Промежуточная сцена – январь, 1837 г 8 глава




Бакунин. Это всего лишь заминка! И вообще, как знать, царь может завтра и умереть…

Герцен смеется. Слышно, как его зовет Тата.

Март 1855 г

День. Собравшиеся вокруг стола охвачены праздничным настроением. «Все русские в Лондоне» и примкнувшие к ним поляки и прочие танцуют и обнимаются, как будто бы снова Новый год. Но новогодние украшения исчезли. Герцен вваливается в дверь с несколькими вновь прибывшими. Он показывает «всем» статью в «Таймс».

Тата и Ольга (которой по-прежнему около четырех с половиной), взявшись за руки, танцуют босиком на столе между стаканов и бутылок (возможно). Тата кричит: «Папа! Папа!»

Тата. Папа, папа, послушай Ольгу!

Герцен. Да, да, заходите, все славяне уже здесь, мы пьяны, мы сошли с ума, мы снова молоды!

Тата и Ольга (поют). «Зарниколь скончался! Зарниколь скончался! Гип-гип-ура и тра-ля-ля, Зарниколь скончался!»

Ольге аплодируют, и Мальвида спускает ее со стола. Тата спускается, подставив стул.

Мальвида (Тате). Слезь со стула, слезь со стула! (Няне.) Она все свои дела сделала?

Тата (наступает на что-то, ей больно). Ой! (Рассматривает свою босую ногу.)

Веселье продолжается, поначалу шумно.

Между тем Горничная снова накрывает на стол. Она убирает бутылки и стаканы и ставит тарелки, кладет ножи, вилки напротив каждого места, в то же время «присоединяясь» к празднику.

Ворцель, которому нехорошо от избытка чувств, устраивается в кресле. Он засыпает «в гостях», но остается на том же месте, чтобы проснуться в следующей сцене.

Герцен. Я встречался с новым царем однажды, знаете, когда он был наследником престола, а я – ссыльным в Вятке.

Саша. И как он тебе?

Герцен. Он мне понравился. Приличный человек.

Тата (Мальвиде). Я ногу занозила… Не трогай, не трогай!

Мальвида. А кто сказал, что я собиралась ее трогать?… Ах да, я ее вижу, вот она торчит. Нам повезло. А вот и все. (С этими словами Мальвида ловко вытаскивает занозу. Тата вскрикивает.) С болью чем быстрее, тем лучше. Только без слез, пожалуйста.

Польский эмигрант. А вы и с отцом его были знакомы?

Герцен. Нет, но я его видел однажды. У него были свинцовые глаза. Я никогда не видел более холодного лица.

Польский эмигрант. Ну, теперь оно еще холоднее!

Гости запевают песню. Понемногу праздник угасает. Герцен оказывается у своего письменного стола.

Апрель 1856 г

Вечер.

Горничная заканчивает накрывать на стол и уходит. Герцен разбирает бумаги, читает гранки, что-то черкает. У него новое издание – «Полярная звезда». Ворцель спит. Входит Мальвида с Ольгой, которая одета ко сну. Герцен целует Ольгу, и они желают друг другу спокойной ночи. Мальвида уводит Ольгу. Ворцелю становится трудно дышать, и от этого он просыпается.

Ворцель. Что?

Герцен (задумывается на мгновение). Я говорю, не хотите ли прилечь?

Ворцель. А… нет, нет…

Герцен. Снова приходят письма, люди путешествуют, университеты открыты, цензура отступает… Я получаю письма от людей, которые были детьми, когда я уезжал. Клянусь, я плакал.

Ворцель (оглядывается вокруг). Вы мебель поменяли.

Герцен. Да, пока вы спали, мы переехали. Теперь мы живем в Финчли.

