Волюнтативная теология и рождение новоевропейской науки




 

Прежде всего, следует подчеркнуть, что новоевропейская наука принципиально отличается как от античной «науки», так и от «науки» средневековой. В античности природавоспринималась как конечный иерархическиупорядоченный космос, рождённый Отцом-Демиургом по подобию первообраза живой организм[30], одним из органов которого является сам человек-микрокосм[31]. При этом реальным бытием обладает лишь бытие вечное и неизменное, идеальный мир, мирсущностей[32]. Человеческая душа обретает истинное бытие лишь в состоянии созерцательной отрешенности от всего, возмущающего покой ума[33], оставив стихию бывания, достигнув со-стояния умосозерцательного покоя[34], приобщающего её к вечно сущей неизменной И/(Е)ст(ь)ине[35]. С точки же зрения христианской традиции в этом мире нет ничего неизменного и самобытного.Всё — и сам человек, и всё сотворенное «из ничего» (2 Макк. 7, 28) Словом Божиим — существует лишь в силу своей со-причастности Божественному Бытию, и лишь наличие этой связи позволяет всему быть[36]. Поскольку тварь несамобытна, она не имеет цели в самой себе, но, напротив, устремлена к чему-то ей внеположенному, пребывает в вечном движении[37]. Сама не-само-бытность мира указует на Создателя, на Того, Кто поддерживает его в бытии[38]. В эпоху средневековья тварная природа стала восприниматься как символическая лествица[39], возводящая человеческий ум от познания твари к ведению Творца[40]. Строго говоря, то, что мы сегодня называем наукой средневековья является не наукой в современном смысле слова[41], ноестественной теологией[42], — попыткой познать Создателя через изучение Его творений[43]. Средневековая наука занималась исследованием символического смысла элементов мироздания и явлений природы[44]. При этом в отличие от того, к чему привыкли мы сегодня, исследователь не извлекал свои умозрительные конструкты из анализа чувственного опыта, но, напротив, из априорно открытых, как он был уверен, в Писании и Предании истин извлекал смысл конкретных вещей и событий[45].

Что касается самого человека, то с точки зрения христианской традиции он обретает бытие не вырываясь из зыбкой изменчивости тварного бытия[46], как то было в античности, но лишь при условии, что Бытие войдет в его жизнь, в саму тварь[47]. Именно это и происходит в волевом акте выбора и осуществления человеком его веры, — акте, приобщающем человека к Воплощению и меняющем способ бытия твари[48]. Античное язычество было, по существу, «религией космоса»: человек — существо природное — микрокосм; ондолжен познать свое естество и следовать ему, жить в соответствии с космическими законами. Переворот, произведенный христианством в понимании человека, состоит в том, что человек — сверх-космичен, не он зависит от космоса, но, напротив, вся Вселенная зависит от человека[49]. Именно человек, в сердце которого, по слову Писания, вложен весь мир[50], долженствует стать ипостасью всего космоса, направленностью своей воли обуславливая характер бытийствования всего мироздания. Если в античности центром человека был его ум, знание имело этический характер а этика была интеллектуалистична, то в средние века появляется новая ярко выраженная тенденция, — перенести центр тяжести человеческого существования из знания в веру, из разума в волю, — в волю, тесно связанную с верой, определяющей направленность воли[51].

