел погребальный костер, и душная летняя ночь опустилась на безразличный город и на непостоянные воды. Во плоти Рамакришна ушел от них, не оставив ничего более ощутимого, чем пепел, который Шаши собрал в медную урну. Они были наедине со своей утратой.

Но, возвращаясь с гхата сожжения, ученики не лили слезы. Все они знали, чему посвящены их жизни, знали, что теперь не могут покинуть друг друга. У них не осталось ничего, кроме пережитого совместно и веры в Учителя, — и этого было достаточно. С отвагой юности возвысили они голоса в кличе, прозвучавшем триумфально: «Джай Шри Рамакришна!»

 

 

ВСЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

 

В тот же вечер, как того требует индусский обычай, Са-рада-деви в знак вдовства села снимать с себя украшения. Она уже принялась было за золотые браслеты, но перед ней появился Рамакришна — каким выглядел до болезни. Взяв Сараду за оба запястья, Рамакришна спросил:

— Зачем ты снимаешь украшения замужней женщины? Неужели ты веришь, что я мертв?

И Сарада продолжала носить браслеты. Через несколько дней Баларам Бос купил белое сари без цветной каймы — по традиции, вдова должна одеваться только в белое — и поручил Голап-ма, приятельнице и почитательнице Сарады, передать его ей. Той было тяжело и неловко выполнять поручение такого рода, напоминающее столь грубо-осязаемо Сараде об ее утрате. Однако, зайдя к Сараде, Голап-ма увидела, что та успела отрезать широкую алую полосу на своем сари, оставив лишь узенькую каемочку. До конца своих дней Сарада ходила в сари с узкой красной каемкой, но чисто-белое так и не надела.

Примерно неделю спустя после смерти Рамакришны Нарен и один из мирских учеников по имени Хариш стояли у пруда в коссипорском саду. Было восемь часов вечера. Вдруг Нарен увидел, что со стороны ворот по дорожке к ним приближается фигура, закутанная в светящиеся одежды. Нарен спросил себя, не Учитель ли это, но ничего не сказал Харишу, боясь, что просто галлюцинирует. Но тут Хариш воскликнул хриплым шепотом:

— Что это?

И Нарен крикнул:

— Кто там?

На его крик прибежали из дому другие, но светоносная фигура растаяла у жасминового куста, ярдах в десяти от того места, где они стояли.

Таковы были знамения духовной поддержки. Материальные же перспективы выглядели куда менее обнадеживающе. В конце августа истекал срок аренды дома в Коссипоре. Ни Рам Чандра Датта, ни другие последователи Рамакришны из тех, что постарше, не видели резона в ее продлении. Нет никакой нужды, говорили они, тратить такие деньги на дом для молодых учеников. К чему им вообще жить вместе? Не лучше ли разойтись по домам и жить, как подобает добропорядочным верующим индусам, исполняя семейный долг?

Осуждать эту точку зрения не стоит. Они не могли знать о намерениях Рамакришны основать монашеский орден; его наставления молодым монахам и вручение им монашеских одеяний держались в секрете. К тому же сама идея монашеской организации была чужда бенгальцам того времени — монахи представлялись одиночками, странствующими и живущими порознь.

19 августа Рам Чандра и его группа собрались и выработали планы на ближайшее будущее. Поскольку дом в Коссипоре больше не арендовался, то Сараде-деви негде было жить. Решили, что она отправится в паломничество, что поможет ей и легче перенести горе. Пепел Рамакришны будет временно храниться в садовом доме в Канкургачи — восточном предместье Калькутты. Этот дом был приобретен Рам Чандрой по совету Рамакришны, чтобы желающие собирались в нем для медитации и религиозных песнопений, посещения же самого Рамакришны придали этому дому некий ореол святости. Что же до учения Рамакришны, то его предполагалось распространять обычными методами — через публичные лекции, книги и статьи в журналах.

Для подавляющего большинства последователей Рамакришны эти планы были приемлемы. Совершенно неприемлемыми их сочли Нарен и другие ученики, поддержанные в этом и группкой таких мирян, как Гириш Гхош, Баларам Бос и Сурендра Натх Митра. Эти хотели, чтобы пепел Рамакришны был помещен в специально построенное святилище на берегу Ганги, — собственно, поначалу так считало и большинство, но затем проект был отвергнут, поскольку был сопряжен с приобретением земельного участка. Когда стало ясно, что пепел перевозится в Канкургачи, Шаши и Ниранд-жан решили пойти на следующую уловку. Они тайно пересыпали большую часть пепла в другую урну, оставив в первой ровно столько, чтобы ни у кого не возникало подозрений. Ученики послушно приняли участие в церемонии, которая состоялась в Канкургачи 23 августа — Шаши даже нес урну на голове. Но тем временем они спрятали другую урну в доме Баларама Боса. Теперь пепел находится на берегу Ганги, в святилище монастырского храма в Белуре. В Канкургачи тоже теперь возведен храм, в святилище которого помещена другая урна.

