Архипелаг дает метастазы 28 глава




Фатализм распространяется у них не только на личную судьбу, но и на общий ход вещей. Им никак не может придти в голову, что общий ход событий можно было бы изменить. У них такое представление, что Архипелаг существовал вечно и раньше на нем было еще хуже.

Но пожалуй самый интересный психологический поворот здесь тот, что зэки воспринимают свое устойчивое равнодушное состояние в их неприхотливых убогих условиях - как победу жизнелюбия. Достаточно череде несчастий хоть несколько разредеть, ударам судьбы несколько ослабнуть - и зэк уже выражает удовлетворение жизнью и гордится своим поведением в ней. Может быть читатель больше поверит в эту парадоксальную черту, если мы процитируем Чехова. В его рассказе "В ссылке" перевозчик Семен Толковый выражает это чувство так:

"Я... довел себя до такой точки, что могу голый на земле спать и траву жрать. И дай Бог всякому такой жизни. (Курсив наш). Ничего мне не надо и никого не боюсь, и так себя понимаю, что богаче и вольнее меня человека нет".

Эти поразительные слова так и стоят у нас в ушах: мы слышали их не раз от зэков Архипелага (и только удивляемся, где их мог подцепить А. П. Чехов?). И дай Бог всякому такой жизни! - как вам это понравится?

 

***

 

До сих пор мы говорили о положительных сторонах народного характера. Но нельзя закрывать глаз и на его отрицательные стороны, на некоторые трогательные народные слабости, которые стоят как бы в исключении и противоречии с предыдущим.

Чем бестрепетнее, чем суровее неверие этого казалось бы атеистического народа (совершенно высмеивающего, например, евангельский тезис "не судите, да не судимы будете", они считают, что судимость от этого не зависит), - тем лихорадочнее настигают его припадки безоглядной легковерности. Можно так различить: на том коротком кругозоре, где зэк хорошо видит, - он ни во что не верит. Но лишенный зрения абстрактного, лишенный исторического расчета, он с дикарскою наивностью отдается вере в любой дальний слух, в туземные чудеса.

Давний пример туземного легковерия - это надежды, связанные с приездом Горького на Соловки. Но нет надобности так далеко забираться. Есть почти постоянная и почти всеобщая религия на Архипелаге: это вера в так называемую амнистию. Трудно объяснить, что это такое. Это - не имя женского божества, как мог бы подумать читатель. Это - нечто сходное со Вторым Пришествием у христианских народов, это наступление такого ослепительного сияния, при котором мгновенно растопятся льды Архипелага, и даже расплавятся сами острова, а все туземцы на теплых волнах понесутся в солнечные края, где они тотчас же найдут близких приятных им людей. Пожалуй, это несколько трансформированная вера в Царство Божие на земле. Вера эта, никогда не подтвержденная ни единым реальным чудом, однако очень живуча и упорна. И как другие народы связывают свои важные обряды с зимним и летним солнцеворотом, так и зэки мистически ожидают (всегда безуспешно) первых чисел ноября и мая. Подует ли на Архипелаг южный ветер, тотчас шепчут с уха на ухо: "наверно, будет амнистия! уже начинается!" Установятся ли жестокие северные ветры - зэки согревают дыханием окоченевшие пальцы, трут уши, отаптываются и подбодряют друг друга: "Значит, будет Амнистия. А иначе замерзнем все на...! (тут - непереводимое выражение). Очевидно - теперь будет".

Вред всякой религии давно доказан - и тут тоже мы его видим. Эти верования в Амнистию очень расслабляют туземцев, они приводят их в несвойственное состояние мечтательности, и бывают такие эпидемические периоды, когда из рук зэков буквально вываливается необходимая срочная казенная работа - практически такое же действие, как и от противоположных мрачных слухов об "этапах". Для повседневного же строительства всего выгоднее, чтобы туземцы не испытывали никаких отклонений чувств.

