ШКОЛА ЛОРДА БАЙРОНА, ФРАКСОС 6 глава




- По-моему, в шезлонгах будет удобнее. Мы приволокли с дальнего конца террасы летние соломенные кресла.Откинулись, задрав ноги. И сразу я ощутил, как пахнет плетеный подголовник -тем же слабым старомодным запахом, что полотенце и перчатка. Аромат явно неимел отношения ни к Кончису, ни к Марии. Иначе я почувствовал бы его,общаясь с ними. В этом кресле часто сиживала какая-то женщина. - Долго же придется объяснять вам, что я имел в виду. Нужно будетрассказать всю мою жизнь. - За последние месяцы мне не случалось слышать английскую речь. Развечто ломаную. - Я по-французски лучше, чем по-английски, говорю. Но к делу.Comprendre, c'est tout {Главное - понять смысл (франц.).}. - "Об одном прошу: занимательней!" - Чьи это слова? - Одного английского романиста {Э. М. Форстера. Эта многозначительнаяфраза (Only connect...) служит эпиграфом к его роману "Усадьба Говарда".}. - Зря он так сказал. В литературе занимательность - пошлость. Я улыбнулся во тьму. Молчание. Сигнальные огни звезд. Он заговорил. - Как вы уже знаете, отец мой был англичанин. Но дела его - он ввозилтабак и пряности - большей частью протекали в Средиземноморье. Один из егоконкурентов, грек по национальности, жил в Лондоне. В 1892 году в семьеэтого грека случилось несчастье. Его старший брат вместе с женой погибли приземлетрясении - там, за хребтом, на той стороне Пелопоннеса. Трое детейостались сиротами. Младших, мальчиков, отправили в Южную Америку, к другомубрату грека. Старшую, девочку семнадцати лет, доставили в Лондон вестихозяйство в доме дяди, отцовского конкурента. Тот давно уже овдовел. Онабыла красива той особой красотой, какую сообщает гречанкам примесьитальянской крови. Отец познакомился с ней. Он был гораздо старше, но,насколько я знаю, неплохо сохранился - а кроме того, бегло говорилпо-гречески. Деловые интересы обоих торговцев с выгодой совпадали. Словом,сыграли свадьбу... и я появился на свет. Первое мое сознательное воспоминание - голос поющей матери. В горе ли,в радости - она всегда напевала. Неплохо владела классическим репертуаром,играла на фортепьяно, но мне-то лучше запомнились греческие народные напевы.Их она заводила в минуты грусти. Помню, много лет спустя она рассказала мне,как хорошо подняться на дальний холм и смотреть с вершины, как охряная пыльмедленно возносится к лазурным небесам. Узнав о смерти родителей, онавозненавидела Грецию черной ненавистью. Покинула ее, чтоб никогда невернуться. Как многие греки. И, как многие, с трудом переносила изгнание.Такова судьба тех, кто рожден в этом краю, прекраснее и жесточе которого нетна земле. Мать пела - и музыка была в моей жизни, сколько я себя помню, главным.Начинал я как вундеркинд. В первый раз выступил перед публикой в девять лети принят был весьма благожелательно. Но по другим предметам успевал плохо.Не из-за тупости - по крайней лени. Знал одну лишь обязанность:совершенствоваться в фортепьянной игре. Чувство долга, как правило,немыслимо без того, чтобы принимать скучные вещи с энтузиазмом, а в этомискусстве я так и не преуспел. К счастью, музыку мне преподавал замечательный человек - Шарль-ВикторБрюно. Он не избежал многих обычных недостатков своего ремесла. Кичилсясобственной методой, своими учениками. К бездарным относился с убийственнымсарказмом, к талантливым - с ангельским терпением. Но музыкальноеобразование у него было прекрасное. В те дни это делало его белой вороной.Большинство исполнителей стремилось лишь к самовыражению. Выработаласьособая манера, с форсированным темпом, с мастеровитым, экспрессивным рубато.Сегодня так уже не играют. Это при всем желании невозможно. Розентали иГодовские ушли навсегда. Но Брюно опережал свою эпоху, и многие сонатыГайдна и Моцарта я до сих пор воспринимаю лишь в его трактовке. Но самым удивительным его достижением - подчеркиваю, дело было допервой мировой - оказалось то, что он одинаково хорошо играл и нафортепьяно, и на клавикордах: истинная редкость для того времени. К началунаших занятий фортепьяно он почти забросил. Техника игры на клавикордахсовсем иная. Перестроиться не так легко. Он мечтал основать школуклавикордистов, где этот профиль определялся бы с самых ранних лет. Имузыканты не должны были быть, как он выражался, des pianistes en costume debal masque {Пианистами в маскарадных костюмах (франц.).