Правители меняются, Архипелаг остается




 

Надо думать, Особые лагеря были из любимых детищ позднего сталинского ума. После стольких воспитательных и наказательных исканий наконец родилось это зрелое совершенство: эта однообразная, пронумерованная сухочлененная организация, психологически уже изъятая из тела матери-Родины, имеющая вход, но не выход, поглощающая только врагов, выдающая только производственные ценности и трупы. Трудно даже себе представить ту авторскую боль, которую испытал бы Дальновидный Зодчий, если бы стал свидетелем банкротства еще и этой своей великой системы. Она уже при нем сотрясалась, давала вспышки, покрывалась трещинами - но вероятно докладов о том не было сделано ему из осторожности. Система Особых лагерей, сперва инертная, малоподвижная, неугрожающая, - быстро испытывала внутренний разогрев и в несколько лет перешла в состояние вулканической лавы. Проживи Корифей еще год-полтора - и никак не утаить было бы от него этих взрывов, и на его утомленную старческую мысль легла бы тяжесть еще нового решения: отказаться от любимой затеи и снова перемешать лагеря, или же напротив, завершить ее систематическим перестрелом всех литерных тысяч.

Но, навзрыд оплакиваемый. Мыслитель умер несколько прежде того. <(фото 10).> Умерев же, вскоре с грохотом потащил за собою костенеющей рукой и своего еще румяного, еще полного сил и воли сподвижника - министра этих самых обширных, запутанных, неразрешимых внутренних дел.

И падение Шефа Архипелага трагически ускорило развал Особых лагерей. (Какая это была историческая непоправимая ошибка! Разве можно было потрошить министра интимных дел! Разве можно было ляпать мазут на небесные погоны?!)

Величайшее открытие лагерной мысли XX века - лоскуты номеров, были поспешно отпороты, заброшены и забыты! Уже от этого Особлаги потеряли свою строгую единообразность. Да что там, если решетки с барачных окон и замки с дверей тоже были сняты, и Особлаги потеряли приятные тюремные особенности, отличавшие их от ИТЛ. (С решетками наверное поспешили! - но и опаздывать было нельзя, такое время, что надо было отмежеваться!)

Как ни жаль, - но экибастузский каменный БУР, устоявший против мятежников, - теперь сломали и снесли вполне официально... <И лишили нас возможности открыть там в 80-е годы музей.> Да что там, если внезапно освободили начисто из Особлагов - австрийцев, венгров, поляков, румын, мало считаясь с их черными преступлениями, с их 15-ти и 25-летними сроками и тем самым подрывая в глазах заключенных всю весомость приговоров. И сняты были ограничения переписки, благодаря которым только и чувствовали себя особлаговцы по настоящему заживо умершими. И даже разрешили свидания! - страшно сказать: свидания!.. (И даже в мятежном Кенгире стали строить для них отдельные маленькие домики). Ничем не удерживаемый либерализм настолько затопил недавние Особые лагеря, что заключенным разрешили носить прически (и алюминиевые миски с кухни стали исчезать для переделки на алюминиевые гребешки). И вместо лицевых счетов и вместо особлаговских бон туземцам разрешили держать в руках общегосударственные деньги и рассчитываться ими как зазонным людям.

Беспечно, безрассудно разрушали ту систему, от которой сами же кормились - систему, которую плели, вязали и скручивали десятилетиями!

А закоренелые эти преступники - хоть сколько-нибудь смягчились от поблажек? Нет! Напротив! Выявляя свою испорченность и неблагодарность, они усвоили глубоко-неверное, обидное и бессмысленное слово "бериевцы" - и теперь всегда, когда что-нибудь им не нравилось, в выкриках честили им и добросовестных конвоиров, и терпеливых надзирателей, и заботливых опекунов своих - лагерное руководство. Это не только было обидно для сердец Практических Работников, но сразу после падения Берии это было даже и опасно, потому что кем-то могло быть принято как исходная точка обвинения.

И поэтому начальник одного из кенгирских лагпунктов (уже очищенного от мятежников и пополненного экибастузцами) вынужден был с трибуны обратиться так: "Ребята! (на эти короткие годы с 54-го до 56-го сочли возможным называть заключенных "ребята") Вы обижаете надзорсостав и конвой криками "бериевцы"! Я вас прошу это прекратить". На что выступавший маленький В. Г. Власов сказал: "Вы вот за несколько месяцев обиделись. А я от вашей охраны 18-лет кроме "фашист" ничего не слышу. А нам не обидно?" И обещал майор - пресечь кличку "фашисты". Баш на баш.