И еще есть у зэков некая национальная слабость, которая непонятным образом удерживается в них вопреки всему строю их жизни - это тайная жажда справедливости.

Это странное чувство наблюдал и Чехов на острове совсем впрочем не нашего Архипелага: "Каторжник, как бы глубоко ни был он испорчен и несправедлив, любит больше всего справедливость, и если ее нет в людях, поставленных выше него, то он из года в год впадает в озлобление, в крайнее неверие".

Хотя наблюдения Чехова ни с какой стороны не относятся к нашему случаю, однако они поражают нас своей верностью.

Начиная с попадания зэков на Архипелаг, каждый день и час их здешней жизни есть сплошная несправедливость, и сами они в этой обстановке совершают одни несправедливости - и, казалось бы, давно пора им к этому привыкнуть и принять несправедливость как всеобщую норму жизни. Но нет! Каждая несправедливость от старших в племени и от племенных опекунов продолжает их ранить и ранить так же, как и в первый день. (А несправедливость, исходящая снизу вверх, вызывает их бурный одобрительный смех.) И в фольклоре своем они создают легенды уже даже не о справедливости, а - утрируя чувство это - о неоправданном великодушии. (Так, в частности, и был создан и десятилетия держался на Архипелаге миф о великодушии с Ф. Каплан - будто бы она не была расстреляна, будто пожизненно сидит в разных тюрьмах, и находились даже многие свидетели, кто был с нею на этапах или получал от нее книги из бутырской библиотеки. Недавно комендант Кремля товарищ Мальков официально эти слухи опроверг и рассказал, как он расстрелял Каплан тогда же. Да и Демьян Бедный присутствовал при этом расстреле. Да отсутствие ее свидетельницей на процессе эсеров 1922 г. могло бы убедить зэков! - так они того процесса вообще не помнят. Мы предполагаем, что слух о пожизненном заключении Ф. Каплан потянулся от пожизненного заключения Берты Гандаль. Эта ничего не подозревающая женщина приехала из Риги в Москву как раз в дни покушения, когда братья Гандаль (ожидавшие Каплан в автомашине) были расстреляны. За то и получила Берта пожизненное.>Спрашивается, зачем понадобился туземцам этот вздорный миф? Только как крайний случай непомерного великодушия, в которое им хочется верить. Они тогда могут мысленно обратить его к себе.)

Еще известны случаи, когда зэк полюбил на Архипелаге труд (А. С. Братчиков: "горжусь тем, что сделали мои руки") или по крайней мере не разлюбил его (зэки немецкого происхождения), но эти случаи столь исключительны, что мы не станем их выдвигать как общенародную, даже и причудливую черту.

Пусть не покажется противоречием уже названной туземной черте скрытности - другая туземная черта: любовь рассказывать о прошлом. У всех остальных народов это - стариковская привычка, а люди среднего возраста как раз не любят и даже опасаются рассказывать о прошлом (особенно - женщины, особенно - заполняющие анкеты, да и вообще все). Зэки же в этом отношении ведут себя как нация сплошных стариков. (В другом отношении - имея воспитателей, напротив содержатся как нация сплошных детей.) Слова из них не выдавишь по поводу сегодняшних мелких бытовых секретов (где котелок нагреть, у кого махорку выменять), но о прошлом расскажут тебе без утайки, нараспашку все: и как жил до Архипелага, и с кем жил, и как сюда попал. (Часами они слушают, кто как "попал", и им эти однообразные истории не прискучивают нисколько. И чем случайнее, поверхностней, короче встреча двух зэков (одну ночь рядом полежали на так называемой "пересылке") - тем развернутей и подробней они спешат друг другу все рассказать о себе.

Тут интересно сравнить с наблюдением Достоевского. Он отмечает, что каждый вынашивал и отмучивал в себе историю своего попадания в "Мертвый дом" - и говорить об этом было у них совсем не принято. Нам это понятно: потому что в "Мертвый дом" попадали за преступление, и вспоминать о нем каторжникам было тяжело.