Несмотря на радикальное переосмысление космоса и места человека в нём, языком христианского богословия остался язык античной философии. Связано это с тем, что Церковь была вынуждена отвечать на поставленные перед ней вопросы пользуясь тем же языком, на котором эти вопросы задавались, — а задавались они на философском языке поздней античности. Из двух вариантов ответа на вопрос, каков характер определённости всего сущего — является ли она следствием отсутствия изменений или она есть закон самого изменения — античная мысль выбрала первый. Для неё характерна следующая онтологическая схема: относительная устойчивость видимого мира обусловлена его со-причастностью миру неизменных само-бытных идей-сущностей[52]; изменчивость вещей — их материальностью[53]. Разумеется, святыми отцами язык античной философии в значительной степени был переосмыслен, однако оставалось неразрешённым главное противоречие: то, что само по себе неизменно, одновременно причаствует стихии изменчивости. Даже если и материя и идеи объявляются сотворенными Богом, внутренний дуализм остаётся[54]. Кроме того, такой взгляд, заимствованный из античной языческой традиции, приходил в противоречие с библейской верой во всемогущество Божие. Дело в том, что статичный универсумсамо-бытных, неизменных сущностей, — пусть даже и относительно самобытных, — как бы «сопротивляется» всемогуществу Творца. Поэтому на православном Востоке всегда с осторожностью относились к использованию такого философского языка[55]. На католическом Западе[56] внутренний конфликт попыталась разрешить так называемая «волюнтативная теология», стремившаяся восстановить веру в абсолютное всемогущество Божественной Воли, веру, которая, по существу, несовместима с центральными понятиями греческой онтологии — учением о сущности иматерии[57]. Верховная причина любого бытия — Божественная Воля, не имеет над собой никакого закона, а потому, — рассуждали представители «теологии воли», — Бог может совершенно про-из-вольно создать любые акциденции[58] не нуждаясь для этого в субстанции[59]. Сущностьперестала быть тем, в чем коренится бытие вещи. Это дало возможность трактовать познание как установление связей между качествами, т.е. ограничить его уровнем явлений.

Подчеркнем, что отказ от понятия сущности был связан, прежде всего, с богословскими спорами по поводу понимания таинства Евхаристии[60]. Дело в том, что во время Литургии одни сущности — хлеба или вина — пре-существляются в другие — сущности Тела и Крови Христовых. Но ведь сущность, по определению, есть нечто неизменное, то, «чем» вещь укоренена в бытии.П(е)ре-существлениевозможно лишь как п(е)ре-одоление естества, как некий фокус (характерно, что и само слово фокус, происходящее от лат. hocus возникло, вероятно, как кощунственная пародия на установительные слова мессы hoc est Corpus Meum). Рациональная же богословская мысль стремилась найти такое объяснение таинства, которое не требовало бы нарушения законов природы, ибо верилось, что Бог, эти законы установивший, действует именно посредством самих законов. Примечательно, что и само понятие закона вошло в науку именно через волюнтативную теологию. Средневековая «наука», претендовавшая на умозрительное постижение вечных и неизменных сущностей, обращаясь к миру явлений , интересовалась, в первую очередь, отклонениями от нормы; она была своего рода «паноптикумом» мира, для нее всякое событие было уникальным и неповторимым[61]. Совершенно иной подход к миру был характерен для волюнтативной теологии: поскольку творение не есть «естественная необходимость», но свободное волеизъявление Творца, то, удивления и пристального внимания оказываются достойны не столько отклонения от нормы, сколько сама норма, сам замысел творения, законы мироздания[62].


Объективация мира

 

Произошедший на исходе средневековья переход от метафизики бытия к метафизике воли привёл к радикальному переосмыслению гносеологии. Дело в том, что познание качеств, существующих лишь «по отношению к субъекту», не способно приблизить нас к истинному, онтологичному знанию. Для того, чтобы устранить какую бы то ни было «субъект(ив)ность» был предложен так называемый «объективный» метод познания, суть которого состоит в том, что исследователь природы описывает мир не по отношению к человеку, а по отношению «к самому себе», точнее, описывает отношение качеств одного выделенного «элемента» мироздания к другому. Вместо познания сущности вещей (а именно такова была претензия античных и средневековых мыслителей), естествоиспытатель Нового времени ограничился описанием отношений их качеств[63]. При этом одно неизвестное соотносится с другим так, что сущность изучаемых объектов, т.е. сам способ их бытия, как бы «выносится за скобки», а в качестве «сухого осадка» остается лишь «форма» взаимоотношения ихкачеств, именуемая «объективно измеримой величиной»[64].