Сарада-деви с большим огорчением выслушала от учеников рассказ об истории с урнами — ей все это показалось неуместным. В конце августа она отправилась паломницей во Вриндаван. Ее сопровождали Джогиндра, Кали, Лату, Тарак, Голап-ма и еще несколько женщин. Ракхал поселился в доме Баларама. Остальным с большой неохотой пришлось на время разойтись по своим домам.

Однажды вечером в начале сентября, когда Сурендра Натх Митра медитировал в домашней молельне, ему явился Рамакришна и спросил:

— Ты что тут делаешь? Мои ученики разбрелись, им негде вместе жить. Займись прежде всего этим!

Сурендра бросился к Нарену с обещанием давать ему ежемесячно столько же денег, сколько платили за дом в Коссипоре, при условии, что Нарен найдет место, где можно будет регулярно совершать почитание пепла и других реликвий Учителя и где снова поселятся вместе молодые монахи, а мирские последователи Рамакришны будут навещать их.

После долгих поисков Нарен нашел помещение по средствам — недорогой дом в Баранагоре, на берегу Ганги. К концу сентября там все было готово. Первым в доме стал постоянно жить, видимо, Гопал Гхош. Остальные ученики приходили днем, но по мере того, как каждый устраивал свои семейные дела, они один за другим переселялись в Баранагор.

До переезда монахов дом довольно долго пустовал — говорили, что там было совершено несколько убийств и духи убиенных бродят по нему. Под домом поселились кобры, в запущенный сад забредали шакалы, да и сам дом грозил развалиться в любую минуту. Но ученики ни на что не обращали внимания — теперь у них был монастырь, в котором они могли жить по заветам Учителя.

Они спали на полу, на соломенных циновках. Нарен поднимался до рассвета и будил других, распевая: «Пробудитесь, поднимитесь все, кто пьет Божественный нектар!» В центре своей молельни они поставили кровать Рамакришны, на которую положили его портрет. В изножий кровати на низенькой подставке помещалась урна с пеплом, перенесенная из дома Баларама, и пара сандалий учителя. Здесь Шаши совершал ежедневное почитание.

Никакого постоянного источника дохода у молодых монахов не было, так что по временам они просто голодали. Часто их единственной пищей бывал рис, сваренный в соленой воде и приправленный горькими травами. У них было одно приличное одеяние на всех — в него облачался тот, кому предстояло выйти на люди. Монахи называли себя дана — призраки, сопровождающие Шиву, — в знак безразличия к мирским узам и радостям.

По вечерам они собирались на крыше, где целыми часами пылко спорили о Рамакришне, Шанкаре, Иисусе из Назарета, об индусской и европейской философии. Нарен учил монахов петь и играть на музыкальных инструментах, музыка звучала до поздней ночи, вызывая тщетные жалобы соседей.

В декабре мать Бабурама попросила сына приехать ненадолго домой, в деревню Антпур, и привезти Нарена тоже. Однако скоро компания разрослась и в деревню собрались также Сарат, Шаши, Тарак, Кали, Ниранджан, Гангадхар и Сарада Прасанна. В Антпур поехали поездом и всю дорогу распевали религиозные песни. Надо помнить, что мать Бабурама и сама была преданнейшей последовательницей Рамакришны, она была счастлива, что сын приехал с монашеской братией, а дом ее превратился в обитель, где по многу часов молились и медитировали.

Однажды вечером во двор перед домом принесли поленья и разложили костер. Ученики долго медитировали, сидя вокруг огня. Потом Нарен стал рассказывать историю Иисуса, особо подчеркивая его великое самоотречение. Он процитировал из Евангелия от Матфея: «Лисицы имеют норы, и птицы небесные — гнезда: а Сын Человеческий не имеет, где преклонить голову». Нарен рассказал о странствиях Христовых апостолов и призвал братьев стать такими же апостолами, дать обет отречения от мирских благ. И это они сделали, все, как один, поднявшись на ноги, и в свидетели призвали огонь и звезды. Уже потом они узнали, что тот вечер был кануном христианского Рождества и подумали, что нарочно не могли бы избрать более благоприятного часа для своего обета.

