Горы Колдвелла, штат Нью-Йорк, наши дни




Братство Черного Кинжала поддерживало в нем жизнь, чтобы убить собственноручно. Подводя итог земным деяниям Кора, которые в лучшем случае можно назвать жестокими, а в худшем – абсолютно безнравственными, такой конец его жизни казался абсолютно уместным.

Он был рожден зимней ночью, среди невероятно сильной снежной бури. Глубоко внутри сырой и грязной пещеры, когда ледяной шторм сотрясал землянку, вынашивавшая его женщина в крови и криках боли рожала на свет сына Брата Черного Кинжала Харма.

Его рождения ждали… пока на свет не явилось его лицо.

Таково было начало его жизненного пути… который привел его сюда.

В другую пещеру. Стояла совершенно иная декабрьская ночь. И как в миг его фактического рождения, ветер своим свистом приветствовал его, хотя, в настоящий момент он пришел в сознание сам, а не был рожден кем-то другим.

Как и новорождённый, он почти не владел своим телом. Он был обездвижен, и проблема была не в стальных оковах и цепях, перекинутых через его торс, бедра и ноги. Оборудование, разительно выделявшееся на фоне примитивного окружения, пищало за его головой, отслеживая дыхание Кора, сердечный ритм и давление.

И когда мозг в его черепной коробке заработал с плавностью несмазанных маслом шестеренок, а мысли, наконец, собрались воедино, образуя связные предложения, Кор воспроизвел последовательность событий, которая привела его, главу Шайки Ублюдков, во вражеский плен, не иначе: нападение со спины, падение от сильного удара, должно быть, инсульт, который обездвижил его, и теперь только аппаратура поддерживала в нем жизнь.

Он оказался в зависимости от сомнительного милосердия Братьев.

Раз или два Кор стоял в шаге от того, чтобы прийти в себя, замечая своих захватчиков и окружающий его земляной коридор, заставленный, к его удивлению, разнообразными сосудами. Но его мыслительные процессы не могли сохранять связность в течение продолжительного промежутка времени.

Сейчас все было иначе. Он чувствовал перемену в своей плоти. Все ранения, какими бы они ни были, исцелились. Он вырвался из туманного пограничного состояния между жизнью и смертью.

– … сильно беспокоюсь за Тора.

Окончание предложения проникло в его уши серией вибраций, смысл слов дошел не сразу, и пока мозг соединял звуки в слова, Кор перевел взгляд. Две тяжеловооруженных фигуры в черном стояли спиной к нему, и он снова смежил веки, не желая заявлять о своем состоянии. Но он определил, кто стоял перед ним.

– Нет, он держит себя в руках. – Раздался тихий скрип, а потом Кор ощутил сочный запах табака. – А если слетит с катушек, то я буду рядом.

Низкий голос, который прозвучал первым, стал сухим:

– Чтобы остудить пыл… или помочь ему убить этот кусок мяса?

Брат Вишес рассмеялся как серийный убийца.

– Хренового ты обо мне мнения.

Удивительно, что мы так плохо ладили, – подумал Кор. Эти мужчины были также кровожадны, как и он сам.

С другой стороны, подобный союз был невозможен: Братство и Ублюдки, во время правления Рофа, всегда стояли по разные стороны баррикад. Воистину, пуля, которую Кор всадил в горло законного правителя вампирской расы, стерла все сомнения.

И скоро он поплатится за свое предательство. В этом самом месте.

Ирония крылась в том, что некая уравновешивающая сила появилась в жизни Кора, уводя его амбиции и фокус далеко от трона. Братству об этом, разумеется, не было известно… да им и наплевать. Вдобавок к обоюдной жажде сражений, у него с Братьями была еще одна общая черта: прощение – удел слабых, милосердие – привилегия женщин, никак не воинов.

Даже если они узнают, что он не питает агрессии к Рофу, его не избавят от заслуженного возмездия. И, принимая во внимания его действия, Кор не чувствовал горечи или злости на свою участь. Такова природа войны.

Однако он испытывал несвойственную ему грусть.

В разуме всплыло воспоминание, лишившее его дыхания. Это был образ высокой, стройной женщины в белом одеянии, что носили Избранные Девы-Летописецы. Белокурые волосы женщины волнами спускались на плечи и развивались на легком ветру, глаза своим цветом напоминали об изумрудах, а улыбка служила благословением, которого он не заслуживал.

Избранная Лейла повлияла на него кардинальным образом, изменила отношение к Братству – из цели к терпимости, из врага в часть этого мира, с которыми можно было сосуществовать бок о бок.

За те полтора года, что Кор знал ее, Лейла оказала самое сильное влияние на его черную душу, чем кто бы то ни был, за короткое мгновение преобразив мужчину самым невозможным образом.