}. В пятнадцать лет я пережил то, что сейчас назвали бы нервным срывом.Брюно слишком загрузил меня. Детские игры я никогда не жаловал. Из школысразу домой, а там - музыка до самого вечера. В классе я ни с кемпо-настоящему не сдружился. Возможно, потому, что меня считали евреем. Новрач сказал, что, когда я оправлюсь, нужно меньше заниматься и большегулять. Я скорчил гримасу. Однажды отец принес роскошную книгу о пернатых.До того я не разбирался даже в самых распространенных видах птиц и нечувствовал в том нужды. Но идея отца оказалась удачной. Лежа в постели иразглядывая застывшие картинки, я захотел увидеть живую действительность -для начала ту, что свистала за окном моей спальни. Сперва я полюбил пениептиц, затем их самих. Даже чириканье воробьев вдруг показалось таинственным.А тысячу раз слышанным птичьим трелям, дроздам и скворцам в нашем саду явнимал как впервые. Позже - ca sera pour un autre jour {Об этом как-нибудь вдругой раз (франц.).} - в погоне за птицами мне было суждено одно странноеприключение. Вот каким ребенком я был. Праздным, одиноким, да-да, предельноодиноким. Как это по-английски? Неженкой. Способным к музыке, ни к чемуболее. Единственное чадо, отрада родителей. По истечении третьего пятилетияжизни стало ясно, что я не оправдаю надежд. Брюно понял это раньше меня. Ихотя мы, не сговариваясь, медлили сообщать об этом родителям, я не могпримириться с очевидным. В шестнадцать тяжело сознавать, что гения из тебяне выйдет. Но тут я влюбился. Я впервые увидел Лилию, когда ей было четырнадцать, а мне - годомбольше, вскоре после моего срыва. Мы жили в Сент-Джонс-вуд. Помните этибелые особнячки преуспевающих торгашей? Полукруглая подъездная аллея.Портик. На задах, вдоль всего дома - сад с купой престарелых яблонь и груш.Неухоженный, но буйный. Под одной из лип я устроил себе "жилье". Однажды -июнь, кристально ясное небо, знойное, чистое, как здесь, в Греции - я читалбиографию Шопена. Уверен, именно ее. Видите ли, в моем возрасте первыедвадцать лет жизни помнятся свежей, чем вторые... или третьи. Читал и,понятно, воображал себя Шопеном; рядом лежала новая книга о птицах. 1910год. Внезапно из-за кирпичной стены, что отделяет соседний сад от нашего,слышится шорох. В том доме никто не живет, и я заинтригован. И тут...появляется голова. Пугливо. Как мышка. Голова девочки. Я затаился в своемлогове, она меня не вдруг увидит, есть возможность ее разглядеть. Она всолнечном пятне, копна светлых волос закинута за плечи. Солнце клонится кюгу, а волосы ловят его свет, преломляют искристым облаком. Склоненное лицо,темные глаза, полуоткрытые любопытные губки. Тихая, робкая, а напускает насебя кураж. Заметила меня. Секунду разглядывает, вся в нестерпимо сияющемореоле. Насторожилась, как птичка. Я выпрямляюсь у входа в шалаш, на свет невыхожу. Ни слов, ни улыбок. В воздухе дрожат немые загадки отрочества. Япочему-то молчу... но тут кто-то позвал ее. Чары рассеялись. И опыт детства рассеялся вместе с ними. У Сеферисаесть строчка... кажется, "И полон звезд разломленный гранат". Это сюдаподходит. Она скрылась, я снова уселся, но читать не смог. Подкрался кстене, поближе к соседскому дому - изнутри доносились мужской голос исеребристые женские. Я был нездоров. Но эта встреча, этот таинственный... ну, что ли, знакее сияния, ее сияния - моему сумраку, преследовал меня несколько недель. Их семейство поселилось по соседству. Я познакомился с Лилией. Междунами было что-то общее. Это не просто моя фантазия; в ней, как и во мне,заключалось нечто - связующая пуповина, о которой мы, конечно, не смелизаговаривать, но чувствовали ее оба. И судьбы у нас были схожи. У нее также не было в этом городе друзей. Ипоследнее, вовсе уж волшебное совпадение: у нее тоже имелись музыкальныеспособности. Скромные, но имелись. Отец ее, чудаковатый состоятельныйирландец, обожал музицировать. Отлично играл на флейте. Конечно, он скоросдружился с Брюно, который часто у нас появлялся, и Брюно свел его сДолмечем {Арнольд Долмеч (1858-1940) - композитор, исполнитель, педагог,музыкальных дел мастер, автор основополагающей работы "Трактовка музыкальныхпроизведений XVII-XVIII вв." (1915).