По возвращении в Баранагор они взяли себе монашеские имена, совершив соответствующий обряд у огня. После этого они уже постоянно носили одеяния огненного цвета. Кали (Абхедананда) в автобиографии пишет, что обряд был совершен в третью неделю января 1887 года. Вероятно, можно считать, что эта дата соответствует действительности, хотя существует письмо Тарака (Шивананды), из которого следует, что событие должно было произойти позднее. Надо заметить, что М., описывая в «Евангелии» свои посещения монастыря (в первые пять месяцев 1887 года), неизменно называет учеников Рамакришны их настоящими именами. Впрочем, это можно объяснить и привычкой многолетнего знакомства с ними.

Впервые М. появился в монастыре 21 февраля 1887 года. Завидев его, Тарак и Ракхал сразу запели гимн Шиве, который только перед этим сложил Нарен:

Видишь, где танцует Шива, в обе щеки ударяя: ба-ба-бом!

Дими-дими-дими — барабан гремит, ожерелье из черепов тоже стучит!

Его кудри — струи Ганги, искры сыплются с трезубца,

Видишь, змеем он обвязан, а во лбу луна горит!

Ракхал и Тарак танцевали под эту песню. М. пишет, что в это время в монастыре также жили Нарен, Ниранджан, Сарат, Шаши, Кали, Бабурам и Сарада Прасанна.

Позже из города вернулся Нарен, который ездил заниматься семейными делами.

— Как идет дело в суде? — спросил у него Кали. На что Нарен резко ответил:

— К чему тебе об этом беспокоиться?

Нарен был в суровом аскетическом настроении и полон отвращения к миру.

— Женщина есть врата в ад, — сказал он. — И каждым правит женщина.

Это не было антифеминистским высказыванием. Нарен употребил слово «женщина», имея в виду мужскую похоть, как часто делал и Рамакришна.

В тот вечер монахи праздновали в саду Шива-ратри, ежегодный праздник бога Шивы. Шива-ратри длится от заката солнца до восхода, то есть все четыре ночные стражи, и соответственно делится на четыре периода почитания. На рассвете они позавтракали фруктами и сладостями, которые прислал Баларам.

Настроение Нарена изменилось, и он стал дурачиться: положив сладость в рот, застывал без движения, изображая Рамакришну в самадхи. При этом он старался не мигать. Кто-то из гостей, желая поддержать шутку, шагнул вперед и сделал вид, что удерживает Нарена от падения. Нарен закрыл глаза. Открыв их снова, он, все еще с полным ртом, протянул, как человек, к которому медленно возвращается сознание:

— Со мной... все... в порядке... Раздался громкий смех.

 

Однажды в монастыре появился отец Ракхала умолять сына вернуться домой.

— Тебе нет смысла тратить время и приезжать сюда, — не без сочувствия сказал Ракхал. — Я счастлив. Моли Бога о том, чтобы поскорей забыть меня и чтобы я забыл тебя тоже.

7 мая Нарен наведался к М. в Калькутте. Он сказал М.:

— У меня нет привязанностей. Вот я сейчас разговариваю с тобой, а мне хочется сию минуту встать и выбежать вон.

Помолчав, он заявил:

— Я собираюсь поститься до смерти, чтобы познать Бога.

— Хорошая мысль, — ответил М., забавляясь запальчивостью юноши, — во славу Бога все можно сделать.

Нарен. А что, если я не совладаю с голодом?

М. Тогда поешь и снова начинай поститься.

Они вместе поехали в Баранагор, где узнали, что в отсутствие Нарена из монастыря ушел Сарада Прасанна. Куда ушел — никто не знал. Нарен в раздражении заявил, что Ракхал должен был запретить ему уходить. Но Ракхал был в дакшинешварском храме, когда Сарада Прасанна уходил. Тогда Нарен набросился на Хариша:

— А ты, конечно, стоял, расставив ноги, и произносил одну из твоих знаменитых лекций? Не мог остановить его?

Хариш робко сказал, что Тарак говорил Сарада Прасан-не не уходить, но тот не послушался.

— Видишь, сколько у меня неприятностей? — обратился Нарен к М. — Я даже здесь опутан Майей. Ну кто знает, куда он девался?