– Вообще-то я за то, чтобы Тор ворвался сюда и порвал его на части. Он заслужил это право, – снова заговорил Дэстроер, напарник Вишеса.

Брат Вишес выругался.

– Все мы. Гребаный предатель. Самое сложное во всем этом – уследить, чтобы Тору вообще что-то досталось.

И в этом была проблема, думал Кор, не поднимая век. Единственная возможность выбраться из передряги живым – это открыться, сказать о своей любви к женщине, ему не принадлежавшей, которая никогда не была и никогда не будет его.

Но он не пожертвует Избранной Лейлой.

Даже ради собственного спасения.

 

***

 

Тор шел через сосновый лес, покрывавший гору Братства, сминая ботинками замерзшую землю, а обжигающий ветер дул прямо ему в лицо. По пятам неотступно, словно его собственная тень, следовали все, кого он лишился, и эта мрачная вереница была осязаемой, словно цепь.

Ощущение, что его преследовали близкие, ушедшие в Забвение, напоминало о разнообразных паранормальных ТВ-шоу, в которых люди пытались выяснить, существуют ли призраки на самом деле. Чушь собачья. Человеческая истерия вокруг предположительно бестелесных сущностей, слонявшихся по лестницам, заставляя ступени старых домов поскрипывать, была свойственна эгоцентричной отсталой расе. Одна из причин его ненависти к людям.

И, как всегда бывало, они упускали суть.

Очевидно же, что мертвые преследовали тебя, скользя пальцами по затылку, напоминая о себе… так, что хотелось либо закричать о том, насколько сильно ты скучаешь по ним… либо молить, чтобы тебя оставили в покое.

Они преследовали тебя по ночам и не покидали в дневные часы, оставляя на своем пути минное поле из вещей, напоминавших о потере.

Они – первая и последняя твоя мысль в течение дня; фильтр, от которого ты пытаешься избавиться, невидимый барьер между тобой и остальным миром.

Порой они занимали часть твоей жизни, бóльшую, чем люди, к которым ты физически мог прикоснуться и обнять.

Так что, да, какой смысл в тупых ТВ-шоу, которые пытаются доказать очевидное: хотя Тор обрел любовь с другой женщиной, его первая шеллан, Велси, и их не рожденный сын, убитые Обществом Лессенинг, никогда не покидали его мыслей.

И сейчас жители особняка лишились еще одного близкого им человека.

Пара Трэза, Селена, ушла в Забвение всего несколько месяцев назад, умерев от неизлечимой и необъяснимой болезни.

С тех пор Тор лишился сна.

Сосредотачиваясь на соснах вокруг себя, он пригнулся, отталкивая ветви со своего пути, а потом обошел рухнувшее дерево. Он мог дематериализоваться в место назначения, но мозг закипал в плену его черепной коробки, и Тор сомневался, что сможет сконцентрироваться для этого.

Смерть Селены послужила огромным триггером для его воспоминаний, события, коснувшиеся посторонних, крепко вцепились в его «снежный шар» и встряхнули так сильно, что встревоженные внутренние снежинки отказывались укладываться.

Он находился в учебном центре, когда Селена ушла в Забвение, и ее смерть не была безмолвной. Она сопровождалась ревом души Трэза, звуковым эквивалентом надгробия… хорошо знакомым Тору. Он кричал точно так же, когда ему сообщили о смерти шеллан.

Так что, да, Селена отправилась в Забвение на крыльях агонии своего любимого…

Вытащить себя за шиворот из когнитивной петли – что пытаться выдернуть автомобиль из оврага: требовались огромные усилия, а результат достигался медленно, дюйм за дюймом.

И он шел вперед, по лесу, в зимней ночи, сминая ногами лесной настил, а призраки нашептывали ему вслед.

Гробница – святая святых Братства Черного Кинжала, тайное место, где проводились церемонии посвящения и секретные встречи, где хранились сосуды убитых лессеров. Расположенная глубоко под землей, в созданном природой лабиринте, и по традиции туда не допускались те, кто не прошел церемонии и не мог именоваться Братом.

Правилом пренебрегли, но, по крайней мере, не целиком – сделали исключение для холла, располагавшегося на расстоянии в четверть мили от входа.

Подойдя к замаскированному входу в пещеру, Тор остановился, чувствуя, как в нем поднимается гнев.

Впервые за все время, что он состоял в Братстве, его не пускали внутрь.

Всему виной предатель.

По ту сторону ворот, в половине пути по заставленному сосудами коридору, на каталке лежало тело Кора, его состояние отслеживалось и поддерживалось благодаря медицинскому оборудованию.

Пока ублюдок не очнется, становясь пригодным для допросов, Тору было запрещено входить внутрь.

И его братья по праву не доверяли ему.