На Архипелаг же зэк попадает необъяснимым ходом рока или злым стечением мстительных обстоятельств - но в девяти случаях из десяти он не чувствует за собой никакого "преступления" - и поэтому нет на Архипелаге рассказов более интересных и вызывающих более живое сочувствие аудитории чем - "как попал".

Обильные рассказы зэков о прошлом, которыми наполняются все вечера в их бараках, имеют еще и другую цель и другой смысл. Насколько неустойчиво настоящее и будущее зэка - настолько незыблемо его прошедшее. Про шедшего уже никто не может отнять у зэка, да и каждый был в прошлой жизни нечто большее, чем сейчас (ибо нельзя быть ниже, чем зэк; даже пьяного бродягу вне Архипелага называют товарищем). Поэтому в воспоминаниях самолюбие зэка берет назад те высоты, с которых его свергла жизнь. А ведь самолюбие и у старого глухого жестянщика и у мальчишки-подсобника маляра ничуть не меньше, чем у прославленного столичного режиссера, это надо иметь в виду.>Воспоминания еще обязательно приукрашиваются, в них вставляются выдуманные (но весьма правдоподобно) эпизоды - и зэк-рассказчик (да и слушатели) чувствуют живительный возврат веры в себя.

Есть и другая форма укрепления этой веры в себя - многочисленные фольклорные рассказы о ловкости и удачливости народа зэков. Это - довольно грубые рассказы, напоминающие солдатские легенды николаевских времен (когда солдата брали на двадцать пять лет). Вам расскажут и как один зэк пошел к начальнику дрова колоть для кухни - начальникова дочка сама прибежала к нему в сарай. И как хитрый дневальный сделал лаз под барак и подставлял там котелок под слив, проделанный в полу посылочной комнаты. (В посылках извне иногда приходит водка, но на Архипелаге - сухой закон, и ее по акту должны тут же выливать на землю (впрочем никогда не выливали) - так вот дневальный собирал в котелок и всегда пьян был.)

Вообще зэки ценят и любят юмор - и это больше всего свидетельствует о здоровой основе психики тех туземцев, которые сумели не умереть в первый год. Они исходят из того, что слезами не оправдаться, а смехом не задолжать. Юмор - их постоянный союзник, без которого, пожалуй, жизнь на Архипелаге была бы совершенно невозможна. Они и ругань-то ценят именно по юмору: которая смешней, вот та их особенно и убеждает. Хоть небольшой толикою юмора, но сдабривается всякий их ответ на вопрос, всякое их суждение об окружающем, Спросишь зэка, сколько он уже пробыл на Архипелаге - он не скажет вам "пять лет", а:

- Да пять январей просидел.

(Свое пребывание на Архипелаге они почему-то называют сиденьем, хотя сидеть-то им приходится меньше всего.)

- "Трудно?" - спросишь. Ответит, зубоскаля:

- Трудно только первые десять лет.

Посочувствуешь, что жить ему приходится в таком тяжелом климате, ответит:

- Климат плохой, но общество хорошее.

Или вот говорят о ком-то уехавшем с Архипелага:

- Дали три, отсидел пять, выпустили досрочно.

А когда стали приезжать на Архипелаг с путевками на четверть столетия:

- Теперь двадцать пять лет жизни обеспечено!

Вообще же об Архипелаге они судят так:

- Кто не был - тот побудет, кто был - тот не забудет.

(Здесь - неправомерное обобщение: мы-то с вами, читатель, вовсе не собираемся там быть, правда?) Где бы когда бы ни услышали туземцы чью-либо просьбу чего-нибудь добавить (хоть кипятку в кружку), - все хором тотчас же кричат:

- Прокурор добавит!

(Вообще к прокурорам у зэков непонятное ожесточение, оно часто прорывается. Вот например по Архипелагу очень распространено такое несправедливое выражение:

- Прокурор - топор.