В связи с изменением гносеологии изменилась и методология познания — возник экспериментальный метод[65]. Прежде — и в эпоху античности, и в период средневековья, — считалось, что структура бытия соответствует категориальной структуре человеческого мышления, а потому человек умо-зрительно, теоретически[66], может проникнуть сквозь внешнюю обманчивуюфеноменальную текучесть явлений в самую сущность естества[67]. Отныне человек лишился того наивного «гносеологического самомнения», которое столь характерно для античной и средневековой мысли[68]. Стало ясно, что исследователь познаёт не мир «сам по себе», но лишь свои собственные модели мира; он не способен проникнуть в «суть» естества, но может построить гипотетическуюконцепцию и, с целью испытания её достоверности, опытно столкнуть её с реальностью[69]. Естество-ис-пытатель — inquisitor rerum naturae — начинает исследование природы, т.е. мира «естественных» объектов с того, что разрушает этот самый естественный порядок вещей. Прежде всего, из огромного многообразия свойств (качеств, акциденций) исследуемого объекта он выделяет лишь так называемые «существенные», относя все остальные к разряду «несущественных»[70]. Такая «идеализация» исследуемого объекта не просто отделяет естественный предмет от «помех», а создает новый — «идеальный» объект, прежде не существовавший. Затем этот теоретический объект «воплощается» в искусственной — экспериментальной — предметной реальности физического мира, так что изначально кажущееся «субъективным» знание объективируется. Эксперимент оказывается той предельной конструкцией, где соприкасаются умозрительная «идеальная» теория[71] иочевидная физика[72]. Анализируя результаты их соприкосновения, исследователь корректирует свои представления о теоретическом объекте. Поскольку идеальный теоретический объект изначально строится по схеме понятия, в результате его корректировки на основе эксперимента возникает новое — более адекватное —понятие[73]. Несмотря на принципиальную ограниченность, у нового метода есть немаловажное достоинство: вместо подгонки мира под свои априорные представления о нём, как то происходило в натурфилософии античности и средневековья[74], методология объективирующего подхода вынудила естествоиспытателей Нового времени совершенствовать своитеории и создавать новые понятия[75].

Языком, позволяющим описывать мир искусственных теоретических конструктов, отождествляемых с природными структурами, стал «идеальный» язык математики. Это не могло произойти ни в эпоху античности, ни в средневековье, ибо тогда считалось несомненным, что математика и физика имеют дело с онтологически различными объектами: математика — с идеальными (а значит — неотмирными,сверхприродными[76]) статичными конструкциями[77], физика — с разворачивающимися во времени целеустремленными процессами[78]. Для того чтобы математика смогла восприниматься как адекватный язык для описания природы, должно было произойти со-единение «реального» и «идеального» миров. Принципиальная возможность такого соединения обусловлена, как представлялось людям той эпохи, фактом Боговоплощения, низведшего идеальное, а значит, в соответствии с представлениями того времени, «математизируемое» небо на грешную землю. Именно в размышлении над последствиями факта Боговоплощения — источник науки Нового времени[79]. Только религия Логоса, ставшего плотью (Ин. 1, 14), дала возможность «во-плот-ить» идеальные логосные-логические математические конструкции в «плоть» реального физического мира. И новоевропейская наука сумела обнаружить в мироздании те универсальные математизируемые идеи, которые тщетно пыталась найти наука античности и средневековья. Из двух вариантов ответа на вопрос, каков характер определённости всего сущего — является ли она следствием отсутствия изменений или она есть закон самого изменения — новоевропейская наука выбрала второй.