Закрыв глаза, Тор вспомнил, как Короля ранили в горло; заново пережил то мгновение, когда жизнь Рофа утекала сквозь рану вместе с красной кровью; воспроизвел сцену, когда ему пришлось спасать жизнь последнему чистокровному вампиру на планете, проделав дыру в его горле и вставив трубку в пищевод.

Кор организовал покушение. Кор приказал одному из своих бойцов всадить в Рофа пулю, устроив с Глимерой заговор по свержению законного правителя… но ублюдок провалил миссию. Роф выжил вопреки всему, и во время первых за историю расы демократических выборов был назначен правителем всех вампиров, заслужив этот статус благодаря единодушному голосованию, а не по праву крови.

Поэтому, да, выкуси и катись к черту, сукин сын.

Сжав кулаки, Тор проигнорировал скрип кожаных перчаток и напряжение в костяшках. Он чувствовал одно – ненависть, пожирающую его, словно смертельная болезнь.

Судьба посчитала нужным забрать у него троих: она украла его шеллан и его ребенка, а потом лишила жизни любимую Трэза. Во вселенной должно соблюдаться равновесие? Прекрасно. Он хотел свести счеты, а это произойдет лишь в том случае, когда он сломает шею Кора и вырвет трепыхающееся сердце из его грудной клетки.

Пришло время уничтожить источник зла, и именно Тор сравняет счет.

Ожиданию пришел конец. Как бы он ни уважал своих братьев, ему надоело прохлаждаться. Сегодня у него была печальная годовщина, и он преподнесет своей скорби особенный подарок.

Что ж, повеселимся.

 

 

Глава 2

 

Низкий хрустальный стакан был таким чистым, без разводов мыла, пыли и грязи, казалось, его корпус был абсолютно прозрачным, как воздух и вода в нем.

Наполовину полон или наполовину пуст? – гадала Избранная Лейла.

Сидя на мягком стуле, между двумя раковинами с золотыми смесителями, перед зеркалом, украшенным золотым теснением, в котором отражалась глубокая ванна, стоявшая позади нее, Лейла не сводила глаз с поверхности жидкости, образующей вогнутый мениск[1], вода еле заметно колыхалась в стакане, словно наиболее напористые молекулы стремились покинуть ограничивающие их узы.

Она уважала эти старания, но с грустью понимала их тщетность. Ей ли не знать, каково это – искать свободы от оков, в которых ты оказалась против своей воли.

На протяжении веков она была водой в стакане, ее «налили» непреднамеренно, лишь по праву рождения, дав ей роль в услужении Деве-Летописеце. Вместе со своими сестрами она выполняла священный долг Избранных в Святилище, почитая Матерь всей расы, записывая события, происходившие в вампирской общине на Земле, в ожидании, когда назначат нового Праймейла, чтобы зачать от него и привести в этот мир больше Избранных и новых Братьев.

Но сейчас все кануло в лету.

Наклонившись к стакану, Лейла еще пристальней всмотрелась в воду. Ее тренировали для роли эроса, а не как летописецу, но она также умела смотреть во всевидящие чаши, наблюдая за историей. В Храме Летописец Избранные денно и нощно регистрировали на бумаге события и составляли генеалогические линии, наблюдая за рождениями и смертями, любовью, бракосочетаниями, войнами и мирными временами, их изящные ручки с помощью перьев излагали на пергаменте все в мельчайших подробностях.

Она же ничего не увидит. На Земле – нет.

А наверху больше некому следить.

Они дождались нового Праймейла. Но вместо того, чтобы возлечь с Избранными и внести вклад в селекционную программу Девы-Летописецы, он сделал беспрецедентный шаг, освободив их. Брат Черного Кинжала Фьюри разбил Целое, разрушил традицию, разорвал оковы, посредством чего Избранные, изолированные с самого рождения, обрели свободу. Не являясь более живым воплощением жестких устоев, они стали личностями, начали познавать себя и свои предпочтения, осторожно ступив в воды реального мира, искать и находить свою судьбу, осью которой являлись они сами, а не служение другому.

И сделав это, Праймейл запустил механизм, приведший к смерти бессмертного.

Дева-Летописеца перестала существовать.

Ее родной сын, Брат Черного Кинжала Вишес, искал ее в Святилище и обнаружил, что она ушла, а ее последние слова были написаны ветром и лишь для его глаз.

Она сказала, что нашла преемника.

Никто не знал, кто стал им.

Отклонившись назад, Лейла окинула взглядом свои белые одежды. Это была не священная форма, что она носила долгие годы. Нет, этот халат был куплен в месте под названием «Поттери Барн»[2], Куин приобрел его на прошлой неделе. Учитывая сильные и морозные ветра, он хотел, чтобы мать его малышей всегда находилась в тепле и уюте.