Кроме точной рифмы мы не видим тут никакого смысла. Мы с огорчением должны отметить здесь один из случаев разрыва ассоциативных и причинных связей, которые снижают мышление зэков ниже среднего общечеловеческого уровня. Об этом чуть дальше.)

Вот еще образцы из милых беззлобных шуток:

- Спит-спит, а отдохнуть некогда.

- Воды не пьешь - от чего сила будет?

О ненавистной работе к концу рабочего дня (когда уже томятся и ждут съема) обязательно шутят:

- Эх, только работа пошла да день мал!

Утром же вместо того, чтобы приняться за эту работу, ходят от места к месту и говорят:

- Скорей бы вечер, да завтра (!) на работу!

А вот где видим мы перерывы в их логическом мышлении. Известное выражение туземцев:

- Мы этого лесу не сажали и валить его не будем.

Но если так рассуждать - леспромхозы тоже лесу не сажали, однако сводят его весьма успешно! Так что здесь - типичная детскость туземного мышления, своеобразный дадаизм.

Или вот еще (со времени Беломорканала):

- Пусть медведь работает!

Ну как, серьезно говоря, можно представить себе медведя, прокладывающего великий канал? Вопрос о медвежьей работе был достаточно освещен еще в трудах И. А. Крылова. Если была бы малейшая возможность запрячь медведей в целенаправленную работу - не сомневайтесь, что это было бы сделано в новейшие десятилетия, и были бы целые медвежьи бригады и медвежьи лагпункты.

Правда, у туземцев есть еще параллельное высказывание о медведях - очень несправедливое, но въевшееся:

- Начальник - медведь.

Мы даже не можем понять - какая ассоциация могла породить такое выражение? Мы не хотели бы думать о туземцах так дурно, чтобы эти два выражения сопоставить и отсюда что-то заключить.

 

***

 

Переходя к вопросу о языке зэков, мы находимся в большом затруднении. Не говоря о том, что всякое исследование о новооткрытом языке есть всегда отдельная книга и особый научный курс, в нашем случае есть еще специфические трудности.

Одна из них - аггломератное соединение языка с руганью, на которое мы уже ссылались. Разделить этого не смог бы никто (потому что нельзя делить живое!) Только недавно некая Сталевская из села Долгодеревенского Челябинской области нашла путь: "Почему не боролись за чистоту языка? Почему организованно не обратились к воспитателю за помощью?" Эта замечательная идея нам просто в голову не пришла, когда мы были на Архипелаге, мы б ее зэкам подсказали.> но и помещать все как есть, на научные страницы, мешает нам забота о нашей молодежи.

Другая трудность - необходимость разграничить собственно язык народа зэков от языка племени каннибалов (иначе называемых "блатными" или "урками"), рассеянного среди них. Язык племени каннибалов есть совершенно отдельная ветвь филологического древа, не имеющая себе ни подобных, ни родственных. Этот предмет достоин отдельного исследования, а нас здесь только запутала бы непонятная каннибальская лексика (вроде: ксива - документ, марочка - носовой платок, угол - чемодан, луковица - часы, прохоря - сапоги). Но трудность в том, что другие лексические элементы каннибальского языка, напротив усваиваются языком зэков и образно его обогащают:

свистеть; темнить; раскидывать чернуху; кантоваться; лукаться; филонить; мантулить; цвет; полуцвет; духовой; кондей; шмон; костыль; фитиль; шестерка; сосаловка; отрицаловка; с понтом; гумозница; шалашовка; бациллы; хилять под блатного; заблатниться; и другие, и другие.

Многим из этих слов нельзя отказать в меткости, образности, даже общепонятности. Венцом их является окрик на цирлах! Его можно перевести на русский язык только сложно-описательно. Бежать или подавать что-нибудь на цирлах значит: и на цыпочках, и стремительно, и с душевным усердием - и все это одновременно.

Нам просто кажется, что и современному русскому языку этого выражения очень не хватает! - особенно потому, что в жизни часто встречается подобное действие.