После всех этих злоплодных разрушительных реформ можно считать отдельную историю Особлагов законченной 1954-м годом, и дальше не отличать их от ИТЛ.

Повсюду на разворошенном Архипелаге с 1954-го по 1956-й год установилось льготное время - эра невиданных поблажек, может быть самое свободное время Архипелага, если не считать бытовых домзаков середины 20-х годов.

Одна инструкция перед другой, один инспектор перед другим выкобенивались, как бы еще пораздольнее развернуть в лагерях либерализм. Для женщин отменили лесоповал! - да, было признано, что лесоповал для женщин якобы тяжел (хотя тридцатью непрерывными годами доказано было, что нисколько не тяжел). - Восстановили условно-досрочное освобождение для отсидевших две трети срока. - Во всех лагерях стали платить деньги, и заключенные хлынули в ларьки, и не было разумных режимных ограничений этих ларьков, да при широкой бесконвойности какой ему режим? - он мог на эти деньги и в поселке покупать. - Во все бараки повели радио, насытили их газетами, стенгазетами, назначили агитаторов по бригадам. Приезжали товарищи лекторы (полковники!) и читали лагерникам на разные темы - даже об искажении истории Алексеем Толстым, но не так просто было руководству собрать аудиторию, палками загонять нельзя, нужны косвенные методы воздействия и убеждения. А собравшиеся гудели о своем и не слушали лекторов. - Разрешили подписывать лагерников на заем, но кроме благонамеренных никто не был этим растроган, и воспитателям просто за руку каждого приходилось тянуть к подписному листу, чтобы выдавить из него какую-нибудь десятку (по хрущевски - рубль). По воскресеньям стали устраивать совместные спектакли мужских и женских зон - сюда валили охотно, даже галстуки покупали в ларьках.

Оживлено было многое из золотого фонда Архипелага - та самозабвенность и самодеятельность, которою он жил во времена великих Каналов. Созданы были "Советы Актива" с секторами учебно-производственным, культурно-массовым, бытовым, как местком, и с главною задачей - бороться за производительность труда и за дисциплину. Воссоздали "товарищеские суды" с правами: выносить порицание, налагать штраф и просить об усилении режима, о неприменении двух третей.

Мероприятия эти когда-то хорошо служили Руководству - но то было в лагерях, не прошедших выучку особлаговской резни и мятежей. А теперь очень просто: первого же предсовета (Кенгир) зарезали, второго избили - и никто не хотел идти в Совет Актива. (Кавторанг Бурковский работал в это время в Совете Актива, работал сознательно и принципиально, но с большой осторожностью, все время получая угрозы ножа, и ходил на собрания бендеровской бригады выслушивать критику своих действий.)

А безжалостные удары либерализма все подкашивали и подкашивали систему лагерей. Устроены были "лагпункты облегченного режима" (и в Кенгире был такой!): по сути, в зоне только спать, потому что на работу ходить бесконвойно, любым маршрутом и в любое время (все и старались пораньше уйти, попозже вернуться). В воскресенье же третья часть зэков увольнялась в город до обеда, третья часть после обеда, и только одна треть оставалась не удостоенной прогулки. <Это не значит, что мягкости были так повсеместны. Сохранялись же и лагпункты штрафные, вроде "всесоюзного штрафника" Андзебы под Братском - все с тем же кровавым капитаном Мишиным из Озерлага. Летом 1955 г. там было около 400 штрафников (в том числе Тэнно). Но и там хозяевами зоны стали не надзиратели, а заключенные.>

Пусть читатель поставит себя в положение лагерных руководителей и скажет: можно ли в таких условиях работать? и на какой успех можно рассчитывать?

Один офицер МВД, мой спутник по сибирскому поезду в 1962 году, всю эту лагерную эпоху до 1954-го описал так: "Полный разгул! Кто не хотел - и на работу не ходил. За свои деньги покупали телевизоры". <Если не работали - откуда деньги? Если на Севере, да еще в 55-м году - откуда телевизоры? Ну, да уж я не перебивал, рад был послушать.> У него остались очень мрачные воспоминания от той короткой недоброй эпохи.

Потому что не может быть добра, если воспитатель стоит перед арестантом как проситель, не имея позади себя ни плетки, ни БУРа, ни шкалы голода!

Но еще как будто было мало этого всего! - еще двинули по Архипелагу тараном зазонного содержания: арестанты вообще уходят жить за зону, могут обзаводиться домами и семьями, зарплата им выплачивается, как вольным, вся (уже не удерживается на зону, на конвой, на лагерную администрацию), а с лагерем у них только та остается связь, что раз в две недели они приходят сюда отмечаться.