Ворцель. Конечно, я помню. Когда я еще жил на первом этаже в приличном районе Бэртон-Кресент, я пришел однажды домой и увидел человека, сидящего у камина. Я сказал: «О, боюсь, что я заставил вас ждать. Чем могу быть полезен?» Он говорит: «Прежде чем я вам отвечу, позвольте узнать, с кем я имею честь?» Тогда я тоже заметил, что мебель была другая. А несколько дней спустя снова случилось то же самое. Только на этот раз он сидел за столом и ужинал со своей женой. Он просто поднял руку и сказал: «Нет, вы живете в доме номер сорок три». (Пауза.) Он был англичанин. Интересно, что было бы с поляками, если бы у нас был морской флот.

Герцен подходит к нему и берет его руки в свои.

Герцен. Ворцель, переезжайте ко мне. Я вам выделю две комнаты, и вы сможете завтракать у себя и ужинать тоже, если захотите. Сможете принимать ваших знакомых, сидеть в саду…

Ворцель. На холмах в Финчли я точно проживу вдвое дольше… но это невозможно. Среди наших друзей раскол, они вечно ругаются между собой… Они решат, что я сбежал от них.

Герцен. Пусть обходятся сами. Сколько можно жить священными реликвиями и историей блестящих поражений?

Ворцель (резко). Когда вы так говорите, они, да и я тоже, начинаем сомневаться в своих чувствах к вам.

Герцен. Ворцель, простите меня. Вы простите меня?

Ворцель. Нет, не сегодня.

Входит Мальвида. Он вежливо кивает на прощанье и собирается уходить.

Мальвида. Вы разве не останетесь? Ужин почти готов.

Ворцель. Нет, благодарю вас.

Мальвида. Подождите, я принесу ваше пальто. В коридоре холодно. (Уходит.)

Герцен. Ну хорошо, пока вы это обдумываете, позвольте мне снять для вас палату в Бромптонском госпитале для больных чахоткой. Вам это поможет.

Ворцель. Я уверен, что это было бы отлично, но это слишком далеко для Щебицкого, который ходит ко мне с ежедневными отчетами. Это невозможно…

Мальвида возвращается с пальто и помогает Ворцелю его надеть.

…И слишком поздно. Благодарю вас. По-моему, у меня не хватает одной перчатки.

Герцен. Перчатки?…

Ворцель. Неважно. В прошлый раз их было три. Это, видимо, все объясняет…

Мальвида. Вы собираетесь идти домой пешком?

Ворцель. Здесь дорога все время вниз.

Мальвида провожает Ворцеля и возвращается. Герцен рассматривает экземпляр «Полярной звезды».

Мальвида. Я пыталась прочесть ваше открытое письмо царю, но оно оказалось слишком сложным для меня.

Герцен. Мальвида, я недооценивал вас.

Мальвида. Да?

Герцен. Как политического эмигранта.

Мальвида. В самом деле… (Пауза.) Александр… вы сегодня без обручального кольца.

Герцен. Я знаю. Оно сломалось! Ночью. Я нашел его в кровати, две половинки.

Мальвида. Оно само сломалось?

Герцен (с любопытством). А что, есть примета?

Горничная несет к столу блюдо. В это время слышен дверной звонок.

Горничная. Там какие-то люди с багажом, я их видела из окна, а Саша исчез.

Герцен спешит на звук громких приветствий.

Герцен. Это голос Огарева! Невероятно.

Вновь прибывшие – Огарев и Натали. Шум довольно значительный. Натали сильно расчувствовалась и плачет при виде Саши и Таты. Возбужденная толпа из пяти человек, груженных множеством пакетов, свертков, сумок и т. д., толкаясь, врывается в комнату. Поцелуи, слезы, восклицания о длинной дороге, о возрасте детей, о том, как все изменились…

Мальвида, которая до сих пор оставалась неподвижна, поднимается, чтобы встретить вторжение.

Натали. Где Ольга? Я хочу видеть Ольгу.

Герцен. Это мисс фон Майзенбуг, воспитательница детей.

Мальвида. Весьма рада с вами познакомиться.

Герцен. Она только учит русский.

Натали. Enchantée.[93]

Герцен. Ник!..

Натали. Я Натали Огарева. Натали Герцен была моим лучшим другом.

Герцен. А Ник – моим!