Но это попечение - уже излишнее. Автор этих строк, закончив свою длительную научную поездку на Архипелаг, очень беспокоился, сумеет ли вернуться к преподаванию в этнографическом институте, - то есть, не только в смысле отдела кадров, но: не отстал ли он от современного русского языка и хорошо ли будут его понимать студенты. И вдруг с недоумением и радостью он услышал от первокурсников те самые выражения, к которым привыкло его ухо на Архипелаге и которых так до сих пор не хватало русскому языку: "с ходу", "всю дорогу", "по новой", "раскурочить", "заначить", "фраер", "дурак и уши холодные", "она с парнями шьется" и еще многие, многие!

Это означает большую энергию языка зэков, помогающую ему необъяснимо просачиваться в нашу страну и прежде всего в язык молодежи. Это подает надежду, что в будущем процесс пойдет еще решительней и все перечисленные выше слова тоже вольются в русский язык, а может быть даже и составят его украшение.

Но тем трудней становится задача исследователя: разделить теперь язык русский и язык зэческий!

И, наконец, добросовестность мешает нам обойти и четвертую трудность: первичное, какое-то доисторическое влияние самого русского языка на язык зэков и даже на язык каннибалов (сейчас такого влияния уже не наблюдается). Чем иначе можно объяснить, что мы находим у Даля такие аналоги специфически-островных выражений:

жить законом (костромское) - в смысле жить с женой (на Архипелаге: жить с ней в законе);

выначить (офенское) - выудить из кармана. (на островах сменили приставку - заначить);

подходить - значит: беднеть, истощаться. (сравни "доходить")

или пословица у Даля

"щи - добрые люди" - и целая цепь островных выражений: мороз-человек (если не крепкий), костер-человек и т. д.

И "мышей не ловит" - мы тоже находим у Даля. Пословицы русского народа. М., 1957, стр. 357>А "сука" означало "шпиона" уже при П. Ф. Якубовиче.

А еще превосходное выражение туземцев упираться рогами (обо всякой упорно выполняемой работе и вообще обо всяком упорстве, настаивании на своем), сбить рога, сшибить рога - восстанавливают для современности именно древний русский и славянский смысл слова "рога" (кичливость, высокомерие, надменность) вопреки пришлому, переводному с французского "наставить рога" (как измена жены), которое в простом народе совершенно не привилось, да и интеллигенцией уже было бы забыто, не будь связано с пушкинской дуэлью.

Все эти бесчисленные трудности вынуждают нас пока отложить языковую часть исследования.

 

***

 

В заключение несколько личных строк. Автора этой статьи во время его расспросов зэки вначале чуждались: они полагали, что эти расспросы ведутся для кума (душевно близкий им попечитель, к которому они, однако, как ко всем своим попечителям, неблагодарны и несправедливы). Убедясь, что это не так, к тому ж из разу в раз угощаемые махоркою (дорогих сортов они не курят), они стали относиться к исследователю весьма добродушно, открывая неиспорченность своего нутра. Они даже очень мило стали звать исследователя в одних местах Укроп Помидорович, в других - Фан Фаныч. Надо сказать, что на Архипелаге отчества вообще не употребляются, и поэтому такое почтительное обращение носит оттенок юмористический. Одновременно в этом выразилась недоступность для их интеллекта смысла данной работы.

Автор же полагает, что настоящее исследование удалось, гипотеза вполне доказана, открыта в середине XX века совершенно новая никому не известная нация, этническим объемом во много миллионов человек.

Глава 20

Псовая служба

 

Не в нарочитое хлесткое оскорбление названа так глава, но обязаны мы и придерживаться лагерной традиции. Рассудить, так сами они этот жребий выбрали: служба их - та же, что у охранных собак, и служба их связана с собаками. И есть даже особый устав по службе с собаками, и целые офицерские комиссии следят за работой отдельной собаки, вырабатывают у нее хорошую злобность. И если содержание одного щенка в год обходится народу в 11 тысяч дохрущевских рублей (овчарок кормят питательней, чем заключенных) <Все о собаках из повести Меттера "Мурат". ("Новый мир", 1960. No. 6.)> содержание каждого офицера - не паче ли?