Это был уже конец!.. Конец света или конец Архипелага, или того и другого вместе! - а юридические органы еще восхваляли это зазонное содержание как гуманнейшее и новейшее открытие коммунистического строя! <К тому же описанное (вместе с "зачетами" и "условно-досрочным освобождением") еще Чеховым в "Сахалине": каторжные из разряда исправляющихся имели право строить дома и вступать в брак.>

После этих ударов оставалось, кажется, только распустить лагеря - и все. Погубить великий Архипелаг, погубить, рассеять и обескуражить сотни тысяч практических работников с их женами, детьми и домашним скотом, свести на ничто их выслугу лет, их звания, их беспорочную службу!

И кажется это уже началось: стали приезжать в лагеря какие-то "Комиссии Верховного Совета" или проще "разгрузочные" и, отстраняя лагерное руководство, заседали в штабном бараке и выписывали ордера на освобождение с такой легкостью и безответственностью, будто это были ордера на арест.

Над всем сословием Практических Работников нависла смертельная угроза. Надо было что-то предпринимать! Надо же было бороться!

 

***

 

Всякому важному общественному событию в СССР уготован один из двух жребиев: либо оно будет замолчано, либо оно будет оболгано. Я не могу назвать значительного события в стране, которое избежало бы этой рогатки.

Так и все существование Архипелага: большую часть времени оно замалчивалось, когда же что-нибудь о нем писали - то лгали: во времена ли великих Каналов или о разгрузочных комиссиях 1956-го года.

Да с комиссиями этими даже и без газетного наговора, без внешней необходимости, мы сами способствовали, чтобы сентиментально прилгать тут. Ведь как же не растрогаться: мы привыкли к тому, что даже адвокат нападает на нас, а тут прокурор - и нас защищает! Мы истомились по воле, мы чувствуем - там какая-то новая жизнь начинается, мы это видим и по лагерным изменениям - и вдруг чудодейственная полновластная комиссия, поговорив с каждым пять-десять минут, вручает ему железнодорожный билет и паспорт (кому-то - и с московской пропиской)! Да что же, кроме хвалы, может вырваться из нашей истощенной, вечно-простуженной хрипящей арестантской груди?

Но если чуть приподняться над нашей колотящейся радостью, бегущей упихивает тряпки в дорожный мешок, - таково ли должно было быть окончание сталинских злодеяний? Не должна ли была бы эта комиссия выйти перед общим строем, снять шапки и сказать:

- Братья! Мы присланы Верховным Советом просить у вас прощения. Годами и десятилетиями вы томились тут, не виновные ни в чем, а мы собирались в торжественных залах под хрустальными люстрами и ни разу о вас не вспомнили. Мы покорно утверждали все бесчеловечные указы Людоеда, мы - соучастники его убийств. Примите же наше позднее раскаяние, если можете. Ворота - открыты, и вы - свободны. Вон, на площадке, садятся самолеты с лекарствами, продуктами и теплой одеждой для вас. В самолетах - врачи.

В обоих случаях - освобождение, да не так оно подано, да не в том его смысл. Разгрузочная комиссия - это аккуратный дворник, который идет по сталинским блевотинам и тщательно убирает их, только всего. Здесь не закладываются новые нравственные основы общественной жизни.

Я привожу дальше суждение А. Скрипниковой, с которым я вполне согласен. Заключенные по одиночке (опять разобщенные!) вызываются на комиссию в кабинет. Несколько вопросов о сути его судебного дела. Они заданы доброжелательно, вполне любезно, но они клонятся к тому, что заключенный должен признать свою вину (не Верховный Совет, а опять-таки несчастный заключенный!) Он должен помолчать, он должен голову склонить, он должен попасть в положение прощенного, а не прощающего! То есть, маня свободой, от него добиваются теперь того, чего раньше не могли вырвать и пытками. Зачем это? Это важно: он должен вернуться на волю робким! А заодно протоколы комиссии представят Истории, что сидели-то в основном виноватые, что уже таких-то зверских беззаконий и не было, как разрисовывают. (Может быть, и финансовый был расчетец: не будет реабилитации - не будет реабилитационной компенсации. <Кстати, в начале 1955 года был проект выплачивать за все просиженные годы, что было вполне естественно и выплачивалось так в Восточной Европе. Но не столько ж людей и не по столько лет! Подсчитали, ахнули: "разорим государство!" И перешли к компенсации двухмесячной.> Такое истолкование освобождения не взрывало и самой системы лагерей, не создавало помех новым поступлениям (которые не пресекались и в 1956-57-м), никаких не получалось обязательств, что их тоже освободят.