Regnum hominis

 

Постигая математическое со-отношения качеств различных элементов мироздания, человек оказывается способен по своему усмотрению деформировать их в желаемом направлении, тем самым расширяя границы Царства человека — Regnum hominis. Важную роль в формировании возможности уподобить творения рук человеческих творениям Божиим, а, значит, и в возможности помыслить обрести власть над природой, сыграло католическое учение об освящении Святых Даров в таинстве Евхаристии[80]. Дело в том, что в служении Евхаристии священник совершает таинство пресуществления, произнося слова Спасителя на Тайной Вечере и выступая как «vice-Christus», in persona Christi[81]. С приходом гуманизма и реформации, каждый человек — по крайней мере, каждый крещёный, а уж тем более учёный, являющийся своего рода «священником в храме природы» — стал восприниматься как член рода избранного, народа святого, царственный священник, человек, взятый в удел (1 Петр. 2, 9). Ослаблению переживания греховности человека и тем самым устранению непреодолимой пропасти между ним и его Творцом[82] в немалой степени способствовали, с одной стороны, магические и герметические практики[83], необычайно популярные в эпоху Возрождения, с другой — культивировавший бого-человечность гуманистический антропоцентризм[84].

Предтеча науки Нового времени Френсис Бэкон в своей утопии «Новая Атлантида» описал вымышленную страну Бенсалем, «путеводным светочем» которой является некий Орден или Общество, называемое Домом Соломоновым или Коллегией шести дней творения. «Целью ... общества является познание причин и скрытых сил всех вещей и расширение власти человека над природою покуда всё не станет для него возможным»[85]. «Главные мистические мотивы, лежащие в основании проекта "Всеобщего восстановления..." ... — идея преодоления последствий Грехопадения — проклятия разделения языков (Быт. 11, 6-8) и проклятия труда (Быт. 3, 17-19) — посредством Универсальной науки. Изобретения, найденные новой наукой, облегчают жизнь, тем самым избавляя от проклятия труда. А "универсальный язык" о котором мечтали Бэкон, Коменский и Лейбниц — это язык Адама, утраченный после Вавилонского столпотворения. С этим замыслом преодоления "проклятия языков" также связаны и различные проекты, для которых характерно, с одной стороны, стремление к замирению научных "сект" и соединение их в единой науке, а с другой стороны, особый акцент на идее "единства религии". У Бэкона это соотносимо с политической установкам на единство суверенного монархического государства, а у Лейбница и Коменского — с проектом своего рода "новой унии" — экуменизма»[86].

Пафос новоевропейской науки — в непосредственном обращении к Книге Природы[87], к тому авторитетнейшему Тексту, созданному Самим Творцом, который прежде был непонятен людям, ибо они не обращались к нему напрямую, но доверяли интерпретаторам[88]. Показательно, что «почти все предшественники и многие деятели научной революции XVII в. осознавали свое дело как возвращение к незамутнённым источникам первоначальной премудрости, которая впоследствии была забыта или извращена. Об этом говорят Коперник, Гарвей, Ф. Бэкон, Кеплер и даже Ньютон»[89]. Именно так, верилось тогда, человек окажется способен приобщиться к райским источникам премудрости и достичь едва ли не божественного могущества[90].

Проект модерна, как подчёркивает В.П. Визгин, «родился в Европе в XVII в., так сказать, не от хорошей жизни. Тянувшиеся целое столетие попытки преодолеть европейские междоусобицы с помощью примирения враждующих конфессий (подобные идеи развивали и Николай Кузанский, и Бруно) привели к разочарованию в них, а вместе с тем и в религии вообще. В результате главным упованием европейцев на взаимопонимание стал не религиозный, а научно-технический универсализм. Вот как пишет об этом А.Дж. Тойнби: "После сотни лет бесконечных кровавых гражданских войн под знаменами различных религиозных течений западные народы почувствовали отвращение не только к религиозным войнам, но и к самой религии". Но чем в таком случае была заменена религия, вера в которую так серьезно надломилась? Она была заменена наукой, нацеленной на земное обустройство человека с помощью зависимой от неё техники. Этот план великого обновления, выдвинутый Ф.Бэконом, поддержанный и развитый Декартом и др., и стал основой проекта нового времени (модерна)»[91].