Рука опустилась на живот, ставший плоским. Она долгие месяцы вынашивала свою дочь Лирик и сына Рэмпэйджа, и сейчас пустота в чреве казалось одновременно странной и, тем не менее, привычной…

Сквозь закрытую дверь до нее донеслись тихие мужские голоса.

Она пришла сюда из спальни, чтобы воспользоваться удобствами.

Она осталась здесь после того, как вымыла руки.

Куин и Блэй по своему обыкновению были с малышами. Держали их. Ворковали с ними.

Каждый вечер ей приходилось наблюдать чужую любовь, не между ними и малышами… любовь двух мужчин. Воистину, между воинами установилась яркая, резонирующая связь, и хотя это были прекрасные чувства, но от их блеска Лейла лишь острее ощущала холодную пустоту своего существования.

Смахнув слезу, Лейла приказала себе взять себя в руки. Она не могла вернуться в спальню с покрасневшими глазами и носом, румянцем на щеках. Сейчас их семье из пятерых человек полагалось купаться в радости и счастье, ведь малыши пережили экстренные роды, она тоже справилась, и им положено чувствовать облегчение от того, что все живы и здоровы.

Самое время жить счастливой жизнью.

Но вместо этого она как печальная вода в невидимом стакане, отчаянно желавшая выбраться наружу.

Но в этот раз она своими руками возвела клетку вокруг себя, генетическая лотерея не виновата в ее бедах.

Определение к слову «измена» согласно словарю – акт предательства кого-то или чего-то…

Послышался тихий стук в дверь.

– Лейла?

Она шмыгнула носом и включила кран.

– Да-да?

– У тебя все хорошо? – спросил Блэй в свойственной ему тихой манере.

– О, ну разумеется. Я решила уделить немного внимания уходу за лицом. Уже выхожу.

Она встала и, склонившись, сполоснула лицо. Потом протерла бумажным полотенцем лоб и подбородок, чтобы покраснение распределилось равномерно по ее коже. Затянув пояс халата, она расправила плечи и направилась к двери, молясь, чтобы ей удалось сохранить маску достаточно долго, чтобы успеть выпроводить их на Последнюю Трапезу.

Но ей дали отсрочку.

Когда она открыла дверь, Куин с Блэем не посмотрели в ее сторону. Они стояли, склонившись над колыбелькой Лирик.

– …глаза Лейлы, – сказал Блэй, протянув руку и позволив малышке ухватиться за его палец. – Определенно ее глаза.

– И волосами она тоже пошла в мамэн. Посмотри на светленький пушок.

Любовь к малышке была осязаемой, она сверкала на их лицах, теплом сочилась в голосах, сковывала, делая их движения осторожными и бережными. Но Лейла сосредоточилась не на этом.

Она не сводила глаз с ладони Куина, поглаживающей спину Блэя. Они оба неосознанно оказывали знаки внимания, проявляя и принимая заботу как ничего не значащие и одновременно самые важные жесты. И, наблюдая за этим со стороны, Лейла снова заморгала от подступающих слез.

Порой за любовью и нежностью также тяжело наблюдать, как и за проявлением жестокости. Порой, когда находишься по другую сторону окна, подглядывая за влюбленными, живущими душа в душу, ты словно смотришь фильм ужасов, хочется отвернуться, забыть обо всем, стереть воспоминание… особенно в те мгновения, когда собираешься отправиться в кровать, чтобы провести долгие одинокие часы в темноте.

От осознания, что она никогда и ни с кем не разделит подобную любовь…

Куин посмотрел на нее.

– Лейла?

Выпрямившись, он улыбнулся, но она не купилась на это. Он скользнул по ней сканирующим взглядом… но дело, наверное, в чем-то другом. Может, в ней просто говорит паранойя?

Она уже давно не вела двойную жизнь. И, тем не менее, благодаря жестокой иронии, которая, казалось, являлась любимым развлечением судьбы, ее совесть обретет покой только ценой ее собственной жизни.

И разве могла она бросить своих малышей?

– …в порядке? Лейла?

Куин, нахмурившись, посмотрел на нее, и она покачала головой, выдавив из себя улыбку.

– О, в полном порядке. – Она предположила, что они справлялись о ее здравии. – Все хорошо, воистину.

Чтобы придать достоверности своей лжи, она подошла к люлькам. Рэмпэйдж или Рэмп, как его называли, сопротивлялся сну, а когда его сестра агукнула, малыш повернул к ней головку и протянул ручку.

Забавно, в столь юном возрасте он словно понимал свою роль и стремился защищать Лирик.