Потом выяснилось, что Сарада Прасанна оставил письмо. Он написал, что пешком отправляется во Вриндаван.

«Мне здесь опасно жить. Во мне что-то меняется. Мне снились родители и другие родственники, а потом мне приснилась женщина, само воплощение Майи. Дважды, когда я вынужден был навещать домашних, я сильно страдал. Вот почему я решил, что мне лучше быть подальше. Учитель однажды сказал: твои домашние на все способны, не доверяйся им...»

К этому времени возвратился Ракхал. Узнав содержание письма Сарада, он сказал:

— Вот в чем подлинная причина его ухода. Он как-то мне говорил: «Нарен часто ходит домой, присматривает за матерью, братьями и сестрами. И занимается судебной тяжбой. Боюсь, что я последую его примеру и тоже начну ходить домой».

Нарен пристыженно молчал.

Заговорили о паломничествах. Ракхал выступал в пользу паломничества.

— Чего мы достигли, сидя здесь? — спросил он и ответил себе: — Да ничего!

— Чего мы достигнем, ходя с места на место? — возразил Нарен. — Ты всегда говоришь о постижении Бога через различение. Как будто это возможно!

— Тогда зачем ты отрекся от мира? — спросил Нарена кто-то.

— Что ты имеешь в виду? — откликнулся тот. — Выходит, раз мы не познали Бога, то должны детей плодить?

Еще кто-то из учеников, лежавший на полу, стал изображать страдание от разлученности с Богом. Он стенал:

— К чему я жив? О, эта боль — она невыносима, прошу вас, дайте мне нож!

— Да вот же он! — ответил Нарен, делая вид, будто все принимает всерьез. — Протяни руку и возьми!

Все расхохотались.

 

А через несколько дней возвратился Сарада Прасанна — так же неожиданно, как исчез. Из его паломничества ничего не вышло, он добрался только до Коннагара — городка всего в десятке миль от Калькутты. Зато побывал и даже переночевал в Дакшинешваре, где видел в храме Пратап Чандра Хазру, который, больше не боясь насмешек Рамакришны, корчил из себя парамахамсу. Хазре хватило нахальства спросить у Сарада Прасанны:

— Что ты думаешь обо мне?

Тот промолчал, и тогда Хазра попросил у него табачку. Он явно ожидал подношений от окружающих.

Сарада все это изложил М. — просто и с юмором. Когда М. спросил, что Сарада брал с собой в дорогу, тот ответил:

— Смену одежды и портрет Учителя... Портрет я никому не показывал.

 

В монастырь явился отец Шаши с намерением увести его домой. Он не впервые пытался воздействовать на сына. Шаши боялся таких сцен — он очень любил родителей. На этот раз он просто убежал в другую дверь и отцу пришлось удовлетвориться беседой с М.

Отец Шаши. Всему причиной Нарен. Он тут всем заправляет.

М. Здесь никто не заправляет. Они здесь все равны. Что мог Нарен сделать? Не мог же он заставить человека отречься от мира против его воли? Вот мы живем в миру — мы не сумели отказаться от наших семей, разве не так?

Отец Шаши. Но ты избрал правильный образ жизни. Ты служишь и Богу и миру. Почему же другим не быть религиозными на твой лад? Мы именно этого и хотим от Шаши. Хотим, чтобы он жил дома. А сюда он мог бы просто приходить. Если бы кто знал, как мать убивается по нему!

М. очень опечалился и ничего не сказал.

 

Молодой человек по имени Рабиндра как-то ворвался в монастырь — с дикими глазами, в изодранной одежде, босиком. Он мчался босиком из самой Калькутты. Рамакришна тепло относился к Рабиндре, но говорил ему: «Тебе еще надо набраться опыта!»

Сейчас Рабиндра узнал, что женщина, которую он любит, — проститутка.

— Предательница, — повторял он, — я больше не вернусь в город. Я остаюсь с вами!

Монахи посоветовали ему прийти в себя и сначала омыться в Ганге. Потом один из них повел его на гхат сожжения, посмотреть на мертвые тела и подумать о бренности жизни.

Ту ночь Рабиндра провел в монастыре. Наутро он снова совершил омовение в Ганге. Когда он возвратился с реки в мокрой одежде, Нарен хитро шепнул М. на ухо:

— Хорошо бы сразу же и посвятить его в санньяс! Сарада Прасанна сказал, что даст Рабиндре сухую одежду переодеться и вынес ему монашеское одеяние.