А еще на протяжении всей этой книги испытываем мы затруднение: как вообще их называть? "Начальство, начальники" - слишком общо, относится и к воле, ко всей жизни страны, да и затерто уж очень. "Хозяева" - тоже. "Лагерные распорядители"? - обходное выражение, показывающее нашу немощь. Называть их прямо по лагерной традиции? - как будто грубо, ругательно. Вполне в духе языка было бы слово лагерщики: оно так же отличается от "лагерника", как "тюремщик" от "тюремника" и выражает точный единственный смысл: те, кто лагерями заведуют и управляют. Так испросив у строгих читателей прощения за новое слово (оно не новое совсем, раз в языке оставлена для него пустая клетка), мы его от времени ко времени будем употреблять.

Так вот о ком эта глава: о лагерщиках (и тюремщиках сюда же). Можно бы с генералов начать, и славно бы это было - но нет у нас материала. Невозможно было нам, червям и рабам, узнать о них и увидеть их близко. А когда видели, то ударяло нам в глаза сияние золота, и не могли мы разглядеть ничего.

Так ничего мы не знаем о сменявших друг друга начальниках ГУЛага - этих царях Архипелага. А уж попадется фото Бермана или словечко Апетера - мы их тут же подхватываем. Знаем вот "гаранинские расстрелы" - а о самом Гаранине не знаем. Только знаем, что было ненасытно ему одни подписи ставить; он, по лагерю идя, и сам из маузера стрелять не брезговал, чья морда ему не выходила. Пишем вот о Кашкетине - а в глаза того Кашкетина не видели (и слава Богу!). О Френкеле подсобрался материальчик, а о Завенягине - нет. Его, покойника, с ежевско-бериевской компанией не захоронили, о нем смакуют газетчики: "легендарный строитель Норильска"! Да уж не сам ли он и камни клал? Сообразя однако, что сверху любил его Берия, а снизу очень о нем хорошо отзывался эмведешник Зиновьев, полагаем, что зверь был отменный. А иначе б ему Норильска и не построили. - Вот об Антонове, начальнике Енисейского лагеря, спасибо написал нам инженер Побожий. <Новый мир", 1964, No. 8.>у картинку мы всем советовали бы прочесть: разгрузку лихтеров на реке Таз. В глуби тундры, куда дорога еще не пришла (да и придет ли?), тянут египетские муравьи паровозы на снег, а наверху на горке стоит Антонов, обозревает и срок дает на разгрузку. Он по воздуху прилетел, по воздуху сейчас улетит, свита пляшет перед ним, куда твой Наполеон, а личный повар тут же на раскладном столике, среди полярной мерзлоты, подает ему свежие помидоры и огурчики. И ни с кем, сукин сын, не делится, все сует себе в утробу.

В этой главе подлежат нашему обзору от полковника и ниже. Потолкуем маленько об офицерах, там перейдем к сержантам, скользнем по стрелковой охране - да и того будет с нас. Кто заметил больше - пусть больше напишет.

В том наша ограниченность: когда сидишь в тюрьме или лагере - характер тюремщиков интересует тебя лишь для того, как избежать их угроз и использовать их слабости. В остальном совсем тебе не хочется ими интересоваться, они твоего внимания недостойны. Страдаешь ты сам, страдают вокруг тебя несправедливо посаженные, и по сравнению с этим снопом страданий, на который не хватает твоих разведенных рук - что тебе эти тупые люди на должности псов? их мелкие интересы? их ничтожные склонности? их служебные успехи и неуспехи?

А теперь с опозданием спохватываешься, что всматривался в них мало.