А тех, кто перед комиссией по непонятной гордости отказывался признать себя виновным? Тех оставляли сидеть. Не очень было их и мало. (Женщин, не раскаявшихся в Дубровлаге в 1956 году, собрали и отправили в Кемеровские лагеря.)

Скрипникова рассказывает о таком случае. Одна западная украинка имела 10 лет за мужа-бендеровца, от нее потребовали теперь признать, что сидит за мужа-бандита. "Ни, нэ скажу". - "Скажи, на свободу пойдешь!" - "Ни, нэ скажу. Вин - нэ який не бандит, вин - ОУНовец". - "Ну, а не хочешь - сиди!" (председатель комиссии - Соловьев). - Прошло всего несколько дней, и к ней пришел на свидание едущий с севера муж. У него было 25 лет, он легко признал себя бандитом и помилован. Он не оценил жениной стойкости, а накинулся на нее с упреками: "Та казала б, шо я - дьявол с хвостом, шо копыта у меня бачила. А яка мини теперь справа с хозяйством та детьми?"

Напомним, что и Скрипникова отказалась признать себя виновной, и осталась еще три года сидеть.

Так даже эра свободы пришла на Архипелаг в прокурорской мантии.

 

***

 

Но все же не пуст был переполох Практических Работников: небывалое сочетание звезд сошлось на небе Архипелага в 1955-56 годах. Это были его роковые годы и могли бы стать его последние годы!

Если бы люди, облеченные высшей властью и отягченные полнотой информации о своей стране, еще были бы пронизаны и пропитаны ну хотя бы только своим же Учением, но безраздельно, без "личного сектора", бескорыстно - когда же, как не в эти годы было им оглянуться, и ужаснуться, и зарыдать? Кто ж пропустит в "царство коммунизма" с этим кровавым мешком за спиной? Он весь сочится, он пятнает багрово всю спину! Политических распустили - а бытовиков миллионы кто же напек? Не производственные ли отношения? не среда ли? Не мы ли сами?.. Не вы ли?

Так к свиньям собачьим надо было отбросить космическую программу! Отложить попечение о морском флоте Сукарно и гвардии Квамо Нкрумы! Хотя бы сесть да затылок почесать: как же нам быть? Почему наши лучшие в мире законы отвергаются миллионами наших граждан? Что заставляет их лезть в это гибельное ярмо, и чем невыносимее ярмо - тем еще гуще лезут? Да как, чтобы этот поток иссяк? Да может законы наши - не те, что надо? (А тут бы не обошлось подумать о школе задерганной, о деревне запущенной, и о многом том, что называется просто несправедливостью без всяких классовых категорий.) Да тех, уже попавших, как нам к жизни вернуть? - не дешевым размахом ворошиловской амнистии, а душевным разбором каждого павшего - и дела его, и личности.

Ну, кончать Архипелаг - надо или нет? Или он - навеки? Сорок лет он гнил в нашем теле - хватит?

Нет, оказывается! Нет, не хватит! Мозговые извилины напрягать - лень, а в душе и вовсе ничего не отзванивает. Пусть Архипелаг еще на сорок лет останется, а мы займемся Асуанской плотиной и воссоединением арабов!

Историкам, привлеченным к 10-летнему царствованию Никиты Хрущева, когда вдруг как бы перестали действовать некие физические законы, к которым мы привыкли; когда предметы стали на диво двигаться против сил поля и против сил тяжести, - нельзя будет не поразиться, как много возможностей на короткое время сошлось в этих руках, и как возможности эти использовались лишь как бы в игру, в шутку, а потом покидались беспечно. Удостоенный первой после Сталина силы в нашей истории - уже ослабленной, но еще огромной, - он пользовался ею как тот крыловский Мишка на поляне, перекатывая чурбан без цели и пользы. Дано ему было втрое и впятеро тверже и дальше прочертить освобождение страны - он покинул это как забаву, не понимая своей задачи, покинул для космоса, для кукурузы, для кубинских ракет, берлинских ультиматумов, для преследования церкви, для разделения обкомов, для борьбы с абстракционистами.

Ничего никогда он не доводил до конца - и меньше всего дело свободы! Нужно было натравить его на интеллигенцию? - ничего не было проще. Нужно было его руками, разгромившими сталинские лагеря - лагеря же теперь и укрепить? - это было легко достигнуто! И - когда?

В 1956 году - году XX съезда - уже были изданы первые ограничительные распоряжения по лагерному режиму! Они продолжены в 1957 году - году прихода Хрущева к полной безраздельной власти.

Но сословие Практических Работников еще не было удовлетворено. И, чуя победу, оно шло в контратаку: так жить нельзя! Лагерная система - опора советской власти, а она гибнет!