— Вот он и надевает одежды отрешения от мира! — воскликнул Нарен.

Однако санньясином Рабиндра так и не стал.

 

Бывало, что Нарен вел разговоры, которые могли быть восприняты, как отрицание Бога, но после них он опять начинал петь религиозные гимны и проливать слезы. Монахи указывали ему на непоследовательность. Нарен только улыбался в ответ.

М. описывает один из вечеров, когда ученики совместно читали житие Шри Чайтаньи. Должно быть, читавшему какое-то выражение показалось архаичным и напыщенным, ибо тон его изменился и сделался саркастическим. Нарен вырвал книгу из его рук и возмущенно выкрикнул:

— Ты так губишь самое важное!

И сам прочитал главу, в которой рассказывалось, как Чайтанья каждого одаривал любовью — от брахмина до последнего неприкасаемого.

Один из учеников. А я говорю, что человек не может одарить другого любовью.

Нарен. Учитель одарил меня любовью.

Ученик. Ты уверен?

Нарен. Что ты знаешь о любви? Ты по природе слуга. Вы все должны прислуживать мне и растирать мои ноги — а не льстить себе, воображая, будто что-то понимаете. Ну-ка, кто-нибудь, подайте мне трубку!

Ученик. И не подумаю!

Общий смех.

М. (про себя). «Учитель несомненно одарил всех их характером. Норов — не монополия Нарена. Но можно ли без этого отринуть мир?»

 

А тем временем во Вриндаване Сарада-деви все совершенней превращалась в ту, кого позднее будут звать Святой матерью. В ее случае слово «мать» не было обычным почтительным обращением. Каждый, кто встречался с ней, чувствовал ее особые материнские свойства. Ее сыновьями были не только ученики Рамакришны — с годами она точно оказалась в мире, целиком заселенном ее детьми, и, как истинная мать, действительно была не в состоянии видеть в них недостатки. Застенчивая юная жена Рамакришны, скрывавшаяся даже от его последователей, теперь была открыта для всякого, кто в ней нуждался. Нет, она не приобрела ни авторитетных манер, ни внушительности. Нередко случалось, что новичок по ошибке простирался у ног Голап-ма, не обратив внимания на заурядного вида женщину, которую сам Рамакришна в шутку называл «кошкой под золой». Но именно простотой завоевывала она души приверженцев. Ниведи-та пишет:

«В моих глазах величие ее приветливости и великолепный открытый ум почти столь же замечательны, как и ее святость».

Вначале Святой матери чрезвычайно не хотелось брать на себя роль духовной наставницы. Только после неоднократных понуждений Рамакришны, являвшегося к ней в видениях, стала она менять свое отношение к этому. А он постоянно напоминал ей о себе. Возник в окне поезда, в котором Сарада ехала во Вриндаван, и предупредил, чтобы она не потеряла его золотой амулет. Появился после ее приезда во Вриндаван со словами:

— Вот и я — а куда, ты думала, я девался? Просто перешел из одной комнаты в другую.

Через некоторое время предстал перед ней опять и сказал, чтобы она дала посвящение Джогиндре. На это она, однако, никак не могла решиться, пока он еще дважды не явился ей и не сказал, какую она должна дать ему мантру, и пока она не узнала, что и Джогиндре он тоже являлся, сказав, что он должен получить посвящение от Святой матери.

В августе 1887 года Святая мать возвратилась в Калькутту. К тому времени монахи из Баранагора уже готовились к паломничествам, которым предстояло разлучить их на месяцы, а иных и на годы. Они мало бывали в монастыре. Святую мать обеспокоила непоседливость сыновей, она опасалась, как бы не развалился Орден. Без сомнения, не случилось это потому, что монахов соединяли редкостно прочные узы привязанности, что Нарен и Ракхал вдохновляли братию, даже бывая в отсутствии, и, наконец, спас Орден богемный стиль монашеской жизни. Организации по большей части держатся на правилах и разваливаются, когда правила перестают соблюдаться. Здесь же нечего было соблюдать — никаких правил не было! К тому же преданность Шаши (Рамакришнананды) реликвиям Учителя и ежедневное совершение их почитания создали мощный духовный фокус Баранагора, ибо Шаши никогда не покидал монастырь. В течение нескольких последующих лет в монастырь пришла группа новых учеников, юношей, которые лично Рамакришну не знали, но сделались, так сказать, вторым поколением свами Ордена. В ноябре 1891 года монастырь был переведен в Аламбазар — на полпути между Баранагором и Дакшинешваром. Новый дом был в значительно лучшем состоянии, чем прежний, но достался монахам недорого, поскольку тоже пользовался дурной славой дома с привидениями.