Уж не спрашивая о даровании - может ли пойти в тюремно-лагерный надзор человек, способный хоть к какой-нибудь полезной деятельности? - зададим вопрос: вообще может ли лагерщик быть хорошим человеком? Какую систему морального отбора устраивает им жизнь? Первый отбор - при зачислении в войска МВД, в училища МВД или на курсы. Всякий человек, у кого хоть отблеск был духовного воспитания, у кого есть хоть какая-то совестливая оглядка, различение злого и доброго - будет инстинктивно, всеми мерами отбиваться, чтобы только не попасть в этот мрачный легион. Но, допустим, отбиться не удалось. Наступает второй отбор: во время обучения и первой службы само начальство приглядывается и отчисляет всех тех, кто проявит вместо воли и твердости (жестокости и бессердечия) - расхлябанность (доброту). И потом многолетний третий отбор: все, кто не представляли себе, куда и на что идут, теперь разобрались и ужаснулись. Быть постоянно орудием насилия, постоянным участником зла! - ведь это не каждому дается и не сразу. Ведь топчешь чужие судьбы, а внутри что-то натягивается, лопается - и дальше уже так жить нельзя! И с большим опозданием, но люди все равно начинают вырываться, сказываются больными, достают справки, уходят на меньшую зарплату, снимают погоны - но только бы уйти, уйти, уйти!

А остальные, значит, втянулись? А остальные, значит, привыкли, и уже их судьба кажется им нормальной. И уж конечно полезной. И даже почетной. А кому-то и втягиваться было не надо: они с самого начала такие.

Благодаря этому отбору можно заключить, что процент бессердечных и жестоких среди лагерщиков значительно выше, чем в произвольной группе населения. И чем дольше, чем непрерывнее и отметнее человек служит в Органах - тем с большей вероятностью он - злодей.

Мы не упускаем из виду возвышенных слов Дзержинского: "Кто из вас очерствел, чье сердце не может чутко и внимательно относиться к терпящим заключение - уходите из этого учреждения!" Однако мы не можем никак соотнести их с действительностью. Кому это говорилось? И насколько серьезно? - если при этом защищался Косырев? (Часть 1, гл. 8.) И кто этому внял? Ни "террор как средство убеждения", ни аресты по признаку "сомнительности", ни расстрелы заложников, ни ранние концлагеря за 15 лет до Гитлера - не дают нам как-то ощущения этих чутких сердец, этих рыцарей. И если кто за эти годы уходил из Органов сам, то как раз те, кому Дзержинский предлагал остаться - кто не мог очерстветь. А кто очерствел или был черств - тот-то и остался. (Да может в другой раз и совет был подан другой, цитатки только нет.)

Как прилипчивы бывают ходячие выражения, которые мы склонны усваивать, не обдумав и не проверив! Старый чекист! - кто не слышал этих слов, произносимых протяжно, в знак особого уважения. Если хотят отличить лагерщика от неопытных, суетливых, попусту крикливых, но без бульдожьей хватки, говорят: "А начальник там ста-арый чекист!" (Ну, например, как тот майор, который сжег кандальную сонату Клемпнера.) Сами чекисты и пустили это словечко, а мы повторяем его бездумно. "Старый чекист" - ведь это по меньшей мере значит: и при Ягоде оказался хорош, и при Ежове, и при Берии, всем угодил.

Но не разрешим себе растечься и говорить о "чекистах вообще". О чекистах в собственном смысле, о чекистах оперативно-следственно-жандармского направления, глава уже была. А лагерщики любят только звать себя чекистами, только тянутся к тому званию, или с тех должностей пришли сюда на отдых - на отдых, потому что здесь не треплются их нервы и не расшатывается здоровье. Их здешняя работа не требует ни того развития, ни того активного злого давления, что там. В ЧКГБ надо быть острым и попасть обязательно в глаз, в МВД достаточно быть тупым и не промахнуться по черепу.