С точки зрения человека Нового времени наука, обладающая громадной принуждающей силой общезначимой истины, предстаёт радикально отличной от философии[92] и, уж тем более, от религии[93]. В отличие от множества философских систем и религиозных традиций наука едина; в первую очередь это относится к естественным наукам и математике: нет физики «арийской» или «советской» так же, как нет математики «западной» или «восточной». Фактически, как отмечает Т.Б. Романовская, «наука, имеется в виду естественно-научное знание, превратилась в последний истинно сакральный институт современной цивилизации»[94] (впрочем, сегодня, в эпоху постмодерна, наука начинает утрачивать статус сакральности, всё более превращаясь в summa technologiae[95]).


Объективный предел объект(ив)ности

 

Проект модерна основывался на доверии к человеческому разуму. Верилось, что возможно переустроить всю жизнь на рациональных началах. К началу ХХ века казалось, что «храм науки», прообразом которого был бэконовский Дом Соломонов, уже почти достроен. Мир тогда представлялся исследователям совершенным механизмом, состоящим из мельчайших, точно пригнанных друг к другу «деталей»; для Бога места в таком мире просто не оставалось[96]. Правда, относительно некоторых «частностей» его устроения еще оставались определенные неясности, но их, как тогда мнилось исследователям, несложно было устранить[97]. И вот тогда, когда казалось, что мир «в основном» уже познан, ситуация радикально переменилась. В начале XX века возникли теория относительности и квантовая механика, принципиально изменившие прежние представления о природе реальности[98]. В первой половине минувшего столетия родилась космология, необычайно раздвинувшая границы наших представлений о мироздании. Примечательно, что эти теории, перевернувшие наши представления о мире, родились из исследования парадоксальных, не укладывающихся в рамки обыденных представлений свойств света[99],— той самой «субстанции», которая, по мнению позднеантичных и средневековых мыслителей, является границей, отделяющей — и при этом соединяющей — мир видимый и невидимый, тело и душу, чувственно воспринимаемое и умопостигаемое, физическое и метафизическое, естественное исверхъестественное, одновременно принадлежа обоим мирам[100].

Специальная теория относительности установила единство пространственно-временной и причинно-следственной структуры мира[101]. Фактически, специальная теория относительности свидетельствует в пользу мнения позднеантичных и средневековых мыслителей о том, что свет есть начало телесности[102]. Можно сказать, что за пределами световых соотношений, выявляющих метрику физического пространства-времени, лежит мир метафизический[103]. Общая теория относительности показала, что пространство и время являются не просто «вместилищем» абсолютно внешних по отношению к ним событий, но сами изменяются под влиянием в них происходящего[104]. Радикальное изменение представлений о пространстве и времени привело к кардинальному пересмотру представлений о Вселенной. В общей теории относительности оказалась не только возможной, но и естественной постановка вопроса о динамике самого пространства-времени Вселенной. В связи с этим возникла космология как наука о происхождении и развитии крупномасштабной структуры Вселенной. Космология впервые начала изучать не общее закономерное, а исключительное, особое, уникальное, поскольку Вселенная является уникальным и единственным «объектом». Кроме того, впервые объектом изучения стал непрестанно меняющийся, постоянно эволюционирующий «объект». Таким образом, через космологию в физику пришла идея эволюции[105]. Если прежде в науке существовал неявный запрет на обращение к проблеме первоначала, то космология натолкнулась на исходную сингулярность, отсылающую к идее творения[106]. Причем, чем ближе мы подходим к исходной сингулярности, тем более значимой становится метафизическая — а в пределе и теологическая — основа космологических моделей[107]. Правда, многие космологи пытаются избежать религиозных коннотаций, но все-таки рядом физиков признаётся, что Большой взрыв есть, фактически, творение из ничего. Наконец, по мере развития космологии выяснилось, что существует поразительное соответствие человека и вселенной, получившее наименование антропного принципа[108]. Суть его состоит в том, что параметры Вселенной удивительно точно соответствуют тому «окну», в котором только и возможно существование человека. Возникает впечатление, что появление человека было предусмотренопри творении вселенной, что обращает нас к телеологии[109].