Все дело в крови. Куин был выходцем из аристократии, результатом многих поколений селекционных браков, и невозможно было отрицать влияние его древнего рода, несмотря на его «дефект», коим считались разноцветные глаза, из-за которого в глазах Глимеры и его семьи он стал изгоем. На малыша также повлияла физическая форма отца. Будучи ростом в шесть футов и пять дюймов, у Куина было тело, испещренное мускулами, тренировки и сражения вылепили его, превратив в такое же смертоносное оружие, как пистолет и кинжалы, с которыми он выходил на поле боя. Он был первым воином, принятым в Братство Черного Кинжала на основании своих заслуг, а не по праву рождения, но он доказал, что достоин великой традиции. Куин никого не подвел.

На самом деле, Куин во всех смыслах был красивым мужчиной, но красивым суровой, мужской красотой: черты лица были резкими ввиду практически нулевого процента подкожного жира, а разноцветные глаза обрамляли темные брови. Он недавно постриг свои черные волосы, с боков практически сбритые, на макушке зачесанные назад, поэтому волосы на затылке казались по-особенному густыми. Благодаря пирсингам из темно-серого металла и татуировке аструкс нотрама в форме слезы, которая осталась у него с тех времен, когда он служил защитником Джона Мэтью, он привлекал всеобщее внимание.

Наверное, потому, что окружающие – и люди, и вампиры – беспокоились о том, на что он был способен в гневе.

Блэй, с другой стороны, был полной противоположностью, он отличался располагающей к себе внешностью, в то время как Куина едва ли захочешь встретить в темном переулке.

Блэйлок, сын Рока, обладал рыжими волосами и кожей на тон светлее, чем это было свойственно вампирам. Он был таким же крупным, но, посмотрев на него, в первую очередь видишь его ум и доброе сердце, а не мускулы. Но никто не оспаривал его заслуги на поле боя. Лейла слышала рассказы – разумеется, не от него, ведь Блэй не любил хвалиться, создавать ненужные драмы и привлекать к себе внимание.

Она всем сердцем любила их обоих.

И чувствовала свою вину в пропасти, что пролегла между ними.

– Посмотри, – сказал Куин, кивая на малышку. – У нас тут две звездочки спят без задних ног… ну, точнее полторы.

Когда он улыбнулся, Лейла не поверила ему. Его взгляд не переставал изучать ее лицо, пытаясь выяснить, что именно она скрывала. Лейла отошла, чтобы усложнить ему задачу.

– Они хорошо спят, хвала Деве Лето… э-эм, хвала Богам.

– Ты спустишься с нами на Последнюю Трапезу? – спросил он беззаботно.

Блэй выпрямился.

– Фритц сказал, что приготовил все, что ты любишь.

– Он всегда так добр. – Она подошла к кровати и показательно долго устраивалась на подушках. – На самом деле, я проголодалась ночью и в два часа спустилась на кухню за овсянкой и тостом. Кофе. Апельсиновый сок. Съела завтрак вместо ланча. Знаете, порой хочется отмотать время назад и начал ночь заново.

Жаль, что такое возможно только на словах.

Хотя… будь у нее такой выбор, она бы отказалась от знакомства с Кором?

Да, подумала Лейла. Она бы предпочла никогда не знать о его существовании.

Любовь всей ее жизни, ее «Блэй», ее вторая половинка, душа и сердце… был изменником. И ее чувства к мужчине стали открытой раной, через которую в нее попала бактерия предательства, распространившись по всему телу.

Так она оказалась здесь, в сотворенной своими же руками тюрьме, мучилась от того, что связалась с врагом; сначала из-за шантажа …. позднее потому, что жаждала его общества.

Но разрыв был печальным, Кор сам положил конец их тайным встречам, когда она заставила его признать свои чувства. А потом ситуация из печальной стала откровенно трагичной, когда его пленило Братство.

Сначала она не могла ничего выяснить о его состоянии. Так, чтобы не раскрыть себя… даже признавшись во всем, она бы не смогла спасти его.

И она застряла здесь, стала призраком, которого мучили чувства, опутанная ядовитым плющом вины и сожалений, без всякой надежды на освобождение.

– …правда? В смысле… – Блэй продолжил говорить ей что-то, и пришлось потереть глаза, чтобы сосредоточиться. – …в конце ночи, когда ты здесь, с малышами. Ни в коем случае не хочу сказать, что тебе не нравится проводить время с ними.

Уходите, – она мысленно обратилась к мужчинам. – Прошу вас, уходите, оставьте меня одну.

Дело не в том, что она не хотела, чтобы они общались с малышами, и не то, что бы она питала неприязнь к отцам Лирик и Рэмпа. Ей просто нужно дышать, а это было невозможно, когда кто-то из этих мужчин смотрел на нее таким образом, как они смотрели на нее сейчас.

– Звучит неплохо? – спросил Куин. – Лейла?