Главное воздействие, конечно, велось негласно - там где-то за банкетным столом, в салоне самолета и на лодочной дачной прогулке, но и наружу эти действия иногда прорывались - то выступлением Б. И. Самсонова на Сессии Верховного Совета (декабрь 1958 года): заключенные де живут слишком хорошо, они довольны (!) питанием (а должны быть постоянно недовольны...), с ними слишком хорошо обращаются. (И в парламенте, не признавшем свою прежнюю вину, никто, конечно, Самсонову не отповедал.) То - статьею о "человеке за решеткой" (1960 г.).

И поддавшись этому давлению; ни во что не вникнув; не задумавшись, что не увеличилась же преступность за эти пять лет (а если увеличилась, то надо искать причин в государственной системе); не соотнеся эти новые меры со своею же верой в торжественное наступление коммунизма; не изучив дела в подробностях, не посмотрев своими глазами, - этот проведший "всю жизнь в дороге" царь легко подписал наряд на гвозди, быстро сколотившие эшафот в его прежней форме и прочности.

И все это произошло в тот самый 1961-й год, когда Никита сделал еще один последний лебединый порыв вырвать телегу свободы в облака. Именно в 1961-м году - году XXII съезда - был издан указ о смертной казни в лагерях "за террор против исправившихся (то бишь, против стукачей) и против надзорсостава" (да его и не было никогда!) и утверждены были пленумом Верховного Суда (июнь 1961) четыре лагерных режима - теперь уже не сталинских, а хрущевских.

Всходя на трибуну съезда для новой атаки против сталинской тюремной тирании, Никита только-только что попустил завинтить и свою системку не хуже. И все это искренне казалось ему уместимым и согласуемым!..

Лагеря сегодня - это и есть те лагеря, как утвердила их партия перед XXII съездом. С тех пор 6 лет такими они и стоят.

Не режимом отличаются они от сталинских лагерей, а только составом заключенных: нет многомиллионной Пятьдесят Восьмой. Но так же сидят миллионы, и так же многие - беспомощные жертвы неправосудия: заметены сюда лишь только б стояла и кормилась система.

Правители меняются. Архипелаг остается.

Он потому остается, что этот государственный режим не мог бы стоять без него. Распустивши Архипелаг, он и сам перестал бы быть.

 

***

 

Не бывает историй бесконечных. Всякую историю надо где-то оборвать. По нашим скромным и недостаточным возможностям мы проследили историю Архипелага от алых залпов его рождения до розового тумана реабилитации. На этом славном периоде мягкости и разброда накануне нового хрущевского ожесточения лагерей и накануне нового уголовного кодекса сочтем нашу историю оконченной. Найдутся другие истории - те, что, по несчастью, знают лучше нас лагеря хрущевские и послехрущевские.

Да они уже нашлись: это С. Караванский <С. Караванский - "Ходатайство", Самиздат, 1966.> и Анатолий Марченко <А. Марченко - "Мои показания", Самиздат, 1967.>. И будут еще всплывать во множестве, ибо скоро, скоро наступит в России эра гласности!

Например, книга Марченко даже притерпевшееся сердце старого лагерника сжимает болью и ужасом. А в описании современного тюремного заключения она дает нам тюрьму еще более Нового Типа, чем та, о которой толкуют наши свидетели. Мы узнаем, что Рог, второй рог тюремного заключения (см. ч. I, гл. 12), взмыл еще круче, вкололся в арестантскую шею еще острей. Сравнением двух зданий владимирского централа - царского и советского, Марченко вещественно объясняет нам, где обрывается аналогия с царским периодом русской истории: царское здание сухое и теплое, советское - сырое и холодное (в камере мерзнут уши! и никогда не снимаются бушлаты), царские окна заложены советскими кирпичами вчетверо - да не забудьте намордники!

Однко, Марченко описывает только Дубровлаг, куда ныне стянуты политические со всей страны. Ко мне же стекся материал по лагерям бытовым, из разных мест - и перед авторами писем я в долгу, не должен смолчать. И в долгу вообще перед бытовиками: я мало уделил им во всей толще пройденной книги.

Итак, постараюсь изложить главное, что мне известно о положении в современных лагерях.