Квантовая механика показала, что некоторые из объективно измеряемых при помощи приборов качеств микрообъектов (из которых состоят и все макрообъекты), вовсе не являются «объект(ив)ными» в обыденном смысле этого слова, т. е. существующими независимо от наблюдателя и от того, производится ли измерение, но представляют собою «эффект», обусловленный определенной экспериментальной ситуацией, «возникают» в сам момент наблюдения и не существуют вне его, «сами по себе»[110],— это было проверено в целой серии экспериментов по проверке нарушения неравенств Белла[111], проведенных в последней четверти ХХ века[112]. Таким образом, привычные представления об «объективности» мира как реальности, не зависящей от человека, оказались поставлены под сомнение[113]. «По сути дела, — подчёркивает М.Б. Менский, — концептуальные проблемы квантовой механики намечают выход за рамки самой физики или существенное расширение предмета физики. По-видимому, не подлежит сомнению, что такое расширение должно явным образом включать рассмотрение сознания наблюдателя»[114].Фактически же здесь мы сталкиваемся с отдаленными последствиями произошедшего на излете средневековья перехода от метафизики бытия к метафизике воли, заложившего предпосылки возникновения новоевропейской науки[115].

Пожалуй, наиболее выпукло это сформулировал один из выдающихся физиков ХХ столетия Джон Арчибальд Уилер в работе «Квант и вселенная»: «Пока мы не увидим квантовый принцип во всей его простоте, мы может считать, что не знаем самого главного о Вселенной, о нас самих и о нашем месте во Вселенной, — настаивает он. — ... нет ничего более странного, чём место, которое он <квантовый принцип> предоставляет наблюдателю для участия в создании реальности. Тот, кто думает о себе просто как о наблюдателе, оказывается участником. В некотором странном смысле это является участием в создании Вселенной. В этом состоит центральный вывод для проблемы "квант и Вселенная", хотя мы сегодня далеки от того, чтобы видеть, как разобраться в ней»[116]. «Порождая на некотором ограниченном этапе своего существования наблюдателей-участников, не приобретает ли в свою очередь Вселенная посредством их наблюдений ту осязаемость, которую мы называли реальностью? Не есть ли это механизм существования?» — вопрошает Уилер. По его мнению, воспринимая мир «наблюдатель здесь и сейчас участвует в образовании ранней Вселенной, хотя это представляет собой обращение обычного хода времени»[117].

Квантовая механика показала, что случайность[118] неотъемлемо присуща самой природе мироздания[119]. Примечательно, что с точки зрения волюнтативной теологии, сыгравшей, как уже было отмечено, огромную роль среди духовных предпосылок научной революции, верховная причина любого бытия — всемогущая, ничем не детерминированная воля Творца, а потому случайность — это просто иное наименование Божественной Воли[120], ибо всемогущество по существу означает индетерминированность[121]. Обнаруживаемая квантовой механикой неотъемлемо присущая миру случайность открывает своего рода «природный зазор» для действия божественного промысла[122]. В работе «2400 лет квантовой теории» один из её творцов лауреат Нобелевской премии Эрвин Шредингер связывал возникновение атомистики с первыми попытками разрешить, как ее называет Шредингер, «угнетающую антиномию»: «как сочетать свободу воли, требуемую нравственной ответственностью, со строгими закономерностями природы?»[123], а сэр Артур Эддингтон говорил: «религия стала возможна после 1927 года»[124].