 

Нарен и Ракхал странствовали по всей Индии, иногда вместе, но чаще порознь. Как и следовало ожидать, свой величайший духовный опыт Ракхал пережил во Вриндава-не, где прошло детство бога Кришны. В начале 1895 года Ракхал наконец вернулся в монастырь, так как видел свой долг в служении Ордену. Нарен всегда был очень высокого мнения о верности Ракхала и часто говорил:

— Другие могут бросить меня, но Раджа останется со мной до самой смерти.

В июле 1890 года Нарен решил уйти в паломничество на неопределенное время, хоть это и означало окончательный разрыв с семьей. Он отправился за благословением к Святой матери. На прощанье Нарен сказал ей:

— Если смогу стать человеком в полном смысле слова, то вернусь. Если же нет, то и не вернусь.

— Не нужно так говорить! — в тревоге воскликнула Мать. И, желая успокоить ее, Нарен ответил:

— Твое благословение поможет мне вернуться.

Она уговаривала его проститься и с Бхуванешвари, но Нарен отказался:

Отныне ты моя единственная мать.

Им суждено было расстаться на семь лет.

Нарен отправился в паломничество в обществе еще нескольких монахов, но скоро расстался с ними и уехал в Дели, называясь одним из монашеских имен, чтобы остаться неузнанным. Однако в Дели его опознали, и он поспешил оставить этот город. Так начинались трехлетние странствия, которые повели его через Раджпутану в западную Индию, затем через Бомбей, Пуну, Колхапур и Бангалор все дальше на юг. Он общался, разговаривал и ел с самыми разными людьми — с раджами, неприкасаемыми, профессорами колледжей, крестьянами, джайнами и мусульманами. Он видел предельную нищету, грязь и голод, в которых жили многие, он видел ослепительную роскошь жизни избранных. Нарен сталкивался с примитивными суевериями, вызывавшими его отвращение, с подлинной верой, вдохновлявшей его, с апатией, невежеством и леностью, будившими в нем яростное нетерпение, с мелкой завистливостью и сварливостью, приводившими его в отчаяние. Он встречался с великими людьми, которые были разрознены и унижены, но понял и великий потенциал народной силы, и возможность возрождения, обещавшего своей яркостью превзойти самые блестящие эпохи в истории Индии. Чуть ли не с прозрением ясновидящего представлял Нарен себе, чем может стать Индия и что она сможет дать всему человечеству.

Этот правдолюбец не знал иного языка, кроме языка правды. Он каждому бестрепетно говорил, что думает. Он укорил махараджу Альвара за то, что тот тратит время, охотясь с англичанами на тигров, не исполняя свой долг перед подданными. Насквозь проникшийся западными идеями махараджа отпустил замечание насчет того, что глупо поклоняться изображениям богов, которые на самом деле есть всего лишь камень, металл и краска. В ответ Нарен предложил его премьер-министру снять со стены портрет махараджи и плюнуть на него. Махарадже Майсора Нарен сообщил, что он окружен льстецами. Когда ортодоксальные брахмины спросили Нарена, какую эпоху в истории Индии он считает самой великой, Нарен ответил:

— Те времена, когда пятерка брахминов могла слопать целую корову.

Затем он стал доказывать, что индусы должны бросить вегетарианство, если в наш век они намерены состязаться с другими народами.

Нарен многих шокировал и раздражал, но его прямодушие завоевало ему немало друзей, среди которых были и весьма влиятельные персоны. Махараджа Майсора вместе со своим премьер-министром буквально упрашивали Нарена самого выбрать себе подарок, и чем дороже, тем лучше. Нарен принял от одного трубку, а от другого сигару. Раджа Рамнада и раджа Кхетри обещали оплатить все его расходы, если он только согласился бы поехать на Запад и выступить с лекциями об индуизме и об Индии. Они рассказали ему, что в 1893 году в Чикаго во время Всемирной выставки, приуроченной к четырехсотлетию открытия Америки Колумбом, будет проводиться Парламент религий. Раджи убеждали Нарена принять участие в заседаниях Парламента в качестве делегата от Индии. Но тот не дал определенного ответа — он еще не был уверен, что понимает, в чем его долг.





©2015-2017 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных

Обратная связь

ТОП 5 активных страниц!