Да каких "лагерях"? Лагерей-то нет, вот в чем важная новинка хрущевских лет! От этого кошмарного сталинского наследия мы избавились! Порося перекрестили в карася, и вместо лагерей у нас теперь... колонии (метрополия - колонии, туземцы живут в колониях, так ведь и должно быть? И стало быть, уже не ГУЛаг, а ГУИТК (ну, да памятливый читатель удержал, что и так он назывался когда-то, все уже было). Если добавить, что и МВД у нас теперь нет, а только МООП, то признаем, что заложены все основы законности и не о чем шум поднимать. <Интересно, как при публичных и неизменных похвалах деятельности этого учреждения, оно с каким-то внутренним поиском никак не может долго оставаться в шкуре одного названия, что-то тяготит его, все время должно оно переползать в обновленную шкуру. Так получили мы и МООП. Кажется - совсем ново, правда, очень свежо для слуха? Но ехидный язык непременно обманет и выдаст. Министерство-то получилось охраны, то есть охранка? Вот рок названий! Куда от них уйти?>

Так вот режимы введены с лета 1961 года такие: общий - усиленный - строгий - особый (без "особого" мы никуда с 1922 года...) Выбор режима производится приговаривающим судом "в зависимости от характера и тяжести преступления, а также (якобы) от личности преступника". Но проще и короче: пленумами Верховных судов республик разработаны перечни статей уголовного кодекса, по которым и видно, кого куда" совать. Это - впредь, это - свежеосуждаемых. А то живое население Архипелага, кого хрущевская предсъездовская реформа застигла на Архипелаге - в "зазонном содержании", бесконвойными и на облегченном режиме? Тех "рассмотрели" местные народные суды по перечням статей (ну, может быть еще по ходатайствам местных оперов) - и рассовали по четырем режимам. <А как учитывалась при этом степень "исправленности" данного преступника? Да никак, что мы - электронные машины, что ли! Мы не можем всего учесть!>

Эти метания так легки и веселы на верхней палубе! - вправо руль на девяносто! влево руль на девяносто! - но каковы они грудным клеткам в немом и темном трюме? Года 3-4 назад сказали: обзаводитесь семьями, домами, плодитесь и живите - вас уже греет солнце наступающего коммунизма! Ничего плохого вы с тех пор не совершили, вдруг - лай собак, хмурые цепи конвоиров, перекличка по делам, и семья ваша осталась в недостроенном доме, а вас угоняют за какую-то новую проволоку. "Гражданин начальник, а - хорошее поведение?.. Гражданин начальник, а - добросовестный труд?.." Кобелю под хвост ваше хорошее поведение! Кобелю под хвост ваш добросовестный труд!..

Какая, какая ответственная администрация на земле допустит вот такие повороты и прыжки? Разве только в нарождающихся африканских государствах...

Что за мысль руководила реформой 1961 года - истинная, не показная? (показная - "добиться лучшего исправления"). По-моему, вот какая: лишить заключенного материальной и личной независимости, невыносимой для Практических Работников, поставить его в положение, когда на его желудке отзывалось бы одно движение пальца Практического Работника - то есть, сделать зэка вполне управляемым и подчиненным. Для этого надо было: прекратить массовую бесконвойность (естественную жизнь людей, осваивающих дикие места!), всех загнать в зону, сделать основное питание недостаточным, пресечь подсобные его средства: заработок и посылки.

А посылка в лагере - это не только пища. Это - всплеск моральный, это - кипучая радость, руки трясутся: ты не забыт, ты не одинок, о тебе думают! Мы в наших каторжных Особлагерях могли получать неограниченное число посылок (их вес - 8 килограммов, был общепочтовым ограничением). Хотя получали их далеко не все и неравномерно, но это неизбежно повышало общий уровень питания в лагере, не было такой смертной борьбы. Теперь введено и ограничение веса посылки - 5 кг, и жестокая шкала - в год не более: шести-четырех-трех-двух посылок соответственно по режимам! То есть на самом льготном общем режиме человек может получить раз в два месяца пять килограммов, куда входят и упаковка и, может быть, что-то из одежды - и значит меньше 2 кг в месяц на все виды еды! А при режиме особом - 600 грамм в месяц...

Да если б их-то давали!.. Но и эти жалкие посылки разрешаются лишь тем, кто отсидел более половины срока. И чтобы не имел никаких "нарушений" (чтобы нравился оперу, воспитателю, надзирателю и надзирателеву поросенку)! И обязательно 100% производственного выполнения! И обязательное участие в "общественной жизни" колонии (в тех тощих концертах, о которых пишет Марченко; в тех насильственных спартакиадах, когда человек падает от слабости; или хуже - в подручных надзорсостава).

Поперхнешься и той посылкой! За этот ящичек, собранный твоими же родственниками, - требуют еще душу твою!

Читатель, очнитесь! Мы историю - кончили, мы историю уже захлопнули. Это - сейчас, сегодня, когда ломятся наши продуктовые магазины (хотя бы в столице), когда вы искренне отвечаете иностранцам, что наш народ вполне насытился. А наших оступившихся (а часто ни в чем не виноватых, вы же поверили наконец в мощь нашего правосудия!) соотечественников исправляют голодом вот так! Им снится - хлеб!