Натали. Мне было только девятнадцать, а ей тридцать, но мы были неразлучны… Пока я не вернулась домой и не встретила этого очаровательного господина. Я уверена, мы подружимся.

Мальвида ничего не понимает. Огарев здоровается с Мальвидой.

Герцен (на которого не обращают внимания). Parlez franзais…[94]

Мальвида. Non – je vous en prie…[95]

Натали (Тате). Ты была не больше гриба.

Саша. Я вас помню. Вы однажды пришли, и на вас ничего не было надето, кроме трехцветного флага.

Огарев. Что такое, что такое?

Натали. Чепуха. Я-то была одета, а вот Натали… (Хохочет без стеснения, потом драматически вскрикивает.) Где моя маленькая Ольга? Я обещала Натали!

Огарев. Ольга тогда еще не родилась. (Становится очевидно, что Огарев физически очень плох. Он садится к столу.)

Натали. Какая разница? Родилась или не родилась, это было ее последнее желание.

Герцен. Ольга спит…

Натали. Мы ее разбудим сейчас же.

Мальвида, не до конца понимая, что происходит, говорит с Герценом.

Тогда она на всю жизнь запомнит, как мы встретились.

Герцен. Мальвида говорит, что тогда она возбудится и всю ночь не будет спать.

Натали. «Мальвида»! Очаровательное имя. Не беспокойтесь об этом – она сможет отоспаться утром, пока я поведу детей на прогулку.

Герцен. Проходите, садитесь, садитесь – вы, наверное, ничего не ели. У нас полно…

Огарев. А выпить есть?

Натали снимает пальто и бросает его куда попало… Мальвида его поднимает и аккуратно складывает. Между тем Герцен достал бутылку и рюмку для Огарева. Тот пьет до дна и заново наливает.

Огарев. Я страшно устал.

Герцен. Как вы ехали?

Огарев. Берлин – Брюссель – Остенде. Но дело не в дороге. Это все магазины. Она не может пройти мимо магазина игрушек, магазина шляпок, магазина туфель… (Тате.)У тебя какой размер? Впрочем, неважно. Ты подходящего размера для игрушек и безделушек.

Тата. Нам игрушек нельзя.

Натали. Что это за глупости?

Саша. А что вы мне привезли, Натали?

Натали. Я тебе привезла себя. Разве этого недостаточно?… И!.. (Она выхватывает сверток и передает его Саше.)

Огарев. Берлин не изменился, разве что теперь можно курить на улице.

Натали (разбирая свертки). И, и, и… (Огареву.) Ник, как ты себя чувствуешь? Он нездоров.

Саша открывает сверток. В нем оказывается дешевый игрушечный телескоп.

Тата. Спасибо, Натали!

Саша (Мальвиде, забывая, что она не понимает по-русски). Телескоп! Можно мне пойти на улицу – попробовать?

Мальвида. Qu'est-ce que vous?…[96]

Саша выбегает.

Торопливо входит Горничная с полным подносом и принимается переставлять посуду на столе.

Натали отдает Тате пакет и садится на место Мальвиды, изучает содержимое супницы. Она начинает разливать суп половником.

Герцен. Ну рассказывайте, все рассказывайте! Как там все мои друзья?

Огарев (смеется). У тебя там нет никаких друзей. Во-первых, твой скептицизм… нет, открытое презрение к республике в твоих сообщениях из Франции…

Герцен. Полностью оправданы!

Огарев. Тем хуже. Твои друзья с трудом простили тебе, когда пришел твой памфлет о так называемых революционных идеях в России…

Саша вбегает обратно.

Саша. Луны нет.

Он «пробует» свой телескоп, наставляя его во все стороны. Тата набрасывается на свой подарок.

Мальвида. Gardez le papier![97]

Герцен. Я назвал только тех, кого уже не было в живых.

Огарев. А граф Орлов хвастался: «Если только захотим, мертвые выведут нас на след живых!» Твои друзья были готовы свернуть тебе шею. Саша, ты не знаешь, что творилось дома после сорок восьмого, ты себе представить не можешь.