– О да, разумеется. – Она не знала, на что согласилась, но не забыла улыбнуться. – Сейчас я просто хочу отдохнуть. Они почти не спали в течение дня.

– Жаль, ты не позволяешь нам помогать. – Блэй нахмурился. – Мы же в соседней спальне.

– Большую часть ночей вы проводите в сражениях. Вам требуется сон.

– Но ты тоже важна.

Лейла перевела взгляд на люльки и вспомнила, как она укачивала малышей на руках, кормила их, отчего ей стало только хуже. Они заслужили мамэн лучше чем она, без сложностей и бремени ее решений, которые изначально не стоило принимать; мамэн, незапятнанную слабостью к мужчине, к которому она не должна была приближаться никогда… и, тем более, любить.

– По сравнению с ними я не стою ровным счетом ничего, – прошептала она резко. – Они – это все.

Блэй подошел к ней и взял за руку, его синий взгляд был полон тепла.

– Нет, ты не менее важна. А у каждой мамэн должно оставаться время для себя.

Зачем? Чтобы купаться в сожалениях? Нет, благодарю.

– Я отдохну от них на том свете. – Осознав, насколько мрачно прозвучал ее ответ, Лейла поспешила исправиться: – К тому же они вырастут очень быстро. Быстрее, чем мы заметим.

Разговор продолжился, но она ничего не слышала из-за крика в голове. Но потом, наконец, ее оставили отдыхать в одиночестве, и пара ушла.

Она была рада наблюдать, как они уходят, и от этого становилось еще грустнее.

Встав с кровати, Лейла снова подошла к люлькам, и на глаза опять набежали слезы. Вытерев щеки, снова и снова, она достала платок из потайного кармана и высморкалась. Малыши крепко спали, веки были закрыты, они устроились лицом друг к другу, будто во сне общались с помощью телепатии. Идеальные ручки и ножки, круглые животики, завернутые во фланелевые пеленки… они были прекрасны, веселились и улыбались в часы бодрствования, а спали умиротворенные, словно ангелочки. Рэмпэйдж набирал вес быстрее, чем Лирик, но она, казалось, была крепче, чем он, меньше суетилась и баловалась, когда ее пеленали или купали, и взгляд был более сфокусированным.

Когда слезы закапали на ковер у ее ног, Лейла не знала, сколько еще продержится.

Прежде, чем она успела осознать свои действия, она подошла к внутреннему телефону и набрала четырехзначный номер.

Спустя минуту, по ее вызову пришла доджен, и Лейла надела на лицо привычную маску, улыбаясь прислуге с легкостью, которую на самом деле не чувствовала.

– Благодарю тебя за заботу о моих драгоценных детях, – сказала она на Древнем Языке.

Няня ответила ей добрым словом и радостью во взгляде, и Лейла смогла вытерпеть всего пару секунд подобного общения. Потом она выскользнула из комнаты и быстро пересекла коридор со статуями. Добравшись до дверей в конце коридора, она распахнула их и вошла в крыло для прислуги.

Как и во всех роскошных особняках подобного размера, особняк Братства требовал огромное количество обслуживающего персонала, и комнаты додженов занимали несколько коридоров, единое целое подразделялось на группы в зависимости от возраста, половой принадлежности и исполняемых обязанностей. Оказавшись в лабиринте переходов, Лейла руководствовалась одним критерием в выборе своей цели – найти пустую незанятую комнату… и она нашла спальню в трех дверях после очередного поворота. Войдя в пустое, простое помещение, она подошла к окну, приоткрыла его и закрыла глаза. Сердце билось в груди, голова кружилась, но когда она вдохнула свежего, холодного воздуха…

… она унеслась через открытую щель, растворяясь в ночи, ее молекулы уносились прочь от особняка Братства.

Как всегда, эта свобода была временной.

Но в отчаянии она заменяла ей кислород.

 

 

Глава 3

 

Куин разбирался в мужчинах. И не потому, что был воином, а его супругом был мужчина.

Да, конечно, до того, как он остепенился с Блэем, он предпочитал трахать человеческих женщин и вампирш. Но, с другой стороны, его сексуальная планка была настолько занижена, что порой подошла бы водопроводная труба или пылесос.

Но никаких овец. #стандарты.

Но он не мог сказать, что женский пол серьезно привлекал его или сильно интересовал. Они в этом не виноваты, и нельзя сказать, что он относился к женщинам с тем же неуважением, с каким смотрел на все живое. Просто он не по женщинам, вот и все.

Но в ночь, подобную этой, он жалел о том, что ему не хватало опыта. Тот факт, что он в свое время вдоволь натрахался с противоположным полом, не означал, что ему хватало знаний для решения текущей проблемы.