(Еще заметим, что самодурству лагерных хозяев предела нет, контроля нет! Наивные родственники присылают бандероль - с газетами или с лекарствами. И бандероль засчитывают как посылку! - очень много случаев таких, из разных мест пишут. Начальник режима срабатывает как робот с фотоглазом: штука! А посылку, пришедшую следом, - отправляют назад.)

Зорко следится также, чтоб ни кусочек съедобный не был передан зэку и при свидании! Надзиратели видят свою честь и свой опыт в том, чтоб такого не допустить. Для этого приезжающих вольных женщин обыскивают, обшаривают перед свиданием! (Ведь Конституцией же это не запрещено! Ну, не хочет - пусть уезжает, не повидавшись.)

Еще плотней заложен путь приходу денежных поступлений в колонию: сколько бы ни прислано было родственниками, все это зачисляется на лицевой счет "до освобождения" (то есть, государство беспроцентно берет у зэка взаймы на 10 и 25 лет). И сколько бы ни заработал зэк - он этих денег тоже не увидит.

Хозрасчет такой: труд заключенного оплачивается в 70% от соответственной зарплаты вольного (а - почему? разве его изделия пахнут иначе? Если б это было на Западе, это называлось бы эксплоатацией и дискриминацией). Из оставшегося вычитается 50% в пользу колонии (на содержание зоны, Практических Работников и собак). Из следующего остатка вычитается за харчи и обмундирование (можно себе представить, почем идет баланда с рыбьими головами). И последний остаток зачисляется на лицевой счет "до освобождения". Использовать же в лагерном ларьке заключенный может в месяц соответственно по режимам: 10-7-5-3 рубля. (Но из Каликаток Рязанской области жалуются, что за всеми вычетами даже этих 5 рублей у людей не осталось - на ларек не хватило.) А вот сведения из правительственной газеты "Известия" (еще в льготное время, март 1960 г., и рубли еще дутые, сталинские): ленинградская девушка Ирина Папина, которая до нарывов по всем пальцам корчевала пни, стаскивала камни, разгружала вагоны, заготовляла дрова, - зарабатывала... 10 рублей в месяц.

А дальше идет "режимное оформление" самого ларька, пересеченное с равнодушием торговцев. По выворотному свойству колониального режима (ведь так теперь правильно будет говорить вместо "лагерного"? Языковеды, как быть, если острова сами переименовались в колонии?..) ларек-льгота превращается в ларек-наказание, в то слабое место зэка, по которому его бьют. Почти в каждом письме, из колоний сибирских и архангельских, пишут об этом: ларьком наказывают! ларька лишают за каждый мелкий проступок. Там за опоздание в подъеме на три минуты лишался ларька на три месяца (это называется у зэков "удар по животу"). Там не успел письмо кончить к вечернему обходу - на месяц лишили ларька. Там лишили потому, что "язык не так подвешен". А из Усть-Вымской колонии строгого режима пишут: "что ни день, то серия приказов на лишение ларька - на месяц, на два, на три. Каждый четвертый человек имеет нарушения. А то бухгалтерия за текущий месяц забыла тебе начислить, пропустила в списке, - уж это пропало". (Другое дело - в карцер сразу не посадили, это и за прошлое не пропадет.)

Старого зэка, пожалуй, не удивишь. Обычные черты бесправия. Еще пишут: "дополнительно два рубля в месяц могут быть выписаны за трудовые успехи. Но чтоб их получить, надо совершить на производстве героический поступок".

Вы подумайте только, как высоко ценится труд в нашей стране: за выдающиеся трудовые успехи - два рубля в месяц!

Вспоминают и норильскую историю, правда 1957 года - еще при блаженной передышке: какие-то неизвестные зэки съели любимую собаку распорядителя кредита Воронина, и за это в наказание семь месяцев (!) весь лагерь "летел без зарплаты".

Очень реально, очень по-островному.

Возразит Историк-Марксист: это анекдотический случай, зачем о нем? А нарушитель, сами сказали, только каждый четвертый. Значит, веди себя примерно, и даже на строгом режиме тебе обеспечены три рубля в месяц - килограмм сливочного масла почти!