} - тот увлекался рекордером. Еще одинзабытый инструмент. Помню, как Лилия исполняла свое первое соло намонотонном, писклявом рекордере, что смастерил Долмеч, а ее отец приобрел. Наши семьи очень сблизились. То я аккомпанировал Лилии, то мы игралидуэтом, то отец ее присоединялся к нам, то наши мамы пели на два голоса. Вмузыке перед нами открылись непознанные территории. "Вирджинальная книгаФицвильяма" {Антология произведений для клавишных, составленная ФренсисомТригьеном в начале XVII века.}, Арбо, Фрескобальди, Фробергер - в те годынежданно выяснилось, что музыку сочиняли и до начала XVIII века. ...Он умолк. Мне хотелось закурить, но я боялся сбить его, отвлечь отвоспоминаний. Сжав в пальцах сигарету, я ждал продолжения. - Такие лица, как у нее... да, они смотрят на нас с полотен Боттичелли:длинные светлые локоны, серо-синие глаза. Но в моем описании она выглядитжидковато, как модель прерафаэлитов. В ней было нечто настоящее, женское.Мягкость без слезливости, открытость без наивности. Так хотелось говорить ейколкости, подначивать. Но ее колкости напоминали ласку. У меня она вышласлишком бесцветной. Понятно, в те времена юношей привлекало не тело, а дух.Лилия была очень красива. Но именно душа ее была sans pareil {Несравненной(франц.).}. Никаких преград, кроме имущественных, не лежало меж нами. Я только чтосказал, что наши склонности и вкусы совпадали. Но характерами мы былипротивоположны. Лилия всегда подчеркнуто сдержанна, терпелива, отзывчива. Я- вспыльчив. Нравен. Очень самолюбив. Не помню, чтобы она кого-либо обидела.А под мою горячую руку лучше было не попадаться. В ее присутствии я презиралсебя. Вообразил, что греческая кровь - плебейская. Чуть ли не какнегритянская. И потом, вскоре меня охватило телесное желание. А она любила меня - илиделала вид, что любит - по-сестрински. Конечно, мы собирались пожениться,дали обет, когда ей исполнилось шестнадцать. Но даже поцелуй редко удавалосьсорвать. Вы не представляете, что это такое. Встречаться с девушкойежедневно и ежедневно смирять свою нежность. Желанья мои были невинны. Яразделял всеобщее в ту эпоху уважение к девственности. Но англичанин-то ятолько наполовину. "О папус", мой дед - а на самом деле дядя матери - натурализовался вАнглии, но его любовь к английскому никогда не достигала пуританского, да ипопросту благопристойного уровня. Я не назвал бы его старым развратником.Собственные фантазии принесли мне гораздо больше нравственного вреда, чемто, что рассказывал он. Мы говорили только по-гречески, а вы уже успелипонять, что в природе этого языка заложены чувственность и прямота. Яукрадкой таскал книги из его библиотеки. Пролистал "Парижскую жизнь". Аоднажды нашел целую папку раскрашенных гравюр. Меня стали преследоватьстыдные видения. Робкая Лилия в соломенной шляпке, в шляпке, которую я исейчас могу описать так подробно, будто вижу перед собой (тюлевый бант,светлый, как летнее марево), в бело-розовой полосатой кофточке с длиннымирукавами и высоким воротом, в узкой синей юбке. Лилия, что гуляет со мной вРиджентс-парке весной 1914 года. Восторженная девочка, что стоит рядом нагалерее "Ковент-Гарден", чуть живая от июньской жары - лето выдалось знойное- и слушает Шаляпина в "Князе Игоре"... Лилия... По ночам она являлась мне вобразе маленькой шлюшки. Эта другая Лилия так не походила на настоящую, чтомутился рассудок. И я опять пенял на свою греческую кровь. Но заглушить еезов был не в силах. Вновь и вновь проклинал свое происхождение, а мать,бедняжка, от этого страдала. Родственники отца и так относились к нейсвысока, а тут еще собственный сын туда же. Тогда я стыдился. А теперь горжусь, что в моих жилах текут греческая,итальянская, английская кровь и даже капелька кельтской. Бабка отца былашотландкой. Я европеец. Остальное не имеет значения. Но в четырнадцатом годуя жаждал быть стопроцентным англичанином, который не запятнал бынаследственности Лилии. Как вам известно, на заре века над юной Европой клубились фантомыпострашнее моих мальчишеских любовных грез. Когда началась война, мне быловсего восемнадцать. Ее первые дни прошли в каком-то угаре. Слишком долготянулись мир и довольство. Похоже, на уровне коллективного бессознательноговсем хотелось перемен, свежего ветра. Искупления. Но для нас, далеких отполитики граждан, война поначалу была суверенным уделом генералов.