Тата. «Саша!»

Саша. Вы зовете папу «Саша»?

Огарев. Естественно. Ему было столько же лет, сколько тебе, когда мы подружились.

Натали. Это английский суп?

Герцен (Малъвиде). Asseyez-vous, asseyez-vous.[98]

Мальвида садится на шестой стул.

Я слушаю.

Огарев. Нельзя было шелохнуться. Было опасно думать, мечтать, даже дать понять, что ты не боишься. Воздух, казалось, был пропитан страхом. Цензура запретила одну поваренную книгу за то, что там рекомендовалось готовить в «вольном духе».

Тата (открывая пакет). Кружева!

Натали. Брюссельские кружева!

Тата вскакивает и вздергивает юбку, чтобы примерить нижнюю юбку с кружевами.

Огарев. Никто не был благодарен тебе за то, что ты написал о наших ночных посиделках при свечах с бутылкой дешевого вина как о революционном заговоре. Это все равно, что превращать желание подростка дотронуться до женской груди в римские оргии.

Натали. Pas devant les enfants![99]

Мальвида (обеспокоенно). Excusez-moi?…[100]

Тата. Посмотрите на меня!

Герцен (осознавая присутствие Мальвиды). Сядь и ешь суп. (Огареву, настаивая.) Когда запрещают думать – любая идея становится революционной.

Тата (целует Натали). Спасибо, Натали! (Садится.)

Огарев. Нет, конечно, ты прав. После сорок восьмого года наступила кромешная тьма, которая длилась семь лет. И Герцен был единственной свечой, которая еще светила. (Поднимает бокал за Герцена и разом выпивает.) Но проповедь социализма не прибавила тебе друзей среди твоих друзей.

Натали. Больше никаких подарков, пока ты не доешь свой суп.

Огарев. Социализм в России – это утопия. Это что за суп?

Саша. Называется «Браун Виндзор».

Огарев. «Браун Виндзор»?

Саша. Королева его ест каждый день.

Огарев. Тогда пусть и мой доест.

Тата. Мне он тоже не нравится.

Огарев. Не нравится? А что же ты тогда его ешь?

Тата (просияв). Действительно! (Отталкивает тарелку.)Я больше не буду, Натали.

Саша. Я тоже не буду, Натали.

Натали. Так, ну-ка посмотрим теперь… (Выбирает по маленькому свертку для каждого из них.)

Мальвида (обращаясь к Герцену). Александр!..

Герцен ударяет по столу.

Герцен. Социализм в России – это не утопия. Крестьянский социализм, Ник! Да, им нужно образование, но, при наличии общины, есть все условия…

Саша и Тата с гармоникой и бубном выкрикивают слова благодарности Натали и обнимают ее.

Огарев (кричит). Они крепостные!

Натали. Что ты кричишь?

Герцен. Ну… ты прав. Вольная русская типография дала обет молчания по поводу социализма. Мы должны двигаться вперед, глядя себе под ноги, а не вдаль. Если царь освободит крепостных, я выпью его здоровье, а там посмотрим. Меня читают в Зимнем. Знаешь?

Огарев. Ты пишешь для Зимнего?

Герцен. А кто еще может освободить крестьян?

Натали. Ник говорит, что нам нужна общедоступная Вольная русская типография.

Герцен (с удивлением и интересом). Ты думаешь?

У Огарева, который все это время пил не переставая, вдруг начинается легкий приступ эпилепсии. Герцен вскакивает. Натали помогает Огареву как человек, который знает, что делает.

Что с ним?

Hатали. Ничего, я знаю, что нужно делать. (Она делает «что нужно», и Огарев затихает.) Он нездоров. Ему нужен доктор… Ну вот.

Герцен. Что с тобой случилось?

Натали. Он не ест как следует. Ничего, ему лучше… оставьте его… Тебе нужно завтра полежать, дорогой.

Огарев. Нет, мы пойдем осматривать достопримечательности.

Саша. У нас уроки.