Как бы не так! Вот повезло этому Историку с его "лотереей" (да и статейки писал очень правильные) - не побывал в лагере. Это хорошо, если в ларьке есть хлеб, дешевые конфеты и маргарин. А то хлеб - 2-3 раза в месяц. А конфеты - только дорогие. Какое там сливочное масло, какой там сахар! - если торговец будет ретив (но он не будет), так есть Руководство - ему подсказать. Зубной порошок, паста, щетки, мыло, конверты (да и то не везде, а уж писчую бумагу - нигде, ведь на ней жалобы пишут!), дорогие папиросы, - вот ассортимент ларька. Да не забудьте, дорогой читатель, что это - не тот ларек на воле, который каждое утро открывает свои створки, и вы можете взять сегодня на 20 копеек и завтра на 20 копеек, нет! У нас так: на 2 дня в месяц откроется этот ларек, ты простой в очереди три часа, да зайдя (товарищи из коридора торопят) набирай сразу на все свои рубли - потому что их нет у тебя на руках, этих рублей, а сколько в ведомости стоит, столько набирай сразу: бери десять пачек папирос, бери четыре тюбика пасты!

И остается бедному зэку норма - его туземная колониальная норма (а колония-то - за Полярным Кругом): хлеба - 700 г, сахара - 13, жиров - 19, мяса - 50, рыбы - 85. (Да это только цифры! - и мясо и рыба придут такие, что тут же половину отрежут и выбросят). Это - цифры, а в миске их не может быть, не бывает. Баланду свою описывают с Усть-Неры так: "пойло, которое не всякая колхозная скотина будет есть". Из Норильска: "магара и сечка господствуют по сегодняшний день". А еще есть и стол штрафников: 400 г хлеба и один раз в день горячее.

Правда, на Севере для "занятых на особо-тяжелых работах" выписывают некое дополнительное питание. Но уж зная острова, знаем мы, как в тот список еще попасть (не все тяжелое есть "особо-тяжелое"), и что губит "большая пайка"... Вот Пичугин "пока был пригоден, намывал по 40 кг золота за сезон, перетаскивал за день на плечах по 700-800 шпал - но на 13-м году заключения стал инвалидом - и переведен на униженную норму питания". Неужели, спрашивает, у такого человека стал меньше размер желудка?

А мы вот как спросим: этот один Пичугин своими сорока килограммами золота - сколько дипломатов содержал? Уж посольство в Непале - все полностью! А у них там - не униженная норма?

Из разных мест пишут: общий голод, все впроголодь. "У многих язвы желудка, туберкулез". (Иркутская обл.): "У молодежи - туберкулез, язва желудка". (Рязанская область); "Много туберкулезников".

И уж вовсе запрещается что-либо свое варить или жарить, как это разрешалось в Особлагах. Да и - из чего?..

Вот та древняя мера - Голод - какой достигнута управляемость нынешних туземцев.

А ко всему тому работа, с нормами увеличенными: ведь с тех пор производительность (человеческих мускулов) выросла. Правда, день - 8-часовой. Те же бригады: зэк погоняет зэка. Да вон на Усть-Нере и делать нечего: "20 человек ходят строить колхоз "Дружба", долбят мерзлую землю, остальные 280 человек сидят без работы". В Каликатках наоборот: убедили 2-ю группу инвалидов идти на работу, обещая за то применить к ним "двух-третное" освобождение - и безрукие, безногие кинулись занимать посты 3-й инвалидной группы - а тех погнали на общие.

Но если не хватает всем работы, но если короток рабочий день, но если, увы, не заняты воскресенья, если труд-чародей отказывается нам перевоспитать эти отбросы, - то ведь еще остается у нас Чародей - режим!

Пишут с Оймякона и из Норильска, с режима особого и с режима усиленного: всякие собственные свитеры, душегрейки, теплые шапки, уж о шубах нечего и говорить - отбираются! (Это 1963 год! 46-й год эры Октября!) "Не дают теплого белья и не дают ничего теплого надеть под страхом карцера" (Краслаг, Решеты). "Отобрали все, кроме нательного белья. Выдали: кителек х/б, телогрейку, бушлат, шапку-сталинку без меха. Это на Индигирке, в Оймяконском районе, где сактированный день -51 градусов".

Правда же, как забыть? После Голода кто еще может лучше управить живое существо? Да Холод, конечно. Холод.

...





Читайте также:
Обряды и обрядовый фольклор: составляли словесно-музыкальные, дра­матические, игровые, хореографические жанры, которые...
Группы красителей для волос: В индустрии красоты колористами все красители для волос принято разделять на четыре группы...
Романтизм как литературное направление: В России романтизм, как литературное направление, впервые появился ...
История русского литературного языка: Русский литературный язык прошел сложный путь развития...

Поиск по сайту

©2015-2022 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2017-10-25 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту:


Мы поможем в написании ваших работ!
Обратная связь
0.101 с.