С огорчением, но не возьмемся мы объяснять, почему лозунг "орабочения и окоммунизирования состава лагерных работников" <А было их в РСФСР уже 1 окт. 1923 - 12 тыс. члв., и 13 - 15 тысяч. ЦГАОР, ф.393, оп. 39, д.48, л. 4; оп. 53, д. 141, л. 4>спешно проведенный в жизнь, не создал на Архипелаге этого трепетного человеколюбия по Дзержинскому. С самых ранних революционных лет на курсах при Центральном Карательном Отделе и губкаротделах готовился для тюрем и для лагерей младший адмстройсостав (то есть, внутренний надзор) "без отрыва от производства" (то есть, уже служа в тюрьмах и лагерях). К 1925 году только 6% осталось царского надзорсостава (каковы служаки!). А уж средний лагерный комсостав и прежде того был полностью советский. Они продолжали учиться: сперва на факультетах права Наркомпроса (да, Наркомпроса! и не бесправия, а - права!), с 1931 года это стали исправ-труд-отделения институтов Права НКЮ в Москве, Ленинграде, Казани, Саратове и Иркутске. Выпускалось оттуда 70% рабочих и 70% коммунистов! С 1928 года постановлением Совнаркома и никогда не возражающего ВЦИКа еще были расширены и режимные полномочия этих орабоченных и окоммунизированных начальников мест заключения <Сборник "От тюрем..", стр. 421> а вот поди ж ты, человеколюбия почему-то не получилось! Пострадало от них миллионов людей больше, чем от фашистов, - да ведь не пленных, не покоренных, а - своих соотечественников, на родной земле!

Кто это нам объяснит? Мы не можем...

 

***

 

Сходство жизненных путей и сходство положений - рождает ли сходство характеров? Вообще - нет. Для людей, значительных духом и разумом - нет, у них свои решения, свои особенности, и очень бывают неожиданные. Но у лагерщиков, прошедших строгий отрицательный отбор - нравственный и умственный, - у них сходство характеров разительное и, вероятно, без труда мы сумеем проследить их основные всеобщие черты.

Спесь. Он живет на отдельном острове, слабо связан с далекой внешней властью, и на этом острове он - безусловно первый: ему униженно подчинены все зэки, да и вольные тоже. У него здесь - самая большая звезда на погонах. Власть его не имеет границ и не знает ошибок: всякий жалобщик всегда оказывается неправ (подавлен). У него - лучший на острове дом. Лучшее средство передвижения. Приближенные к нему следующие лагерщики тоже весьма возвышены. А так как вся предыдущая жизнь не заложила в них ни искры критической способности, - то им и невозможно понять себя иначе, как особую расу - прирожденных властителей. Из того, что никто не в силах сопротивляться, они выводят, что крайне мудро властвуют, что это - их талант ( "организационный" ). Каждый день и каждый обиходный случай дает им зримо видеть свое превосходство: перед ними встают, вытягиваются, кланяются, по зову их не подходят, а подбегают, с приказом их не уходят, а убегают. И если он (Бамлаг, Дукельский) выходит к воротам посмотреть, как, замыкаемая овчарками, идет колонна грязного сброда его рабочих, то сам плантатор - в белоснежном летнем костюме. И если они (Унжлаг) надумали поехать верхом осмотреть работы на картофельном поле, где ворочаются женщины в черных одеждах, увязая в грязи по пузо и пытаются копать картошку (впрочем, вывезти ее не успеют и весной перекопают на удобрение) - то в начищенных своих сапогах и в шерстяных безупречных мундирах они проезжают, элегантные всадники, мимо утопающих рабынь как подлинные олимпийцы.

...





Читайте также:
Социальные науки, их классификация: Общество настолько сложный объект, что...
Своеобразие родной литературы: Толстой Л.Н. «Два товарища». Приёмы создания характеров и ситуаций...
Русский классицизм в XIX веке: Художественная культура XIX в. развивалась под воздействием ...
Производственно-технический отдел: его назначение и функции: Начальник ПТО осуществляет непосредственное...

Поиск по сайту

©2015-2022 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2017-10-25 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту:


Мы поможем в написании ваших работ!
Обратная связь
0.042 с.