Когда они с Блэем спустились по главной лестнице, он остановился, посмотрев на своего супруга. Из арочного проема в бильярдную доносились низкие мужские голоса, музыка и звон хрустальных бокалов, и, значит, турнир по бильярду в Братстве был в самом разгаре.

Куин попытался непринужденно улыбнуться:

– Слушай, встретимся на месте? Я должен переговорить с Доком Джейн по поводу плеча, буду минут через десять. Сильно не задержусь.

– Ладно. Могу пойти с тобой?

Куин на мгновение завис, просто смотря на своего мужчину. Блэйлок, сын Рока, был его полной противоположностью: без изъянов, с Микеланджеловской фигурой, невероятным лицом и рыжими волосами, густыми и блестящими, как конский хвост; он был умен, а также отличался хладнокровием – именно в этом заключалось их принципиальное различие; и он был твердым и надежным как гранитная гора, непоколебимым.

Во всех смыслах по сравнению с Блэем, Куина можно назвать пластмассовым ведром на фоне фарфоровой чаши, он с трещинами, а Блэй – в первозданной целостности.

Но по неведомой причине Блэй выбрал именно его. Вопреки всему, отреченный сын с дурной кровью из Семьи Основателей, кобель с разноцветными глазами, неустойчивый, нелюдимый, рычащий на всех бездомный пес… каким-то образом прибился к Прекрасному Принцу, и, черт, одного этого было достаточно, чтобы уверовать в Бога.

Блэй – причина, по которой он дышит, дом, которого у него никогда не было, солнечный свет, согревавший его землю.

– Куин? – радужный синий взгляд нахмурился. – Ты в порядке?

– Прости. – Он подался вперед и прижался губами к яремной вене своего мужчины. – Отвлекся. На тебя, так всегда бывает.

Куин отстранился и увидел, что Блэй покраснел… и возбудился. Его выдал предательский запах, который сложно скрыть.

Но сначала Куин должен был разобраться с одной проблемой.

– Передай братьям, что я скоро. – Куин кивнул в сторону бильярдной. – И я надеру всем зад.

– Как всегда. Даже Бутч не устоит.

Слова были сказаны тихим голосом и сопровождались восхищением во взгляде, от которого Куин снова изумился своему счастью.

Повинуясь инстинкту, Куин снова приблизился к нему и прошептал на ухо:

– Советую на Последней Трапезе набрать еды с собой. Весь день ты будешь занят, гарантирую.

Быстро пройдясь языком по шее, которую он планировал основательно ласкать позднее, Куин ушел, пока у него были силы уйти.

Обойдя основание лестницы, он прошел через потайную дверь и спустился в туннель, соединявший разные части комплекса. Подземный учебный центр Братства располагался примерно в четверти мили[3] от особняка, и туннель соединял два строения, представляя собой широкое бетонное пространство, освещенное потолочными флуоресцентными лампами.

И пока он шел, его сопровождало эхо шагов, словно ботинки аплодировали ему, поддерживая его решение.

Но он не был так уверен в их правоте. Он понятия не имел, что он здесь делает.

Куин ввел цифровой код, после чего беззвучно открылась дверь через шкаф с канцтоварами, а потом он прошел мимо полок с линованными блокнотами, принтерной бумагой, ручками и прочими товарами от «Стэплс»[4]. Офис по ту сторону шкафа был стандартным, компьютер-стол-да-кресло, а также старомодные шкафы с папками… он почти ничего не заметил на пути к стеклянной двери, через которую вышел в коридор. Быстрыми, нетерпеливыми шагами он миновал всевозможные учебные помещения, от полноразмерного спортзала и качалки, оборудованной по стандартам Дуэйна Джонсона[5], до раздевалок и первой учебной аудитории.

В медицинском отсеке учебного центра было ряд комнат для приема пациентов, операционная и несколько палат. Док Джейн, шеллан Ви, и Доктор Манелло, супруг Пэйн, лечили всевозможные боевые ранения, а также бытовые травмы, и даже справились с ведением беременности и родами – Рофа-младшего, Наллы, Лирик и Рэмпэйджа.

Он постучал в первую попавшуюся дверь, и его не заставили долго ждать.

– Войдите! – послышался голос Дока Джейн из-за панели.

Добрый доктор в хирургической форме и «Кроксах»[6] сидела за компьютером в дальнем конце хорошо оборудованного медицинского помещения, ее пальцы порхали по клавиатуре, пока она обновляла информацию в чьей-то карточке, женщина низко склонила голову, ее короткие светлые волосы торчали так, будто она не раз и не два пропустила их сквозь пальцы.

– Секунду… – Она шлепнула по клавише «ВВОД» и повернулась в кресле. – О, привет молодому папе. Как вы?

– Ну, купаемся в любви и все такое.

– Твои детки невероятные. А ведь я даже не люблю детей.