Регулярная армия и непобедимый флот Его Величества сами управятся.Мобилизацию не объявляли, а идти добровольцем не ощущалось необходимости.Мне и в голову не приходило, что я могу очутиться на поле боя. Мольтке,Бюлов, Фош, Хейг, Френч - эти имена мне ничего не говорили. Но тут пронессясмутный слух о coup d'archet {Здесь: сокрушительном поражении (франц.).} подМонсом и Ле Като. Это стало абсолютной неожиданностью. Немецкая выучка,грозные прусские гвардейцы, головорезы бельгийцы, скорбные списки потерь вгазетах. Китченер. "Миллионная армия". А в сентябре - битва на Марне; тобыли уже не шутки. Восемьсот тысяч - представьте, что вся бухта выстлана ихтрупами, - восемьсот тысяч свечей, задутых единым дуновением колосса. Настал декабрь. Исчезли модницы и щеголи. Раз вечером отец сказал, чтоони с матерью не осудят меня, если я не пойду воевать. Я поступил вКоролевский музыкальный колледж, а там добровольцев сперва не жаловали.Война не должна мешать искусствам. Помню разговор о войне наших с Лилиейродителей. Пришли к выводу, что она бесчеловечна. Но отец обращался со мнойвсе суше. Он вступил в народную дружину, стал членом местного чрезвычайногокомитета. Потом на фронте убили сына главного администратора его фирмы. Намс матерью отец сообщил об этом внезапно, за обедом, и сразу ушел из-застола. Все было ясно без слов. Вскоре на прогулке нам с Лилией преградиладорогу колонна солдат. Только что кончился дождь, тротуар блестел. Ониотправлялись во Францию, и какой-то прохожий обронил: "Добровольцы". Онипели; я смотрел на их лица в желтом свете газовых фонарей. Со всех сторон -восторженные возгласы. Сырой запах саржи. И те, кто шел, и те, кто смотрелна них, были опьянены, непомерно взволнованны, решимость зияла в овалах губ.Средневековая решимость. В ту пору я не слышал этого крылатого выражения. Ното было le consentement fremissant a la guerre {Зыбкое единодушие войны(франц.).}. Они не в себе, сказал я Лилии. Та, казалось, не слышала. Но, когда онипрошли, повернулась ко мне и произнесла: я бы тоже была не в себе, если бзавтра меня ждала смерть. Ее слова ошеломили меня. Возвращались мы молча. Ивсю дорогу она напевала, скажу без иронии (а тогда я этого не понимал!),гимн той эпохи. ... Помолчав, он затянул: - Погорюем, приголубим, Но проводим на войну. Рядом с ней я почувствовал себя щенком. Снова проклял свою злополучнуюгреческую кровь. Не только развратником делала она меня, еще и трусом.Теперь, оглядываясь назад, вижу: действительно делала. У меня был не столькосознательно, расчетливо трусливый, сколько слишком наивный, слишкомгреческий характер, чтобы проявить себя истинным воином. Грекам искониприсуще социальное легкомыслие. У ворот Лилия чмокнула меня в щеку и убежала домой. Я все понял. Онауже не могла простить меня; только пожалеть. Ночь, день и следующую ночь ямучительно размышлял. Наутро явился к Лилии и сказал, что иду добровольцем.Вся кровь отлила от ее щек. Потом она разрыдалась и бросилась в мои объятия.Так же поступила при этом известии мать. Но ее скорбь была глубже. Я прошел комиссию, меня признали годным. Все считали меня героем. ОтецЛилии подарил старый пистолет. Мой - откупорил бутылку шампанского. А потом,у себя в комнате, я сел на кровать с пистолетом в руках и заплакал. Не отстраха - от благородства собственных поступков. До сих пор я и непредставлял, как приятно служить обществу. Теперь-то я усмирил своюгреческую половину. Стал наконец настоящим англичанином. Меня зачислили в 13-й стрелковый - Кенсингтонский полк принцессы Луизы.Там моя личность раздвоилась: одна ее часть сознавала происходящее, другаяпыталась избавиться от того, что сознавала первая. Нас готовили не столько ктому, чтобы убивать, сколько к тому, чтобы быть убитыми. Учили двигатьсякороткими перебежками - в направлении стволов, что выплевывали сто пятьдесятпуль в минуту. В Германии и во Франции творилось то же самое. Если б мывсерьез полагали, что нас пошлют в бой - может, и возроптали бы. Но, пообщепринятой легенде, добровольцев использовали только в конвое и напосылках. В сражениях участвовали регулярные войска и резерв. И потом, намкаждую неделю повторяли, что война стоит слишком дорого и закончится самоебольшее