Одновременно с обнаружением глубинных структур мироздания была открыта «структура жизни». На рубеже столетий, одновременно с введением понятия кванта[125], Корренс, Чермак и Де Фриз переоткрывают законы Менделя и делают вывод о существовании единиц наследственности, названных генами. В 1943 году один из создателей квантовой механики Эрвин Шрёдингер, развив идеи о связи генетики и квантовой механики, чётко сформулировал главный вывод, вытекающий из всех экспериментов: «жизнь есть апериодический кристалл»[126]. Шрёдингер показал, что из белков можно создавать семиотические системы. Идея Шрёдингера получила блестящее подтверждение в 1953 году, когда вдохновлённые его книгой Уотсон и Крик выдвинули блестящее предположение, впоследствии принесшее им Нобелевскую премию и мировую известность: молекула ДНК представляет собою спираль, состоящую из двух полимерных цепочек, каждая из которых, в свою очередь, состоит из звеньев четырех сортов, последовательность которых в каждой цепочке может быть произвольной, но которые должны быть связаны друг с другом в параллельных цепочках по принципу комплиментарности[127]. Открытие структуры ДНК полстолетия спустя привело к прочтению генома человека[128] и положило начало разработке бурно развивающихся сегодня биотехнологий[129].

В последней четверти ХХ столетия возникает новая отрасль науки, именуемая палеогенетикой или молекулярной палеонтологией. Выяснилось, что человеческий геном несёт в себе следы эволюционной истории вида[130]. Палеогенетики научились извлекать информацию в буквальном смысле из «праха земного» — из окаменевших останков. Полученные данные радикальным образом изменили прежние представления о ранних стадиях «человеческой» эволюции. По генетическим текстам, содержащимся в ядерном и митохондриальном геноме современного человека, удалось восстановить праисторию человечества, найти пути миграции наших предков, выявить родственные связи между расами, народами и нациями[131].

Таким образом, в ХХ столетии наука вплотную подошла к вопросам, которые традиционно относились к компетенции философии, метафизики и теологии: Что есть бытие? Что есть материя? Откуда всё возникло? Как произошёл человек? Куда движется мир? Как возможна свобода в строго детерминированном мире? Что есть познание и знание?[132]Конец II тысячелетия ознаменовался попытками построения Единой Теории Всего. И вот когда уже казалось, что предел познания практически достигнут, неожиданно обнаружилось, что бόльшая часть вселенной состоит «из неизвестно чего», получившего условное наименование «тёмной материи» и «тёмной энергии»[133]. К началу III тысячелетия выяснилось, что, несмотря на колоссальные усилия и поразительный прогресс науки, наши знания о мире весьма поверхностны; то, что мы видим — это лишь верхушка колоссального айсберга, большая часть которого скрыта «в бездне» мироздания, под поверхностью его «светового покрова»[134]. Но даже и то, что наука оказалась способна описать, столь парадоксально[135], что выводит далеко за пределы обыденных человеческих представлений[136].


Мир вовне и внутри

 

Параллельно с проникновением «вглубь» мироздания, в то сокровенное измерение, которое Гейзенберг называл «подсознанием мира», на протяжении всего ХХ столетия происходило всё более глубокое исследование человеком «подвалов» собственной психики. В ХХ веке с новой остротой было осознано, что за пределами сознания находится нечто, оказывающее громадное влияние на динамику психической жизни и получившее условное наименование «бессознательного»[137]. И подобно тому, как бόльшая — «тёмная» — часть Вселенной оказывается скрытой от непосредственного наблюдения, судить о чём мы можем лишь по косвенным данным, так и бόльшая — «тёмная», бессознательная — часть человеческой психики оказывается скрытой за гранью осознавания, о существовании же бессознательного мы можем судить лишь по его косвенным проявлениям[138]. Как утверждал создатель аналитической психологии Карл Густав Юнг, «мы имеем перед собой психическую реальность, по меньшей мере равноценную физической ... мы лишь воображаем, что обладаем и управляем нашими душами, а на самом деле то, что наука называет "психикой" ... есть открытая дверь, через которую из внечеловеческого мира то и дело проникает нечто неведомое и непостижимое»[139]. По выражению Фрейда, создание психоанализа, наряду с открытием Коперника[140] и теорией Дарвина[141], явилось «третьим величайшим унижением» в истории человечества, ибо оно показало, что человек «не является хозяином в собственном доме»[142]. Однако, парадоксальным образом, унижение обернулось возвышением: выяснилось, что внутри человека сокрыт целый мир[143],не менее загадочный и огромный, чем окружающий егокосмос[144].

