ШКОЛА ЛОРДА БАЙРОНА, ФРАКСОС 3 глава




Через четыре дня я стоял на горе Гимет, над мегаполисом Афины-Пирей,над городами и предместьями, над домами, рассыпавшимися по равнине Аттики,словно мириады игральных костей. К югу простиралось ярко-синее предосеннееморе, острова цвета светлой пемзы, а дальше, на горизонте, в роскошнойоправе земли и воды, вырисовывались горы Пелопоннеса. Безмятежность,великолепие, царственность; слова затертые, но остальные тут не годились.Видимость была миль восемьдесят, бескрайний, величавый пейзаж просматривалсячетко, контрастно, как тысячи лет назад. Я чувствовал себя космонавтом, стоящим по колено в марсианском тимьянепод небом, не знающим ни облаков, ни пыли. Бледные руки лондонца. Даже онитеперь казались иными, чужими до тошноты, давным-давно ненужными. В потоке средиземноморского света мир был невыносимо прекрасен, но ивраждебен. Он не очищал, а разъедал. Так на допросе направляют в лицопрожектор, и уже виднеется пыточный стол в соседней комнате, и ужепонимаешь: прежнее твое "я" сейчас сотрут в порошок. Была в этом жуть любви,ее духовная нагота; ибо я влюбился в Грецию мгновенно, прочно и навсегда. Нобыло и противоположное, почти паническое чувство бессилия, унижения, словноэта страна оказалась и прелестницей, чьим чарам невозможно противиться, ивысокородной гордячкой, на которую только и остается что смотреть снизувверх. В книгах об этом недобром, цирцеином свойстве, отличающем Грецию отдругих стран, не пишут. В Англии между человеком и тем, что осталось отприродной среды с ее мягким северным светом, связь выморочная, деловая,рутинная; в Греции свет и ландшафт так прекрасны, навязчивы, сочны,своевольны, что, не желая того, относишься к ним пристрастно - с ненавистьюли, с любовью. Чтобы понять это, мне потребовались месяцы, чтобы принять -годы. Помню себя в тот же день у окна номера, куда меня поселил усталыймолодой человек, представитель Британского совета. Я только что написалписьмо Алисон, но уже мнилось, что она далеко - не во времени илипространстве, а в ином измерении, у которого нет имени. Может - вреальности? Внизу, на площади Конституции (главное место встреч афинян),толпились гуляющие - белые рубашки, темные очки, голые загорелые руки. Надстоликами открытых кафе витал шелестящий говор. Стояла жара, как у нас виюле, на небе все так же ни облачка. На востоке виднелся Гимет, где я былутром; закатные лучи окрасили его склон в чистый, нежно-лиловый цветцикламена. Напротив за россыпью крыш вставал темный, сплошной силуэтАкрополя - именно такой, каким его ожидаешь увидеть, и потому как быненастоящий. Благословенная, долгожданная неизвестность; счастливое,освежающее одиночество Алисы в Стране чудес. От Афин до Фраксоса - восемь восхитительных часов на пароходике к югу;остров лежит милях в шести от побережья Пелопоннеса, в окрестностях себе подстать: с севера и запада его могучей дугой обнимают горы; вдали на востокеизящная ломаная линия архипелага; на юге нежно-синяя пустыня Эгейского моря,простершаяся до самого Крита. Фраксос прекрасен. Другие эпитеты к нему неподходят; его нельзя назвать просто красивым, живописным, чарующим - онпрекрасен, явно и бесхитростно. У меня перехватило дух, когда я впервыеувидел, как он плывет в лучах Венеры, словно властительный черный кит, повечерним аметистовым волнам, и до сих пор у меня перехватывает дух, если язакрываю глаза и вспоминаю о нем. Даже в Эгейском море редкий островсравнится с ним, ибо холмы его поросли соснами, средиземноморскими соснами,чья кора светла, как оперение вьюрка. Девять десятых поверхности не заселеныи не возделаны: лишь сосны, заливчики, тишина, море. С северо-западного краяу двойной бухточки притулился элегантный выводок беленых построек. Но, подплывая, видишь и два ляпа. Первый - это дебелая гостиница вгреческо-эдвардианском стиле, над тем языком бухты, что побольше, столь жеуместная на Фраксосе, как такси - в дорическом храме. Второй, не менее резковыбиваясь из пейзажа, стоит меж крайних домишек деревни, как великан средикарликов: пугающе длинное здание в несколько этажей, напоминающее (несмотряна фасад, отделанный в коринфском духе) фабрику - сходство не тольковнешнее, в этом мне пришлось убедиться. Не считая школы лорда Байрона, гостиницы "Филадельфия" и деревни,остров, все тридцать квадратных миль, был девственно чист. Несколькосеребряных масличных садов, заплатки террасного земледелия на крутомсеверном склоне; остальное - первозданный сосняк. Достопримечательностиотсутствуют. Древние греки не жаловали воду из резервуаров. Из-за нехватки пресных источников на острове нет диких животных и почтинет птиц. Удаляясь от деревни, ты попадал в царство тишины. Редко когдавстречался в холмах зимний пастух (летом пастбища скудели) со стадомбронзовобрюхих коз, или сгорбленная крестьянка со связкой хвороста, илисборщик смолы. Таким мир был до появления техники, а может - и до человека,и каждое мелкое событие - пролетел сорокопут, попалась незнакомая тропинка,завиднелся в морской дали каик {Так в Средиземноморье называют парусные суданебольшого размера.} - приобретало несоразмерную значимость, оттененное,выделенное, одушевленное одиночеством. Нигде больше нет такого блаженного,чисто южного одиночества. Страх был чужд острову. Если его кто-тозаколдовал, то нимфы, а не чудовища. Прогулками я спасался от школы лорда Байрона с ее душной атмосферой.Прежде всего, в самом этом занятии - преподавать в пансионе с программой,составленной по образцу Итона и Харроу, чуть севернее места, гдеКлитемнестра убила Агамемнона, - было нечто неистребимо абсурдное. Правда,профессиональный уровень учителей, заложников страны, в которой всего двауниверситета, Митфорд явно недооценил, а ученики сами по себе ничем неотличались от своих сверстников в любой точке земного шара. Но к моемупредмету они подходили слишком утилитарно. Интересовала их не литература, атехника. Пытаешься читать им поэта, именем которого названа школа - зевают;объясняешь, как называются по-английски детали автомобиля - приходится зауши вытаскивать их из класса после звонка; то и дело они подсовывали мнеамериканские руководства, пестрящие терминами, в которых я находил столькоже истинно греческого, сколько в детских физиономиях, жаждущих, чтобы япересказал им текст своими словами. И ребята, и учителя тяготились жизнью на острове. Он был для них чем-товроде исправительного поселения, куда они угодили по доверчивости и где надоработать, работать, работать. Я-то ждал, что нравы тут будут гораздо мягче,чем в английских школах; оказалось - наоборот. Самое смешное, - считалось,что именно эта неукоснительная дисциплина, кротовья неспособность оглянутьсявокруг и делает школу типично английской. Может, грекам, пресыщенным самымикрасивыми в мире пейзажами, и полезно посидеть в подобном муравейнике; я жепросто не знал, куда деваться. Один или два преподавателя говорили по-английски, многие -по-французски, но сойтись с ними мне не удавалось. Единственным, с кем можнобыло общаться, оказался Димитриадис, второй учитель английского -исключительно потому, что владел языком свободнее прочих. Понимал длинныефразы. Он сводил меня в кофейню, в таверны, и я стал разбираться в местнойкухне и народных напевах. Но днем деревня почему-то выглядела убого.Множество заколоченных вилл; редкие прохожие на тенистых улочках; приличнаяеда - только в двух харчевнях, где видишь все те же лица линялойлевантийской провинции, скорее из времен Оттоманской империи и Бальзака вфеске, чем из 1950-х. Митфорд был прав: жуткая дыра. Раз-другой я зашел врыбацкий кабачок. Там было веселее, но на меня смотрели косо; да и вгреческом я не достиг таких вершин, чтобы понимать местный диалект. Я спрашивал о человеке, с которым Митфорд поссорился, но все говорили,что ни о нем, ни о ссоре ничего не знают; не знают и о "зале ожидания".Митфорд явно не вылезал из деревни, и добром его никто не поминал, как идругих учителей, за исключением Димитриадиса. Приходилось мириться сотрыжкой англофобии, усугубленной политической ситуацией тех дней. Я стал пропадать в холмах. Коллеги мои и шагу бы не сделали безнеотложной надобности, а ребята могли покидать школьную территорию,огражденную стеной, как колючей проволокой, только по воскресеньям, и имзапрещалось углубляться в деревню дальше чем на полмили. А в холмах -пьянящий простор, солнце, безлюдье. Подталкиваемый скукой, я впервые в жизнинаблюдал природу и жалел, что знаю ее язык так же плохо, как греческий.Новыми глазами я смотрел на камни, птиц, цветы, рельеф, и ходьба, плавание,здоровый климат, отсутствие транспорта, наземного и воздушного (на островене было ни одной машины, вне деревни - асфальтированных дорог, самолетыпоявлялись над головой раз в месяц) закалили мое тело, как никогда раньше.Казалось, вот-вот я достигну гармонии между плотью и духом. Только казалось. Сразу по прибытии мне вручили письмо от Алисон. Очень короткое.Наверное, она написала его на работе в день моего отъезда. Люблю тебя, хоть ты и не понимаешь, что это значит, ты никогда никогоне любил. Я всю неделю пыталась до тебя достучаться. Что ж, как полюбишь -вспомни, что было сегодня. Вспомни, как я поцеловала тебя и ушла. Как шла поулице и ни разу не оглянулась. Я знала, ты смотришь в окно. Вспомни все это,вспомни: я люблю тебя. Остальное можешь забыть, но это, будь добр, помни. Яшла по улице и не оглянулась, и я люблю тебя. Люблю тебя. Люблю так, что ссегодняшнего дня возненавидела. Второе письмо пришло на следующий день. В конверте лежал разорванныйчек, на одной половинке было написано: "Спасибо, не надо". Через два дня пришло третье, полное восторгов поповоду фильма, который она посмотрела, почти приятельское. Но заканчивалосьоно так: "Забудь мое первое письмо. Я погорячилась. Теперь все в порядке.Долой сантименты". Конечно, я отвечал ей, если не каждый день, то два-три раза в неделю;длинные послания с извинениями и оправданиями, пока однажды она не написала:"Оставь ты в покое наши отношения. Пиши о том, что с тобой происходит, обострове, о школе. Что у тебя на душе творится, я знаю. Пусть себе творится.Когда ты описываешь что-нибудь, я представляю, что я с тобой, вижу то, чтовидишь ты. И не обижайся. Простить значит забыть". Постепенно наша переписка с эмоций переключилась на факты. Она писала оработе, о своей новой подружке, о всяких незначительных происшествиях,фильмах, книгах. Я - о школе и острове, как она и просила. Раз она прислалафотографию - в форменном костюме. Коротко остриглась, волосы заправлены подпилотку. Улыбается, но в сочетании с формой улыбка выглядит заученной,профессиональной. Снимок насторожил меня: это уже не та Алисон, - моя иничья больше - о какой я вспоминал с нежностью. А потом письма сталиприходить раз в неделю. Память тела не продержалась и месяца, хотя иногда яхотел ее и отдал бы что угодно, лишь бы очутиться с ней в постели. Но тобыли симптомы воздержания, а не тоски. Как-то я подумал, что бросил бы ее,если б не остров. Писать ей вошло в привычку, перестало быть радостью, и яуже не бежал к себе в комнату, чтобы уединиться после обеда - нет, наспехкорябал письмо в классе и в последний момент отправлял с ним мальчика кворотам, отдать школьному почтальону. Закончилась первая четверть, и мы с Димитриадисом поехали в Афины. Онпригласил меня в предместье, в свой любимый бордель. Уверял, что девушки тамздоровые. Поколебавшись, я согласился - в чем же, как не вбезнравственности, нравственное превосходство поэтов, не говоря уж оциниках? Когда мы вышли оттуда, лил дождь, и тень мокрых листьев эвкалипта,освещенных рекламой над входом, напомнила мне спальню на Рассел-сквер. ИАлисон, и Лондон исчезли, умерли, изгнаны; я вычеркнул их из жизни. Я решилсегодня же написать Алисон, что знать ее больше не хочу. Когда мы добралисьдо гостиницы, я был пьян в стельку и потому не представляю, что именнособирался написать. Что время показало; я недостоин ее верности? Что усталот нее? Что одинок как никогда и счастлив этим? Послал же ничего не значащуюоткрытку, а перед отъездом отправился в бордель самостоятельно. Однакоарабская нимфетка, к которой я шел, была занята, а другие мне неприглянулись. Наступил декабрь, мы продолжали переписываться. Я чувствовал: оначто-то скрывает. Слишком уж пресной и праведной представала в письмах еежизнь. Когда пришло последнее, я не удивился. Неожиданна была лишь остраяболь: меня предали. Не ревность даже, а зависть; минуты нежности и единения,минуты, когда двое совпадают в одно, то и дело прокручивались в моем мозгу,словно кадры пошло-слезливого фильма, который и хочешь забыть, да не всилах; я читал и перечитывал письмо; вот, значит, как это бывает: двестиистасканных, замусоленных слов - и конец. Дорогой Николас! Не могу больше врать. Придется сделать тебе больно. Прошу тебя, поверь,я не со зла, и не сердись, что я думаю, что тебе будет больно. Так и слышу,как ты говоришь: "Ни черта мне не больно!" Я была одна, мне было плохо. Я не писала тебе, что мне плохо, просто незнала, как об этом написать. В первые дни на работе я и виду не подавала, нозато дома - в лежку. Я снова сплю с Питом, когда он прилетает. Уже две недели. Прошу, прошу,поверь, если бы я надеялась на... ты знаешь, на что. Я знаю: знаешь. У меняс ним не так, как раньше, и не так, как с тобой, ревновать нечего. Просто он такой понятный, с ним я ни о чем не думаю, с ним я не одна, яопять по уши в австралийских проблемах. Может, мы поженимся. Не знаю. Кошмар. Мне все-таки хочется, чтобы мы писали друг другу письма. Яничего не забыла. Пока. Алисон. С тобой было как ни с кем. Так больше ни с кем не будет. То первоеписьмо, в день твоего отъезда. Ну как тебе объяснишь? Я сочинил ответ: ее письмо не застало меня врасплох, она совершенносвободна. Но не отправил. Если что-нибудь и может причинить ей боль, так этомолчание; а я хотел, чтоб ей стало больно. В последние дни перед Рождеством меня охватило безнадежное унынье. Я немог побороть отвращения к работе: к урокам и к самой школе, ростку слепоты инесвободы в сердце божественного пейзажа. Когда Алисон замолчала, я ощутил,что в буквальном смысле отрезан от мира. Не было на свете ни Лондона, ниАнглии: дикое, страшное чувство. Два-три оксфордских знакомых, иногдаславших мне весточку, не давали о себе знать. Я пытался слушать передачизарубежной службы Би-би-си - сводки новостей доходили будто с Луны, толкуя особытиях и людях, теперь чужих для меня; а английские газеты, изредкапопадавшие мне в руки, казалось, целиком состояли из материалов под рубрикой"Сегодня сотню лет назад". Похоже, все островитяне сознавали этот разрывмежду собой и остальным человечеством. Каждый день часами толпились напричале, ожидая, когда на северо-востоке покажется пароход из Афин; и хотьстоянка - всего пять минут, и вряд ли даже и пять пассажиров сойдут на берегили поднимутся на борт, это зрелище никому не хотелось пропускать. Мынапоминали каторжников, из последних сил уповающих на амнистию. А остров был все-таки прекрасен. К Рождеству погода установиласьветреная, холодная. Таранные океаны антверпенской лазури ревели на галечномшкольном пляже. На горы полуострова лег снег, и сверкающие белые вершины,словно сошедшие с гравюр Хокусая, с севера и запада нависали надрассерженным морем. В холмах стало еще пустыннее, еще тише. Я отправлялсягулять, чтобы развеять скуку, но постепенно втягивался в поиски все новых иновых мест, где можно побыть одному. В конце концов совершенство природыначало тревожить меня. Мне здесь не было места, я не знал, как к нейподступиться, как существовать внутри нее. Я горожанин и не умею пускатькорни. Я выпал из своей эпохи, но прошлое меня не принимало. Подобно Скирону{Персонаж цикла мифов о Тесее, разбойник, живущий на краю высокой прибрежнойскалы.}, я обитал между небом и землей. Настали рождественские каникулы. Я поехал в турне по Пелопоннесу. Мненужно было сменить обстановку, отдохнуть от школы. Если б Алисон мне неизменила, я полетел бы к ней в Англию. Подумывал я и о том, чтобы уволиться;но это значило бы проявить слабость, снова проиграть, и я убедил себя, что квесне все наладится. Так что Рождество я встретил в Спарте, а Новый год - вПиргосе, в полном одиночестве. В Афинах снова посетил бордель, а наутроотплыл на Фраксос. Я не думал об Алисон специально, но совсем забыть ее не мог, как нистарался. То, как монах, зарекался иметь дело с женщинами до конца днейсвоих, то мечтал, чтоб подвернулась девочка посговорчивее. На острове жилиалбанки, суровые, желтолицые, страшные, как методистская церковь. Смущалискорее некоторые ученики, изящные, оливковые, с чувством собственногодостоинства, которого так не хватает их английским собратьям из частныхшкол, этим безликим рыжим муравьям, питающимся прахом Арнольда {Имеется ввиду Мэтью Арнольд, бывший страстным приверженцем "античной" системывоспитания молодежи.}. Порой я чувствовал себя Андре Жидом, но головы нетерял, ведь нет более ревностных гонителей педерастии, чем греческие буржуа;это для Арнольда как раз подходящая компания. Я вовсе не был голубым; простодопускал (в пику ханжам воспитателям), что у голубых тоже есть свои радости.Виновато тут не только одиночество, но и воздух Греции. Он выворачивалтрадиционные английские понятия о нравственном и безнравственном наизнанку;нарушить запрет или нет - каждый определял сам, в зависимости от личных склонностей: япредпочитаю один сорт сигарет, ты - другой, что ж тут терзаться? Красота иблаго - не одно и то же на севере, но не в Греции. Здесь между телом и телом- лишь солнечный свет. Оставалась еще поэзия. Я взялся за стихи об острове, о Греции - вродебы глубокие по содержанию и виртуозные по исполнению. Начал грезить олитературном признании. Часами сидел, уставясь в стену и предвкушаяхвалебные рецензии, письма маститых товарищей по перу, восхищение публики,мировую известность. Гораздо позже я прочел мудрые слова Эмили Дикинсон:"Стихам читатель не нужен"; быть поэтом - все, печатать стихи - ничто.Вымученный, изнеженный лирический герой вытеснил из меня живую личность.Школа превратилась в помеху номер один - среди этой мелочной тщеты разве отшлифуешь строку как следует? Но в одно несчастное мартовское воскресенье пелена спала с моих глаз. Яувидел свои греческие стихи со стороны: ученические вирши, без мелодии, безкомпозиции, банальности, неумело задрапированные обильной риторикой. В ужасея перечитывал написанное раньше - в Оксфорде, в Восточной Англии. И эти нелучше; еще хуже, пожалуй. Правда обрушилась на меня лавиной. Поэт из тебяникакой. В безутешном своем прозрении я клял эволюцию, сведшую в одной душепредельную тонкость чувств с предельной бездарностью. В моей душе, вопящей,словно заяц в силках. Я положил стихи перед собой, брал по листику, медлилнад ним, а потом рвал в клочки, пока не заныли пальцы. Затем я ушел в холмы, несмотря на сильный холод и начинавшийся дождь.Мир наконец объявил мне войну. Петушиться бессмысленно, я потерпел фиаско повсем пунктам. До сих пор беды подпитывали меня; из пустой породы мучений яизвлекал крупицы пользы. В минуты отчаяния стихи были для меня запаснымвыходом, спасательным кругом, смыслом бытия. И вот круг топором пошел надно, а я остался в воде без поддержки. Мне было так жалко себя, что я струдом сдерживал слезы. Лицо окаменело гримасой акротерия {Статуя илибарельеф на фронтоне здания.}. Я гулял много часов, и это был настоящий ад. Одни зависят от людей, не понимая этого; другие сознательно ставятлюдей в зависимость от себя. Первые -- винтики, шестеренки, вторые -механики, шоферы. Но вырванного из ряда отделяет от небытия лишь возможностьвоплотить собственную независимость. Не cogito, но scribo, pingo ergo sum{Мыслю... пишу, рисую - следовательно, существую (лат.).}. День за днемнебытие заполняло меня; не знакомое одиночество человека, у которого нет нидрузей, ни любимой, а именно небытие, духовная робинзонада, почти осязаемая,как раковая опухоль или туберкулезная каверна. Не прошло и недели, как она действительно стала осязаемой: проснувшись,я обнаружил две язвочки. Нельзя сказать, что я не ожидал ничего подобного. Вконце февраля я ездил в Афины и опять посетил заведение в Кефисье. Зналведь, что рискую. Но тогда мне было все равно. До вечера я боялся что-либо предпринять. В деревне было два врача:практикующий, в чью сферу влияния входила и школа, и замкнутый пожилой румын- он, хоть и отошел от дел, все же изредка принимал. Школьный врач дневал иночевал в учительской, так что к нему я обратиться не мог. Пришлось пойти кдоктору Пэтэреску. Он взглянул на язвочки, выпрямился, пожал плечами. - Felicitations. - C'est... - On va voir ca a Athenes. Je vous donnerai une adresse. C'est bien aAthenes que vous l'avez attrape, oui? - Я кивнул. - Les poules la-bas.Infectes. Seulement les fous qui s'y laissent prendre {Поздравляю. - Такэто... - Придется съездить о Афины. Я вам дам адресок. Вы ведь его в Афинахзаработали?.. Девочки там те еще. Сплошная зараза. К ним только идиоты иходят (франц.).}. Он носил пенсне на желтом старческом лице, ухмылялся со злобой. Моирасспросы его позабавили. Шансы на выздоровление есть; я не заразен, но сженщинами спать пока нельзя; он лечил бы меня сам, но нужен дефицитныйпрепарат пенициллина. Он слышал, препарат можно достать с переплатой в однойафинской частной клинике; результаты скажутся, возможно, месяца черезполтора-два. Отвечал он сквозь зубы; все, что он может предложить -устаревшая терапия, мышьяк и висмут, и в любом случае сначала нужно сдатьанализы. Приязнь к роду человеческому давно покинула его, черепашьи глазавнимательно следили, как я кладу на стол гонорар. Я глупо остановился в дверях, все еще пытаясь снискать егорасположение. - Je suis maudit {Это проклятье какое-то на мне (франц.).}. Он пожал плечами и выпроводил меня на улицу, - без проблеска симпатии,сморщенный вестник жизни как она есть. Начался кошмар. До конца семестра оставалась неделя, и сперва я решилнемедленно вернуться в Англию. Но мысль о Лондоне приводила меня всодрогание; тут можно хоть как-то избежать огласки - я имею в виду неостров, а Грецию в целом. На доктора Пэтэреску положиться нельзя; кое-кто изстарших преподавателей водит с ним дружбу, они часто играют в вист. В каждойулыбке, в каждом слове я искал намек на случившееся; и уже назавтра мнеказалось, что на меня поглядывают с едкой насмешкой. Раз на переменедиректор сказал: "Выше нос, кирьос Эрфе! Или вам не по вкусу здешниерадости?" Я счел, что трудно выразиться определеннее; присутствующиерассмеялись - явно громче, чем заслуживала эта реплика сама по себе. Черезтри дня после визита к доктору я был уверен, что о моей болезни знают все,даже ребята. Всякий раз, как они принимались шептаться, мне слышалось слово"сифилис". На той страшной неделе внезапно наступила весна. Всего за два дняокрестности покрылись анемонами, орхидеями, асфоделями, дикими гладиолусами;отовсюду слышалось пение перелетных стай. Кричали в ярко-синем небеизогнутые караваны аистов, пели ученики, и самые суровые преподаватели немогли удержаться от улыбок. Весь мир поднялся на крыло, а я был придавлен кземле; бесталанный Катулл, пленник безжалостной Лесбии - Греции. Менятрепала бессонница, и однажды ночью я сочинил длинное послание Алисон, гдепытался объяснить, что со мной сталось, что я помню ее письмо, написанное вбуфете, и теперь верю ей до конца, что я себя презираю. Но даже тут ввернулпару укоряющих фраз, ибо убедил себя, что последним и худшим моим грехом былотъезд. Надо было жениться на ней; по крайней мере, приобрел бы попутчика вэтой пустыне. Письмо я не отправил, но снова и снова, ночь за ночью, думал осамоубийстве. Похоже, вся наша семья мечена гибельным клеймом: сначаладядья, которых я не успел увидеть - первый сгинул на Ипре, второй - приПашенделе; потом родители. Жестокая, бессмысленная смерть, проигрыш вчистую.Алисон в лучшем положении; она ненавидит жизнь, а я сам себя ненавижу. Яничего не создал, я принадлежу небытию, neant; наверно, единственное, на чтоя еще способен, - это покончить с собой. Признаюсь, мечтал я и о том, чтомоя смерть станет упреком, брошенным в лицо всем, кто когда-либо меня знал.Она оправдает цинизм, обелит одинокую самовлюбленность; останется в людскойпамяти финальным, мрачным триумфом. За день до конца семестра я обрел почву под ногами. Понял, что нужноделать. У школьного привратника была старая двустволка - как-то он предлагалодолжить ее мне, чтобы поохотиться в холмах. Заглянув к нему, я напомнил обэтом предложении. Он пришел в восторг и набил мой карман патронами; сосныкишели пролетными перепелами. Пробравшись по оврагу на школьных задворках, я перевалил низкуюседловину и углубился в лес. Вокруг сгущался полумрак. На севере, запроливом, купался в лучах солнца золотой полуостров. Воздух был тепел,прозрачен, небо светилось сочно-синим. Далеко позади, на холме, звенеликолокольчики стада - его гнали в деревню, на ночлег. Я не останавливался.Так ищут укромное местечко, чтобы облегчиться; нужно было ненадежнееспрятаться от чужих глаз. Наконец я облюбовал каменистую впадину. Зарядил ружье и сел, прислонившись к сосне. Сквозь палую хвою уподножья пробивались соцветия гиацинтов. Я повернул ружье и посмотрел вствол, в черный нуль погибели. Прикинул наклон головы. Приставив ствол кправому глазу, повернулся так, чтобы мглистая молния выстрела вмазалась вмозг и вышибла затылок. Потянулся к собачке - пока еще проба, репетиция, -нет, неудобно. При наклоне голова может в решающий момент сдвинуться снужного места, и все пойдет прахом, поэтому я нашарил сухую ветку - такую,чтоб пролезла меж спусковым крючком и дужкой. Вынул патрон, вставил палку,подошвами уперся в нее - правый ствол в дюйме от глаза. Щелкнул курок.Легко. Я снова зарядил ружье. Сзади, с холмов, донесся девичий голос. Должно быть, погоняя коз, онаразливалась во все горло, без какой бы то ни было мелодии, стурецко-мусульманскими переливами. Звук шел словно из многих мест сразу;казалось, поет не человек, а пространство. Похожий голос, а может, и этотсамый, я как-то уже слышал с холма за школой. Он заполнил классную комнату,ребята захихикали. Но теперь он звучал волшебно, изливаясь, из средоточиятакой боли, такого одиночества, что мои боль и одиночество сразу сталипошлостью и бредом. Я сидел с ружьем на коленях, не в силах пошевелиться, аголос все плыл и плыл сквозь вечер. Не знаю, скоро ли она замолчала, но небоуспело потемнеть, море поблекло и стало перламутрово-серым. Все еще яркийзакат окрашивал в розовый цвет высокие облачные ленты над горами. Море исуша удерживали свет, словно он, подобно теплу, не иссякает с уходомисточника излучения. А голос затихал, удаляясь к деревне; наконец замер. Я снова поднял ружье и направил дуло в лицо. Концы палки торчали вразные стороны, ожидая, когда я надавлю на них ступнями. Ни ветерка. Замного миль отсюда загудел афинский пароход, направляющийся к острову. Номеня уже окружал колокол пустоты. Смерть подошла вплотную. Я не двигался. Я ждал. Зарево, бледно-желтое, потом бледно-зеленое,потом прозрачно-синее, как цветное стекло, сияло над горами на западе. Яждал, я ждал, я слышал, как пароход загудел ближе, я ждал, чтобы властнаятьма согнула и выпрямила мои колени; и не дождался. Я все время чувствовал,что за мной наблюдают, что я не один, что меня используют, что подобный актможно совершить лишь экспромтом, не раздумывая - и с чистым сердцем. Ибовместе с прохладой весенней ночи в меня все глубже проникала мысль, чтодвижим я вовсе не сердцем, а вкусом, что превращаю собственную смерть всенсацию, в символ, в теорему. Я хотел не просто погибнуть, но погибнуть,как Меркуцио {Персонаж трагедии Уильяма Шекспира "Ромео и Джульетта". Далеемногочисленные шекспировские аллюзии в тексте Фаулза не комментируются.}.Умереть, чтобы помнили; а истинную смерть, истинное самоубийство необходимопостигает забвение. А еще - голос; свет; небо. Темнело, афинский пароход завыл совсем рядом, а я сидел и курил,отложив ружье в сторону. Теперь я знал, чего я стою. Я понимал, что отныне инавсегда заслуживаю лишь презрения. Я был и остался глубоко несчастным; ноне был и никогда не стану настоящим; как сказал бы экзистенциалист, равнымсебе. Нет, я не наложу на себя руки, буду жить, пусть опустошенный, пустьувечный. Я поднял ружье и наугад выстрелил вверх. Содрогнулся от грохота. Эхо,треск падающих сучьев. И обвал тишины. - Подстрелили кого-нибудь? - спросил старый привратник. - Всего одна попытка, - ответил я. - Промазал. Через несколько лет, в Пьяченце, я увидел габбью - черную железнуюклетку, подвешенную на высокой колокольне; некогда преступники умирали тамот голода и разлагались на глазах горожан. Глядя на нее, я вспомнил ту зимув Греции и габбью, которую смастерил для себя из света, одиночества,самообмана. Стихи и смерть, внешне противоположные, означали одно: попытку кбегству. К концу того проклятого семестра моя душа превратилась о пленника,и былые надежды корчили ей; рожи сквозь кованую решетку. Но я разыскал в Афинах клинику, куда меня направил деревенский врач.Анализ по Кану подтвердил диагноз доктора Пэтэреску. Десятидневный курсвлетел в круглую сумму; большая часть лекарств была ввезена о Грециюнелегально или украдена, и мне приходилось оплачивать труды целой шайкижуликов. Угодливый молодой врач с американским дипломом уверял, что мненечего волноваться: прогноз превосходный. После пасхальных каникул наострове меня дожидалась открытка от Алисон. Изо рта аляповатого кенгуру накартинке выходил пузырь с надписью "Не забываю тебя". Мой день рождения(двадцать шесть лет) как раз пришелся на праздники, я справил его в Афинах.Открытка была из Амстердама. На обороте пусто, лишь подпись: "АЛИСОН". Ябросил ее в корзину для бумаг. Но вечером вытащил. Скоро должно было выясниться, вступит ли болезнь во вторичную стадию.Чтобы скрасить тяготы ожидания, я прочесывал остров вдоль и поперек. Каждыйдень плавал, гулял. Становилось все жарче, после обеда, в самый зной,учеников отправляли на тихий час. А я уходил в сосны, спеша перевалитьводораздел н очутиться в южной части острова, подальше от школы и деревни.Тут не было ни души; три домика, спрятавшихся в одной из бухточек,часовенки, затерянные в зелени сосняка и посещаемые только в днисвятых-покропителей, и неприметная вилла, на которой никто не жил. А вокруг- горделивая тишь, потаенность чистого холста, предчувствие легенды.Казалось, граница света и тени поделила остров надвое; и расписание уроков,позволявшее уходить надолго лишь по воскресеньям или с утра пораньше(занятия начинались в половине восьмого), бесило, как короткий поводок. Я не думал о будущем. Я был уверен, что лечение не поможет, что бы ниговорил врач. Линия судьбы просматривалась ясно: под уклон, на самое дно. И тут начались чудеса.

* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *

...





Читайте также:
Зачем изучать экономику?: Большинство людей работают, чтобы заработать себе на жизнь...
Расчет длины развертки детали: Рассмотрим ситуацию, которая нередко возникает на...
История русского литературного языка: Русский литературный язык прошел сложный путь развития...
Перечень актов освидетельствования скрытых работ и ответственных конструкций по видам работ: При освидетельствовании подготовительных работ оформляются следующие акты...

Поиск по сайту

©2015-2022 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2017-10-25 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту:


Мы поможем в написании ваших работ!
Обратная связь
0.017 с.