Натали. Осматривать достопримечательности – это тоже образование.

Тата. А мы пойдем смотреть восковые фигуры?

Саша. Она имеет в виду гильотину с отрубленной головой Робеспьера. Мальвида нам не разрешает.

Натали. Обязательно пойдем смотреть на гильотину…

Мальвида (обращаясь к Натали). Excusez moi?[101]

Натали. Il n'y aura pas d'études demain.[102]

Мальвида встает.

Мне нужно выйти. Где тут это у вас?

Горничная вернулась, чтобы прибрать со стола, и теперь снова уходит. Натали перехватывает ее, говорит несколько слов и выходит вслед за ней. Мальвида уходит в «соседнюю» комнату.

Герцен. Мальвида…

Огарев. «Мальвида», «Александр». Да уж не?…

Герцен. Ты с ума сошел?

Саша дует в губную гармонику – фальшивит. Герцен догоняет Мальвиду в «соседней» комнате и делает примирительный жест.

Мальвида. Я воспитываю детей, основываясь на известных мне педагогических принципах.

Герцен. Я понимаю. Но Огарев – мой самый старый друг…

Мальвида. Уроки завтра будут в обычное время. Я надеюсь, это понятно.

Герцен. Конечно. Предоставьте это мне.

Их перебивают крики Ольги сверху. Мальвида бежит на шум. Саша и Тата тоже спешно выходят из-за стола, следуя за Мальвидой.

Вдалеке слышны голоса Ольги, Натали и Мальвиды, которые сливаются в потоке русско-немецких стонов, утешений и споров. Входит Горничная, чтобы убрать со стола. Герцен стонет про себя. Он берет «Полярную звезду» и возвращается к Огареву.

Горничная (уходя). Я бы тоже закричала, если б проснулась, а у меня на кровати – русские!

Герцен и Огарев обнимаются и уходят в ту сторону, откуда доносится голос Натали. Она со смехом утешает Ольгу которая постепенно успокаивается.

Июнь 1856 г

В доме.

На сцене Мальвида в дорожном платье и с большим чемоданом. Она ждет, когда Саша, Тата и Ольга придут прощаться. У Таты на ногах разные носки, но это становится заметно не сразу, а только со второго или третьего взгляда.

Мальвида. Подойдите поближе, послушайте меня и постарайтесь запомнить эту минуту. Я вас никогда не забуду. Сегодня мы с вами прощаемся.

Саша. Вы от нас уезжаете?

Мальвида. Да.

Тата. Почему?

Саша. Я знаю почему. Мне очень жаль, мисс Мальвида.

Мальвида целует Сашу, затем Тату и Ольгу.

Тата. Вы прямо сейчас уезжаете?!

Мальвида. Да. (Зовет.)Миссис Блэйни!

Входит миссис Блэйни.

Пожалуйста, проводите детей к мадам Огаревой. Скажите господину Герцену, пожалуйста… просто скажите ему, что я пришлю за своим сундуком.

Миссис Блэйни. Я вас не осуждаю. В доме все наперекосяк, не знаешь, на каком ты свете…

Мальвида. До свидания. (Указывая на носки Таты.) Одинаковые носки, пожалуйста, миссис Блэйни.

Миссис Блэйни. Ну что ж, пошли.

Тата (Мальвиде). Это как заноза, да?

Мальвида. Будьте хорошими детьми. (Уходит.)

Июнь 1856 г

Тихий домашний уют, поздний вечер. Герцен и Огарев сидят в креслах. Ольга, легко укрытая, спит на диване. Натали сидит на полу подле дивана у ног Герцена.

Натали. Это то, о чем молилась Натали перед смертью. Твоя жена была святая, Александр. Именно потому, что она была святая, она оказалась беззащитна перед злом. (Огареву.) Не смотри на меня так. Александр понимает меня… Я не доверяла этому немецкому глисту с той минуты, когда увидела его… У нее было невинное и открытое сердце, мы все это знаем… и этот человек предал тебя.

Герцен выходит из комнаты.

Огарев. Дорогая моя… когда он вернется, не забудь напомнить ему, что его мать и сын утонули.

Натали. Разве нельзя говорить о том, что полностью изменило его жизнь? Что это за дружба?! Ему надо об этом говорить.

Огарев. Я помню Колю в то последнее лето в Соколове. Счастливое маленькое существо, он даже не знал, что он глухой.

Входит Герцен с небольшой фотографией в рамке.

Ну вот, я был у врача. Он сказал, что я слишком много пью. На меня это произвело впечатление. Он же никогда в жизни до этого меня не видел.

Герцен отдает фотографию Натали и возвращается в свое кресло.

Герцен. Тебе.

Натали. О!.. Я ее помню именно такой!

Герцен. Она действительно была святая. Замечательная жена и товарищ, преданная мать, прекрасная душа…

Натали. Это правда.

Герцен. И после всего – потеря Коли! – маленького Коли… Натали повторяла снова и снова: «Ему должно было быть так холодно и страшно, когда он увидел этих рыб и крабов!»

Натали бросает взгляд на Огарева; Герцен вытирает глаза.

Так нельзя, так нельзя. Шесть лет без настоящего друга рядом! Ох, дорогие мои. (Огареву. J Ты тоже чуть не пропал. (Беретруку Натали в свои руки. Она преданно смотрит на него.) Ты спасла его.

Огарев. Спасла, да. Она взяла женатого человека, который стремительно катился в пропасть. Но вот нате же! – моя жена умерла, а я снова женат и снова качусь вниз, на этот раз уже без всякой спешки.

Натали. Ты был свободным мужчиной и попусту терял время на жену, которая сбежала от тебя с другим.

Герцен. Что ж, хватит терять… Пора ему браться за дело. (В возбуждении.) Да! – новое издание. Не толстое и дорогое, как «Полярная звезда», и не три раза в год – а дешевый листок, который можно будет легко провозить контрабандой, – тысячи экземпляров – печатать один или два раза в месяц… писать о злоупотреблениях, не стесняясь имен… Как же его назвать? Я ждал тебя, сам того не зная. Герцен и Огарев! Мы сможем ясно видеть сны, которые снятся нашему народу.

Натали (восхищенно глядя на Герцена). Видеть сны, которые снятся твоему народу!

Герцен. A потом разбудить его – словно колокол.

Огарев. Колокол!

Герцен. Колокол!

Натали. Ш-ш-ш! (Успокаивает Ольгу.) Когда они маленькие – они любят быть со взрослыми. Я понимаю детей, хотя своих у нас быть не может. (Целуя Огарева.) Ну, это же не секрет. Признаюсь, когда Ник мне об этом сказал, – было тяжело; но в этом есть свои преимущества, особенно когда Мария не давала ему развод и мы думали, что никогда не поженимся…

Герцен (смеясь). Твоя жена – замечательная женщина. Можно мне ее поцеловать?

Огарев милостиво взмахивает рукой. Герцен и Натали целомудренно целуются. Герцен берет Ольгу на руки.

Огарев. Вот она жизнь – просыпаешься в собственной кровати и не знаешь, как там оказался.

Герцен уносит Ольгу. Огарев и Натали обмениваются долгими взглядами. Огарев с болью, а Натали – вызывающе.

Натали. Что?

Огарев. Наташа! Наташа!

Она падает к Огареву на колени и начинает рыдать.

Январь 1857 г

Улица. Герцен и Блан одеты в траур, вместе укрываются от дождя.

Блан. Думаете, все заметили, что я опоздал?

Герцен. Вы опоздали?

Блан. Я вошел не в те ворота, а кладбище такое огромное…

Герцен. Не знаю. На меня все это наводит тоску.

Блан. Похороны наводят на вас тоску. Это ничего, нельзя же всегда быть оригинальным.

Герцен. Я имею в виду эмигрантов… Умирающие хоронят своих мертвых. Неудача, помноженная на смерть.

Блан. Ворцель не был неудачником… Правда, он умер до того, как достиг своей цели, но он исполнил свой долг.

Герцен. Какой?

Блан. Он принес себя в жертву своему делу, как положено мужчине.

Герцен. Почему так положено?

Блан. Потому что это наш человеческий долг – приносить себя в жертву ради благополучия общества.

Герцен. Мне неясно, каким образом общество достигнет благополучия, если все только и делают, что приносят себя в жертву и никто не получает удовольствия от жизни. Ворцель прожил в изгнании двадцать шесть лет. Он отказался от жены, от детей, от своих поместий, от своей страны. Кто от этого выиграл?

Блан. Будущее.

Герцен. Ах да, будущее.

Они пожимают руки.

Блан. Надеюсь, мы увидимся до следующих похорон. Особенно если эти похороны будут ваши.

Блан уходит. Входит Натали.

Герцен. Натали… как ты?… Разве Ник не с тобой?

Натали качает головой.

(Пауза.) Я вечно попадаю не на те похороны. Колю так и не нашли. Спасли девушку – служанку моей матери. Почему-то у нее в кармане оказалась одна Колина перчатка. Вот и все, что у нас осталось. Перчатка.

Действие второе

Май 1859 г

Сад в доме Герцена. Зайти в сад можно как «с улицы», так и из дома.

Герцен (47 лет) сидит в удобном дачном кресле. Рядом на траве полулежит Саша, теперь уже молодой человек (20 лет) с номером герценовского журнала «Колокол». «Взрослая» Тата, которой почти 15, бежит через сад и перекрикивается с Няней. У той под присмотром девятилетняя Ольга и коляска, в которой спит младенец (Лиза); Няня идет за Татой. Данная сцена напоминает сон Герцена в начале пьесы.

Герцен (Саше). Мы теперь переправляем в Москву пять тысяч экземпляров!

Миссис Блэйни. Тата! Тата!

Тата. Вот хочу и буду! Вы не моя няня!

Миссис Блэйни. Посмотрим, что скажет на это мадам Огарева!

Герцен (продолжая говорить Саше). Саша, ты слушаешь? «Колокол» читают десятки тысяч учителей, чиновников.

Тата забегает в дом, который может быть виден или нет, и оттуда немедленно доносится ее спор с Натали.

Ольга (между тем). Я не хочу чаю!

Миссис Блэйни. Только ты не начинай дурить…

Герцен (Саше). Мы с Огаревым были первыми социалистами в России, еще до того, как сами узнали, что такое социализм.

Огарев, возвращающийся с прогулки, заходит в сад. В его облике есть что-то неблагополучное.

Ольга (начинает плакать.) Меня нельзя заставлять…

Герцен. Мы читали все, что могли достать. Мы много позаимствовали у Руссо, Сен-Симона, Фурье…

Тата с гневом выбегает из дома.

Тата. Я покончу с собой!

Огарев. (Тате). Что случилось?

Герцен…Леру, Кабе…

Тата. Она считает меня ребенком.

Миссис Блэйни. Не груби!

Тата. He вы – она!

Огарев. Тата, Тата… Дай я вытру тебе лицо…

Тата. И вы тоже!

Миссис Блэйни. Ты разбудишь Лизу.

Герцен. Позже мы взялись за Прудона, за Блана…

Тата, не задерживаясь, убегает.

Младенец начинает плакать. Огарев наклоняется над коляской и успокоительно гукает. Сердитая Натали выходит из дома.

Миссис Блэйни (в коляску). Вот смотри, папочка пришел.

Натали. Свекла! Вы видели?

Герцен (Саше). У Прудона мы взяли уничтожение власти…

Натали (Миссис Блэйни). А с ней что такое?

Миссис Блэйни. Говорит, что не будет пить чай.

Ольга (сердито). Я сказала, что не стану пить эту жирную гадость!

Герцен (Ольге). Иди, поцелуй меня.

Натали. Не дам я тебе никакого жира. Перестань плакать, а то я тебе клизму поставлю.

Герцен. У Руссо – благородство человека в его первооснове…

Огарев здоровается с Натали, которая порывисто его обнимает и начинает рыдать.

(Саше.) У Фурье – гармоничное общество, уничтожение конкуренции…

Миссис Блэйни увозит коляску в дом. Натали прерывает объятие и следует за миссис Блэйни.

Натали (Ольге). Пойдем, ты устала, вот и все! Пораньше ляжешь спать!

Ольга. Я не устала! Не устала! (Непокорно отступает в сад и исчезает из виду.)

Герцен (между тем). У Блана – центральную роль рабочих…

Огарев. Перестань морочить голову бедному мальчику; он будет врачом.

Герцен. У Сен-Симона…

Огарев (ностальгически). Ах, Сен-Симон. Оправдание плоти.

Саша. Это как?

Огарев. Нам всем возвращают наши тела, которых нас лишило христианское чувство вины. Да, это было отлично придумано, сен-симоновская утопия… устройством общества занимаются ученые, и сколько угодно этого самого, ну сам знаешь чего.

Герцен. Прости меня, но там было развитие всей человеческой природы, нравственной, моральной, интеллектуальной, художественной, а не только нашей чувственности… в отношении которой некоторым из нас не требовалось особого поощрения.

Огарев. Да, но без стыда, без исповедей и клятв никогда больше этого не делать.

Герцен. Я имел в виду тебя.

Огарев. Я тоже имел в виду себя.

Герцен. Будь другом, принеси мне бокал красного вина.

Огарев. Когда доходило до любви, я был вполне исправимым романтиком. И рюмку водки.

Саша смотрит на Герцена, который пожимает плечами; Саша уходит.

Герцен. Это не я. Это Натали. Она винит себя за тебя и притом не считает нужным это скрывать.

Огарев. Послушай, Саша, не спрашивай ты все время у Натали, сердится она или нет. Если у нее недовольное выражение, не обращай внимания, тогда, может быть, дело пойдет лучше.

Герцен (задумчиво). Да. Хорошо.

Огарев (задумчиво). С другой стороны, если не обращать внимания, то может выйти еще хуже. Я не знаю, это трудный вопрос.

Герцен. Ну да, ты прав. Я не могу уследить за ее логикой.

Огарев. Но мы должны ее успокаивать, мы должны ей помочь.

Герцен. Ты прав. Но и ты тоже хорош. Когда ты напиваешься, она говорит, что мы испортили твою жизнь. Я не знаю, что ей нужно. Сначала она хотела тебя, потом меня, потом пять минут она сходила с ума от счастья, что мы все любим друг друга, потом она решила, что ее любовь ко мне была чудовищна и она должна быть за нее наказана. Во сне она видит меня с другими женщинами, и мне приходится это отрицать, хотя это был вовсе не мой сон, а ее. Она истерична. Единственное, что ее успокаивает, – это интимные отношения. Если бы только она не забеременела.

Огарев. Если бы только ты не сделал ее беременной.

Герцен. Да, ты прав. Хочешь знать, как это случилось?

Огарев. Может, пожалеешь меня?

Герцен. Это было в ту ночь, когда мы узнали, что царь созвал комитеты по отмене крепостного права – и сделал так, чтобы об этом все узнали! – в России, где все происходит по секрету. Это означало, что мы одержали победу. Раскрепощение было делом решенным, оставалось договориться о мелочах, но сдержать это было уже нельзя, это должно было совершиться. Я чувствовал себя каким-то завоевателем.

...





Читайте также:
Романтизм: представители, отличительные черты, литературные формы: Романтизм – направление сложившеесяв конце XVIII...
Основные научные достижения Средневековья: Ситуация в средневековой науке стала меняться к лучшему с...
Пример художественного стиля речи: Жанры публицистического стиля имеют такие типы...
Эталон единицы силы электрического тока: Эталон – это средство измерения, обеспечивающее воспроизведение и хранение...

Поиск по сайту

©2015-2022 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2017-10-25 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту:


Мы поможем в написании ваших работ!
Обратная связь
0.072 с.