через месяц. ... Он переменил позу и умолк. Я ждал продолжения. Но он не говорил нислова. Мерцающее сияние прозрачных звездных туч дрожало на подмосткахтеррасы. - Хотите бренди? - Надеюсь, это еще не конец? - Давайте-ка выпьем бренди. Встал, зажег свечу. Растворился во тьме. Лежа в шезлонге, я смотрел в небо. Мириады лет отделяли 1953 год от1914-го; четырнадцатый длился теперь на одной из планет, что обращалисьвокруг самых дальних, самых тусклых звезд. Пустой прогал, временной скачок. И тут я снова услышал шаги. На сей раз - приближающиеся. Та жестремительная поступь. Для пробежек было жарковато. Кто-то хотел скрыться вдоме, войти незамеченным. Я бросился к перилам. И успел заметить у дальнего края фасада светлую фигуру, что подняласьпо лестнице и растворилась во мраке колоннады. Видел я плохо: после долгогопребывания в темноте пламя свечи ослепило меня. Но то была не Мария;белизна, скользящая белизна; халат? ночная рубашка? - и мгновения оказалосьдостаточно, чтобы понять: это женщина, и женщина молодая. Возникалоподозрение, что мне дали увидеть ее не случайно. Ведь, если хочешьприблизиться бесшумно, не станешь ступать по гравию, а обогнешь дом с тыла,подальше от террасы. Из спальни раздался шорох, и в дверях, освещенный лампой, появилсяКончис с бутылкой и бокалами на подносе. Я выждал, пока он донесет его достола. - Знаете, только что кто-то вошел в дом. Ни малейшего удивления на лице. Он откупорил бутылку и бережно разлилбренди по бокалам. - Мужчина или женщина? - Женщина. - Вот как. - Протянул бокал. - Его делают в критском монастыреАркадион. - Задул свечу, вернулся к шезлонгу. Я все стоял у стола. - А вы говорили, что живете один. - Я говорил, что хочу произвести такое впечатление в деревне. Сухость его тона развеяла мои наивные домыслы. Эта женщина - всего лишьлюбовница, которую он почему-то не желает со мной знакомить; а может, онасама не желает знакомиться. И я улегся в шезлонг. - Не слишком учтиво с моей стороны. Извините. - Не в учтивости дело. Быть может, вам просто не хватает воображения. - Мне показалось, что мне специально подсунули то, что видеть неполагается. - Видеть или не видеть - от вас не зависит, Николас. А вот какистолковать увиденное - зависит. - Понимаю. - Всему свое время. - Простите. - Нравится вам бренди? - Очень. - Когда пью его, вспоминаю арманьяк. Что ж. Продолжим? Он снова заговорил. Я вдыхал воздух ночи, чувствовал подошвой твердостьцемента, перекатывал в кармане мелок. Но стоило задрать ноги и откинуться,как я ощутил: что-то настойчиво пытается заслонить от меня реальность. - Через полтора месяца после того, как меня зачислили в строй, яочутился во Франции. С винтовкой обращаться я не умел. Даже штык в чучелокайзера Вилли вонзал как-то нерешительно. Но меня сочли "бойким" иподметили, что я неплохо бегаю. Так что я был определен в ротные скороходы,а значит, и на должность... забыл слово... - Вестового? - Верно. Учебной ротой командовал кадровый офицер лет тридцати. Звалиего капитан Монтегю. Он только что оправился от перелома ноги и приступил кстроевой службе. Весь его облик лучился какой-то нежной грацией. Аккуратные,нарядные усики. Один из глупейших людей, каких я встречал на своем веку. Ямногое вынес из общения с ним. В самый разгар нашей подготовки он получил срочное назначение воФранцию. И сразу сообщил мне - с видом, будто преподнес дорогой подарок, -что в силах нажать на все кнопки и устроить так, чтоб я отправился с ним.Только тупица вроде него мог не заметить, что энергия моя - дутая. Кнесчастью, он успел проникнуться ко мне симпатией. В голове его помещалась лишь одна мысль зараз. В тот момент это былаидея offensive a outrance - стремительной атаки. Великое научное открытиеФоша. "Удар силен массой. - говаривал Монтегю, - масса сильна порывом, порывсилен моралью. Мощная мораль, мощный порыв, мощный удар - победа!" Кулакомпо столу - "Победа!" Заставлял нас учить все это наизусть. На штыковых.По-бе-да! Дурак несчастный. Перед отъездом я провел два дня с родителями и Лилией. Мы с нейпоклялись друг другу в вечной любви. Она заразилась обаянием жертвенногогероизма, как заразился им мой отец. Мать молчала, только вспомнилагреческую пословицу: мертвый храбрым не бывает. Позже я часто повторял еепро себя. Мы угодили сразу на фронт. Какой-то командир роты умер от воспалениялегких, и Монтегю стал его преемником. Начиналась весна 1915 года. Шелобложной дождь со снегом. Мы томились в поездах, что простаивали на боковыхветках, в тусклых городах под еще более тусклым небом. Тех, кто побывал нафронте, вы отличали с первого взгляда. Новобранцы, которые с песнями шлинавстречу гибели, были заморочены военной романтикой. Но остальные - военнойдействительностью, властительной пляской смерти. Будто унылые старики, какиеторчат в любом казино, они знали, что в конце концов проигрыш обеспечен. Ноне решались выйти из игры. Несколько дней рота моталась по тылам. Но вот Монтегю обратился к нам сречью. Нам предстоял бой, не такой, как другие, победный. Через месяц онпозволит нам вступить в Берлин. Назавтра вечером мы погрузились. Поездостановился посреди ровного поля; мы построились и зашагали на восток.Сумеречные гати и ветлы. Беспрерывная морось. По колоннам разнесся слух, чтомы будем штурмовать деревню, которая называется Нефшапель. И что немцыприменят какое-то устрашающее оружие. Огромную пушку. Массовый налетаэропланов новой модели. Через некоторое время свернули на слякотный луг и остановились укрестьянских построек. Двухчасовой отдых перед тем, как занять рубеж атаки.Никто не сомкнул глаз. Было холодно, разводить огонь запрещалось. Мое "я" дало о себе знать: яначинал бояться. Но твердил себе, что должен упредить миг, когдапо-настоящему струшу. Чтобы вырвать страх с корнем. Так развращает война.Свободу воли затмевает гордыней. Пока не рассвело, мы с частыми остановками ползли вперед, на исходные.Я подслушал разговор Монтегю со штабным офицером. В операции участвовали всесилы 1-й армии, армии Хейга, при поддержке 2-й. Сознание своейпринадлежности к таким полчищам приглушало опасность, согревало. Но тут мыдостигли окопов. Кошмарных окопов, что смердели мочой. Рядом упали первыеснаряды. Я был столь простодушен, что, несмотря на так называемуюподготовку, на пропагандистские лозунги, так и не мог до конца поверить, чтокому-то хочется убить меня. Скомандовали остановиться и укрыться забрустверами. Снаряды свистали, выли, рвались. Потом, после паузы, шлепалисьвниз комья земли. Дрожа, я очнулся от спячки. Кажется, первое, что я понял - что каждый существует сам по себе.Разобщает не война. Она наоборот, как известно, сплачивает. Но поле боя -совсем иное дело. Ибо здесь перед тобой появляется истинный враг - смерть.Полчища солдат больше не согревали. В них воплотился Танатос, моя погибель.Не только в далеких немцах, но и в моих товарищах, и в Монтегю. Это безумие, Николас. Тысячи англичан, шотландцев, индийцев, французов,немцев мартовским утром стоят в глубоких канавах - для чего? Вот каков ад,если он существует. Не огнь, не вилы. Но край, где нет места рассудку, какне было ему места тогда под Нефшапелью. На востоке вяло забрезжила заря. Дождь прекратился. Нестройная трельоткуда-то сверху. Я узнал голос завирушки, последний привет мира живых. Мыпродвинулись еще вперед, до рубежа атаки - наша стрелковая бригадаобеспечивала второй эшелон наступления. До немецких позиций оставалосьменьше двухсот ярдов, ширина нейтральной полосы составляла всего сотню.Монтегю взглянул на часы. Поднял руку. Воцарилась мертвая тишина. Опустил.Секунд десять ничего не происходило. Потом далеко позади раздался гулкийбарабанный бой, рокот тысяч тимпанов. Пауза. И - ландшафт перед нашимиглазами разлетелся в клочья. Мы скорчились на дне траншеи. Земля, небо, душа- все ходило ходуном. Вы не представляете, что это такое - началоартподготовки. То был первый за время войны массированный обстрел,крупнейший в истории. По ходу сообщения с переднего рубежа пробрался вестовой. Лицо и форма -в красных потеках. Монтегю спросил, не ранен ли он. В передних окопах всезабрызганы кровью из немецких траншей, был ответ. Они слишком близко. О,если б забыть, до чего близко. Через полчаса огонь перенесли на деревню. Монтегю крикнул от зрительнойтрубы: "Им конец!" А затем: "Боши бегут!" Вспрыгнул наверх, помахал, чтобымы выглянули за бруствер. В сотне ярдов цепочка людей семенила по взрытомуполю к измочаленной роще и развалинам домов. Одиночные выстрелы. Кто-тоупал. Потом поднялся и продолжал бег. Он просто споткнулся. Когда цепьдостигла деревни, вокруг закричали; азарт снова охватил нас. Багровое заревовсе выше ползло по небосклону, пришла наша очередь наступать. Идти былотрудно. По мере продвижения страх сменялся ужасом. В нас не стреляли. Но подногами кишело нечто непотребное. Бесформенные клочья, розовые, белые,красные, в брызгах грязи, в лоскутьях серой и защитной материи. Мыфорсировали собственный передний рубеж и вступили на нейтральную полосу. Внемецких окопах никого не осталось. Все или засыпаны землей, или разорваныснарядами. Там удалось минуту-другую передохнуть; мы забились в воронки,почти с комфортом. На севере разгоралась перестрелка. Камерунцы уперлись впроволочные заграждения. Через двадцать минут в их полку остался лишь одинофицер. Четыре пятых личного состава были убиты. Впереди меж развалин показались силуэты с поднятыми руками. Некоторыхподдерживали товарищи. Первые пленные. Лица многих из них выжелтилапикриновая кислота. Желтокожие выходцы из полога белого света. Один шелпрямо на меня, шатаясь, тряся головой, как во сне, и вдруг свалился вглубокую воронку. Через секунду вылез оттуда на четвереньках, медленновыпрямился. Снова побрел. Иные пленники плакали. Кого-то вырвало кровью, ион замер у наших ног. А мы стремились к деревне. Очутились на месте, которое некогда былоулицей. Разгром. Булыжники, куски штукатурки, сломанные стропила, желтыепотеки кислоты. Опять пошел дождь, сырой щебень блестел. Блестела кожамертвецов. Многие немцы погибли прямо в домах. За десять минут передо мнойпрошли все мясницкие прелести войны. Кровь, зияющие раны, плоть, разорваннаяобломками костей, зловоние вывернутых кишок - описываю все это потому лишь,что мои ощущения, ощущения мальчишки, который до сих пор не видел даже мирноумерших в своей постели, были весьма неожиданны. Не страх, не тошнота. Явидел, кого-то рвало. Но не меня. Меня вдруг охватила твердая уверенность:происходящему не может быть оправдания. Пусть Англия станет прусскойколонией, это в тысячу раз лучше. Пишут, что подобные сцены пробуждают вновобранце дикую жажду мщения. Со мной случилось наоборот. Я безумно захотелвыжить. ... Он встал. - Я приготовил вам испытание. - Испытание? Он ушел в спальню и сразу вернулся с керосиновой лампой, стоявшей настоле во время ужина. Выложил в белый круг света то, что принес с собой.Игральная кость, стаканчик, блюдце, картонная коробочка. Я посмотрел на негочерез стол; глаза его были серьезны. - Собираюсь объяснить вам, зачем мы отправлялись на войну. Почемучеловечество без нее не может. Это материя не социальная и не политическая.Не государства воюют, а люди. Будто зарабатывают право на соль. Тот, ктовернулся, обеспечен солью до конца дней своих. Понимаете, что я хочусказать? - Конечно {Скорее всего, Кончис имеет в виду тот факт, что военнаяпенсия римским легионерам выплачивалась пайками дефицитной соли.}. - Так вот, в моей идеальной республике все было бы проще простого. Подостижении двадцати одного года каждый юноша подвергается испытанию. Ондолжен явиться в больницу и бросить кость. Одна из шести цифр означаетсмерть. Если выпадет эта цифра, его безболезненно умертвят. Без причитаний.Без зверств. Без устранения невинных свидетелей. Лишь амбулаторный бросоккости. - По сравнению с войной явный прогресс. - Вы так думаете? - Несомненно. - Уверены? - Если б такое было возможно! - Вы говорили, что на войне ни разу не побывали в деле? - Ни разу. Он вытряс из коробочки шесть коренных зубов, пожелтевших, со следамипломб. - Во время второй мировой их вставляли разведчикам, как нашим, так ивражеским, на случай провала. - Положил один зуб на блюдце, расплющилстаканчиком; оболочка оказалась хрупкой, как у шоколадки с ликером. Но пахлабесцветная жидкость едко и пугающе, пахла горьким миндалем. Он поспешноотнес блюдце в глубь террасы; вновь склонился к столу. - Пилюли с ядом? - Именно. Синильная кислота. - Поднял кость и показал мне все шестьграней. Я улыбнулся: - Хотите, чтоб я бросил? - Предлагаю пережить целую войну за единый миг. - А если я откажусь? - Подумайте. Минутой позже вы сможете сказать: я рисковал жизнью. Яиграл со смертью и выиграл. Удивительное чувство. Коли уцелеешь. - Труп мой не доставит вам лишних хлопот? - Я все еще улыбался, но ужене так широко. - Никаких. Я легко докажу, что это самоубийство. Его взгляд пронизал меня, словно острога - рыбину. Будь он кем-то другим, я не сомневался бы, что со мной блефуют; но тобыл именно он, и помимо воли меня охватила паника. - Русская рулетка. - Нет, верней. Они убивают за несколько секунд. - Я не хочу. - Значит, вы трус, мой друг. - Не спуская с меня глаз, откинулся назад. - Мне казалось, храбрецов вы считаете болванами. - Потому что они упорно бросают кость еще и еще. Но молодой человек,который не в состоянии рискнуть единожды - болван и трус одновременно. - Моим предшественникам вы тоже это предлагали? - Джон Леверье не был ни болваном, ни трусом. Даже Митфорд избежалэтого второго недостатка. И я сломался. Бред, но как уронить достоинство? Я потянулся кстаканчику. - Подождите. - Наклонившись, он схватил меня за руку; потом пододвинулко мне один из зубов. - Я за пшик не играю. Поклянитесь, что если выпадетшестерка, вы разгрызете пилюлю. - Ни тени иронии на лице. Мне захотелосьсглотнуть. - Клянусь. - Всем самым святым. Я помедлил, пожал плечами и произнес: - Всем самым святым. Он протянул мне кость, я положил ее в стаканчик. Быстро тряхнул, кинулкость. Та покатилась по скатерти, ударилась о медное основание лампы,отскочила, покачалась, легла. Шестерка. Не шевелясь, Кончис наблюдал за мной. Я сразу понял, что никогда,никогда не разгрызу пилюлю. Я боялся поднять глаза. Прошло, наверно, секундпятнадцать. Я улыбнулся, посмотрел на него и покачал головой. Он опять протянул руку, не отрывая глаз, взял со стола зуб, положил врот, надкусил, проглотил жидкость. Я покраснел. Глядя на меня, протянулруку, положил кость в стаканчик, бросил. Шестерка. Снова бросил. И сновашестерка. Он выплюнул оболочку зуба. - Вы сейчас приняли то решение, которое принял я сорок лет назад, в тоутро в Нефшапели. Вы поступили так, как поступил бы всякий разумный человек.Поздравляю. - А что вы говорили об идеальной республике? - Все идеальные республики - идеальная ахинея. Стремление рисковать -последний серьезный изъян рода людского. Выходим из тьмы, во тьмувозвращаемся. Для чего же и жить во тьме? - Но в этой кости свинец. - Патриотизм, пропаганда, служебный долг, esprit de corps {Честьмундира (франц.).} - что это, если не кости шулера? Есть лишь одна маленькаяразница, Николас. За тем столом они - он сложил в коробочку оставшиеся зубы- настоящие. Не Просто миндальный сироп в цветной пластмассе. - А те двое - как они себя вели? Он улыбнулся: - У общества есть еще один способ свести случайность к нулю, лишитьсвоих рабов свободы выбора: убедить их, что прошлое выше настоящего. ДжонЛеверье католик. И он мудрее вас. Он даже пробовать отказался. - А Митфорд? - Я не трачу время на то, чтобы проповедовать глухим. Он строгопосмотрел мне в глаза, будто следя, усвоил ли я эту косвенную похвалу; азатем, словно для того, чтоб положить ей предел, прикрутил фитиль лампы.Темнота в буквальном и переносном смысле окутала меня. Слабая надежда, что ядля него всего лишь гость, окончательно развеялась. Он явно устраивал всеэто не в первый раз. Ужасы Нефшапели он описал вполне убедительно, но, когдая понял, что прежде о них уже выслушали другие, вся его история показаласьпридуманной. Документальный эффект сводился к технике сказа, отточенноймножеством повторений. Как если бы вам всерьез навязывали обновку, намекаяпри этом, что она - с чужого плеча; какая-то профанация всякой логики.Нельзя доверять очевидному... но зачем ему это, зачем? Тем временем он продолжал плести паутину; и снова я влетел прямо враскинутую сеть.
...





Читайте также:
Перечень актов освидетельствования скрытых работ и ответственных конструкций по видам работ: При освидетельствовании подготовительных работ оформляются следующие акты...
Примеры решений задач по астрономии: Фокусное расстояние объектива телескопа составляет 900 мм, а фокусное ...
Термины по теме «Социальная сфера»: Общество — сумма связей, система отношений, возникающая...
Образцы сочинений-рассуждений по русскому языку: Я думаю, что счастье – это чувство и состояние полного...

Поиск по сайту

©2015-2022 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2017-10-25 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту:


Мы поможем в написании ваших работ!
Обратная связь
0.05 с.