Такой параллелизм постижения сокровенных тайн природы и тайн человеческой души вовсе не случаен. Дело в том, что процесс научного познания представляет собой своего рода «игру с природой»[145], в которой «природа» предстает как некое «хранилище» нашей же собственной невербализованной информации[146]. Познание мира можно описать как единство процессов усвоения информации о внешнем космосе и, как выражался Хайдеггер, «высваивания»[147] собственных конструктов, структур того мира, того олам'а, который, по слову Писания, вложен «в сердце» человека (Еккл. 3, 11)[148]. Исследуя окружающий его объект(ив)ный мир, человек, по выражению одного из создателей квантовой механики лауреата Нобелевской премии Вернера Гейзенберга, в конце концов «обретает самого себя»[149].

В сфере теологической развитие новоевропейской науки привело к тому, что, по мере углубления наших знаний о мире, представления о Боге все более возвышались, очищаясь от всего тварного и второстепенного, связанного с ограниченностью прежних воззрений. Бог, по выражению авторитетного католического историка науки Эрнана Мак-Маллина, перестал быть «Богом белых пятен», играющим служебную роль универсального объяснения всего непонятного, и стал, если так можно выразиться, ещё более сверхъестественным[150].

Параллельно с процессом все большего отдаления Бога от внешнего мира происходил процесс все более прочного Его укоренения в мире внутреннем, в глубине человеческой психики[151]. Как утверждал Юнг, индивидуальная психика вырастает из присущего всем людям и передаваемого по наследству коллективного бессознательного, которое хранит в себе все этапы психической эволюции подобно тому, как наше тело несет в себе в свернутом виде историю всей эволюции биологической[152]. И подобно тому, как в человеческой телесности может быть выделена универсальная общебиологическая структура наследственной информации — генетический код, человеческое коллективное бессознательное несет в себе универсальные структурные элементы, которые Юнг назвал архетипами[153], — своего рода «первичные прообразы», имеющие явнорелигиозный характер[154], — религиозный в том смысле, что они аккумулируют энергию нуминозного[155]. Архетипы недоступны непосредственному наблюдению, могут быть замечены лишь при наполнении конкретным содержанием, обладают инвариантным ядром, которое не может быть исчерпано ни научным объяснением, ни поэтическим описанием[156]. Центральное место среди всех архетипов занимает архетип самости[157] — глубочайший центр человеческой личности, играющий важнейшую роль в процессе индивидуации[158]—процессе обретения человекомцелостности[159]. В отличие от эго[160], стоящего «на периферии» психического, эго, внешней «границей» которого является обращённая к миру персона[161], самость находится в сокровенной бездне психического[162]. Самость — это образ Божий в человеке[163],— и в этом смысле каждая человеческая душа, как говорил Тертуллиан, «по природе христианка»[164].


...





Читайте также:
Романтизм как литературное направление: В России романтизм, как литературное направление, впервые появился ...
Группы красителей для волос: В индустрии красоты колористами все красители для волос принято разделять на четыре группы...
Понятие о дефектах. Виды дефектов и их характеристика: В процессе эксплуатации автомобилей происходит...
Виды функций и их графики: Зависимость одной переменной у от другой х, при которой каждому значению...

Поиск по сайту

©2015-2022 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2017-10-25 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту:


Мы поможем в написании ваших работ!
Обратная связь
0.024 с.