У нее была легкая и беззаботная улыбка, но глаза цвета зелени были бритвенно-острыми.

– Спасибо, они отлично справляются.

Ииииии, повисло молчание. Разговор не клеился, и Куин, не в силах устоять на месте, прошелся по комнате, осматривая блестящее стерильное оборудование в шкафчиках из нержавеющей стали, изучая пустой стол под операционной лампой, даже подтянул штаны.

Док Джейн спокойно и без слов сидела на своем стульчике, позволяя ему собрать мысли в кучу. А когда зазвонил телефон, то она даже не посмотрела, кто звонил, и включилась голосовая почта.

– Наверное, я ошибаюсь, – сказал Куин в конечном итоге. – Да и что я вообще в этом соображаю?

Док Джейн улыбнулась.

– Лично я считаю тебя умным парнем.

– Нет, не в таких вещах. – Прокашлявшись, он велел себе продолжить… и хотя Док Джейн, казалось, никуда не торопилась, он бесил сам себя. – Слушай… я люблю Лейлу.

– Конечно, любишь.

– Я желаю для нее только самого лучшего. Она – мать моих детей. В смысле, если не считать Блэя, то она – мой партнер именно из-за детей.

– Разумеется.

Скрестив руки на груди, Куин остановился и посмотрел на врача.

– Не берусь утверждать, что разбираюсь в женской психологии, настроении и тому подобном. Но… Лейла часто плачет. Она, конечно, пытается скрыть это от нас с Блэем, но… каждый раз, как мы приходим к ней, я обнаруживаю горы скомканных «клинексов» в мусорной корзине, ее глаза блестят, и щеки раскрасневшиеся. Она улыбается, но всегда поверхностно. А ее взгляд… охрененно трагичный. И… я не знаю, что делать, но это все не нормально.

Док Джейн кивнула.

– Как она ведет себя с детьми?

– Отлично, судя по тому, что я вижу. Она посвящает малышам всю себя, и они становятся крепче. Более того, если я и вижу подобие счастья на ее лице, то лишь тогда, когда она держит их. – Он прокашлялся. – Поэтому я все думаю… и спрашиваю сейчас… ну, беременные женщины, когда они не беременны, они могут, ну…

Господи, да он соберет все награды за талант к изложению своих мыслей. А профессиональные термины, которыми он оперировал? Еще немного, и ему впору получать степень доктора медицины, как у Джейн.

М-да.

Но, по крайней мере, Джейн поняла, что поезд его разговора сошел с рельсов:

– Ты говоришь о послеродовой депрессии? – Когда Куин кивнул, она продолжила: – И не скажу, что это несвойственно вампирам, депрессия подрывает жизненные силы. Я уже обсуждала это с Хэйверсом, и рада, что ты поднял этот вопрос. Порой новоиспеченная мама даже не понимает, что это может стать настоящей проблемой.

– Это можно как-то определить… ну, сделать тест или… не знаю.

– Есть несколько вариантов для оценки происходящего, но больше всего скажет ее поведение. Я точно могу поговорить с ней и взять кровь на гормоны. И да, у нас много возможностей для ее лечения и поддержки.

– Я не хочу, чтобы Лейла считала, что я делаю что-то за ее спиной.

– Я тебя понимаю. И, хм, я в любом случае собиралась подняться к ней, осмотреть её и малышей. Могу поставить вопрос с точки зрения планового осмотра. Необязательно упоминать тебя в разговоре.

– Ты – лучшая.

Решив вопрос, Куин подумал, что самое время вернуться к своему мужчине и турниру в бильярд. Но он не сдвинулся с места. Не смог понять, почему.

– Это не твоя вина, – сказала Док Джейн.

– Я сделал ей детей. Что, если моя… – Так, она, конечно, врач, но он не хотел употреблять слово «сперма» в ее присутствии. И какой же это бред. – Что, если мои гены стали причиной…

В этот момент широко распахнулась дверь, и показалась голова Мэнни:

– Эй, ты готова… о, прости.

– Мы почти закончили. – Док Джейн улыбнулась. – И ты нас не видел.

– Понял. – Мэнни постучал по дверному косяку. – Если понадобится моя помощь, дай знать.

А потом парень испарился, будто его вообще не было.

Док Джейн встала и подошла к нему. Она была ниже Куина и сложена не как трехсотфунтовый мужчина[7]. Но она словно возвышалась над ним, авторитет в ее голосе и взгляде – именно то, что смогло успокоить его иррациональное Я.

Она положила руку на его предплечье и уверенно посмотрела в глаза.

– Это не твоя вина. Порой для некоторых беременностей это естественный ход вещей.

– Это я сделал ей детей.

– Да, но если ее гормональный фон изменился после родов, то виноватых нет. К т



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2017-08-27 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: