I. «Дайте мне, куда встать, и я сдвину землю»




Дайте мне лабораторию, и я переверну мир

Бруно Латур

Эколь де Мин, Париж [1]

 

I. «Дайте мне, куда встать, и я сдвину землю»

 

Мы находимся в 1881 году. Вся научная и наполовину популярная пресса переполнена статьями о работе, проводящейся в лаборатории Месье Пастера в Эколь Нормаль. День за днем, неделю за неделей журналисты, коллеги ученые, медики и гигиенисты фокусируют свое внимание на том, что происходит с несколькими колониями микробов на разных стадиях, под микроскопом, внутри привитых животных, находящихся в руках нескольких ученых. Само наличие такого огромного интереса демонстрирует некорректность слишком четкого различения между «внутренним» и «внешним» относительно лаборатории Пастера. Значимым фактором здесь является установление короткой цепи, связывающей группы, обычно незаинтересованные в том, что происходит внутри стен лаборатории, с самими лабораториями, которые обычно изолированы от подобного внимания и страстей. Каким-то образом нечто, происходящее в лабораторных чашах, оказывается существенным для проектов, строимых этими группами, выражающими свою заинтересованность через газеты.

Такая заинтересованность со стороны лиц, чуждых лабораторным экспериментам, не возникает сама по себе, а является следствием проведенной Пастером работы по завоеванию их внимания. Этот факт стоит отметить, поскольку среди социологов науки существуют разногласия относительно возможности приписывать людям заинтересованность. Одни социологи, в частности Эдинбургская школа, утверждают, что мы можем приписывать интересы социальным группам при наличии общего представления об этих группах, о составе общества и даже о природе человека. Другие же (Woolgar, 1981) отрицают такую возможность на том основании, что мы не обладаем беспристрастным подходом к познанию этих групп, а также целей, которые ставит перед собой общество, не говоря уже о природе человека. В этом диспуте, как и во многих других, не принимается во внимание одно фундаментальное обстоятельство. Разумеется, не существует способа узнать, какими являются социальные группы, чего они хотят, и что такое человек, но это не должно удерживать людей от попытки убедить других в том, что является их интересом, чего им следует хотеть и кем быть. Победу одерживает тот, кому удается перевести на свой язык интересы других людей. Здесь особенно важно не полагаться на какую-либо науку об обществе или человеке для приписывания интересов, поскольку, как станет ясно ниже, науки являются одними из наиболее внушительных средств для убеждения людей в том, кем они являются и чего им следует хотеть. Социология науки изначально ущербна, если считает, что с помощью данных одной науки, а именно социологии, можно объяснить другие науки. Тем не менее, остается возможность проследить то, как с помощью наук трансформируется общество, дать новое определение его состава и целей. Поэтому бесполезно искать выгоду, которую могли получить люди, интересующиеся работой лаборатории Пастера. Их интересы являются следствием, а не причиной усилий, прилагаемых Пастером, для перевода на его собственный язык их желаний или того, что они, по его мнению, должны желать. У них не было априорной причины интересоваться его работой, но Пастер смог найти для них более чем одну такую причину.

 

 

1. Шаг первый: завоевание интересов других людей

Каким образом Пастеру удалось привлечь внимание незаинтересованных групп? Тем же, что он использовал и до этого (Geison, 1974; Salomon-Bayet, 1982). Он помещает себя вместе со своей лабораторией в самую гущу незатронутого лабораторными разработками мира. Ранее подобный подход применялся Пастером в исследованиях пива, вина, уксуса, заболеваний шелкопрядов, антисептики и последующей асептики. В очередной раз он использует его, столкнувшись с новой проблемой: сибирской язвой. Сибирская язва считалась ужасным заболеванием, поражавшим скот во Франции. С помощью статистики его «ужасающий» характер был «доказан» чиновникам, ветеринарам и фермерам, чья озабоченность была выражена через многочисленные сельскохозяйственные общества. До прихода Пастера, Коха и их сторонников это заболевание изучалось статистиками и ветеринарами, но никогда не подвергалось лабораторным исследованиям. В то время заболевания считались локальными событиями, которые подвергались подробному исследованию, учитывающему особенности почвы, ветра, погоды, сельскохозяйственной системы и даже отдельных полей, животных и фермеров. Ветеринары обладали знанием всех этих факторов, но оно было, хотя и подробным, но изменяющимся, скромным и неопределенным. Вспышки заболевания были непредсказуемыми, и их возникновение не поддавалось никакой систематизации, что усиливало уверенность в важности отдельных особенностей местности. Результатом распространенности такого многофакторного подхода к заболеванию было сильное недоверие ко всем попыткам увязать его с одной конкретной причиной, например микроорганизмом. Поэтому никто не связывал такие заболевания как сибирская язва и все их разновидности с лабораторной наукой. Лаборатория в Париже и ферма в Босе не имеют ничего общего. Они не представляют друг для друга никакого интереса.

Но интерес, как и все остальное, может быть создан. Используя результаты, полученные своими предшественниками, увязавшими сибирскую язву с лабораторией, Пастер идет еще на один шаг дальше и работает во временной лаборатории, установленной прямо на ферме. Нет более противоположных друг другу мест, чем грязная, плохо пахнущая и шумная ферма девятнадцатого века и рафинированная лаборатория Пастера. На ферме происходит беспорядочное поражение крупного рогатого скота невидимой болезнью, в лаборатории происходит исследование невидимых при обычных условиях микроорганизмов. На ферме выращиваются крупные животные, в лаборатории – микроскопические. С одной стороны Пастер (по-французски «пастух») рассматривается в образе открывателя новой животной породы, а также новой растительной культуры, с другой стороны эти две формы живности все еще не связаны никаким отношением. Однако, оказавшись в поле, Пастер и его ассистенты, использующие данные, полученные на самом поле, а также свидетельства ветеринаров, начинают эти отношения создавать. Они намереваются рассмотреть как точная локализация вспышек всех разновидностей сибирской язвы и их продолжительность могут соответствовать единственной, по их мнению, причине, а именно палочке сибирской язвы. Вне лаборатории они работают над переводом каждого пункта в ветеринарной науке на свои термины с тем, чтобы их работа внутри лаборатории соответствовала происходящему снаружи. Например, спора палочки (указанная Кохом) является переводом, с помощью которого объясняется возобновление инфекции на полях, даже спустя много лет после ее исчезновения. Термин «фаза споры» является лабораторным переводом выражения «зараженное поле» на языке фермера. Пастер и его коллеги принимаются за изучение этого языка, давая свое название каждому из соответствующих элементов на языке фермера. Они уже заинтересованы в самом поле, но все еще не представляют интереса для фермеров и их представителей.

 

 

2. Шаг второй: перемещение точки опоры со слабой позиции на сильную

На данном этапе Пастер переносит свою побывавшую на ферме лабораторию обратно в Эколь Нормаль. С собой он забирает всего один элемент: культивированную палочку сибирской язвы. Теперь он является специалистом по особому виду животноводства, а именно по выращиванию и разведению микробов. Он способен сделать то, что не удавалось еще ни одному фермеру: изолированно вырастить палочку в достаточно большом количестве, чтобы из невидимой она превратилась в видимую. Здесь мы в очередной раз сталкиваемся с изменением масштаба, вызванным лабораторией: вне лаборатории, т.е. в «реальном» мире, палочка сибирской язвы смешивается внутри тела животного с миллионами других организмов, находясь с ними в постоянной конкуренции. Это обстоятельство делает ее вдвойне невидимой. Однако в лаборатории Пастера с палочкой сибирской язвы происходит нечто, никогда до этого не происходившее (я настаиваю на этих двух пунктах: нечто происходит с палочкой, что никогда до этого не происходило). Благодаря пастеровскому методу выращивания, она освобождается от всех конкурентов и начинает активно разрастаться до такой степени, что в получившихся огромных колониях бактерий наблюдательный глаз ученого, благодаря более позднему методу Коха, способен без труда усмотреть закономерность. Здесь от ученого уже не требуется особых навыков. Для достижения подобного результата необходимо всего лишь извлечь микроорганизм и найти подходящую среду. Благодаря этим навыкам, модифицируется асимметрия в масштабе между несколькими явлениями: микроорганизмом, способным убивать крупный скот и маленькой лабораторией, способной узнать о чистых культурах сибирской язвы больше, чем кто-либо другой. Теперь невидимый микроорганизм становится видимым, а неинтересный ранее ученый из лаборатории может рассуждать о палочке сибирской язвы с большей компетентностью, чем все ветеринары до него.

Перевод, позволяющий Пастеру переместить сибирскую язву в свою лабораторию в Париже, не является дословным. С собой он забирает только один элемент, микроорганизм, а не всю ферму с запахом, коровами, ивами вокруг пруда и симпатичной дочерью фермера. Однако вместе с микробом он перемещает за собой и все внимание теперь уже заинтересованных сельскохозяйственных обществ. Почему? Потому что, указав на микроорганизм как на действующую непосредственную причину заболевания, Пастер по-новому сформулировал интересы фермеров: если вы хотите разрешить вашу проблему сибирской язвы, то сначала вам придется пройти через мою лабораторию. Как и в любом переводе здесь имеет место смещение (displacement) из-за наличия различных вариантов перевода. Чтобы добраться до сибирской язвы, вам придется сделать крюк через лабораторию Пастера. Теперь сибирская язва находится в Эколь Нормаль.

Но такой вариант перевода все еще остается слабым. Несмотря на то, что микроб уже находится в лаборатории Пастера, инфекция сибирской язвы все еще слишком беспорядочна, чтобы объяснять ее через одну причину. Так что снаружи можно сказать, что лаборатория не обладает контролем над распространением заболевания, а заявления ученых о том, что у них есть ключ к настоящей болезни, демонстрируют только их самоуверенность. Но Пастеру удается сделать более убедительный перевод. Внутри своей лаборатории он действительно может привить выбранным им животным ослабленную культуру сибирской язвы. На этот раз вспышка эпизоотии сибирской язвы имитируется на малом масштабе, полностью контролируемом приборами Пастера, создающими диаграммы и осуществляющими запись всего происходящего. Для уменьшения масштаба происходит имитация и новая формулировка нескольких предположительно существенных пунктов. При спровоцированной эпизоотии животные погибают от микробов и только от них. Теперь можно сказать, что внутри лаборатории Пастер имеет в своем распоряжении сибирскую язву в малом масштабе. Существенное различие заключается в том, что «снаружи» это заболевание изучать сложно, поскольку микроорганизм невидим и наносит удар под покровом ночи, скрываясь за огромным количеством других элементов, в то время как «внутри» лаборатории можно наглядно зафиксировать причину заболевания, доступную посредством проведенного перевода. Изменение масштаба позволяет изменить соотношение сил противоборствующих сторон: если «снаружи» животные, фермеры и ветеринары были слабее невидимой палочки сибирской язвы, то внутри лаборатории Пастера человек становится сильнее, чем палочка, и, как следствие, ученый в лаборатории становится могущественнее местного, приверженного и умудренного опытом ветеринара. Перевод теперь заслуживает большего доверия и звучит так: «Если вы хотите разрешить свою проблему сибирской язвы, приходите ко мне в лаборатории, потому что именно здесь изменяется соотношение сил. Если же вы (фермеры или ветеринары) не придете, то будете ликвидированы».

Но даже на этом этапе силы Пастера и его лаборатории настолько несоразмерны с множественностью, сложностью и экономическим размахом вспышек сибирской язвы, что никакой перевод не сможет достаточно долго удерживать привлеченный интерес и не давать ему исчезнуть. Интерес людей быстро привлекается к человеку, утверждающему, что он обладает решением их проблем, но также быстро и исчезает. Практикующих врачей и фермеров особенно озадачивают вариации заболевания. Иногда оно смертельно, иногда нет, иногда проявляется в сильной форме, иногда в слабой. Никакая теория заражений не способна учесть все разновидности. Так что работа Пастера может очень быстро утратить свою первоначальную привлекательность и восприниматься лишь как любопытство или, более точно, лабораторное любопытство. Выяснится что ученые, как это уже ни раз случалось ранее, привлекли к себе всеобщее внимание попусту. Микроисследования останутся на своем «микроуровне», а привлеченный на время интерес вскоре будет направлен на другие переводы, приведенные другими группами. Это особенно касалось медицины, переживающей в те времена бесконечный поток новых направлений и причуд (Leonard, 1977).

Но в своей лаборатории Пастер делает нечто с птичьей холерой и палочкой сибирской язвы, что определенно модифицирует иерархию между ветеринарной наукой и микробиологией. Одновременно с культивацией в лабораториях огромного количества микробов в чистом виде и многочисленными попытками воздействовать на их рост и деятельность, развивается новое практическое ноу-хау. Спустя несколько лет экспериментаторы приобретают навыки манипулирования множеством ранее неизвестных материалов. Это уже новшество, но все еще не чудо. Дрессировка и одомашнивание микробов является таким же ремеслом, как и книгопечатание, создание электронных схем, высококлассная кулинария или видеографика. С накоплением этих навыков внутри лаборатории, устанавливается большое количество взаимосвязей, ранее нигде не встречавшихся. Это не результат нового способа познания или того, что люди вдруг осознали существование микроорганизмов, о которых раньше не подозревали. Это всего лишь манипуляция новыми объектами с параллельным приобретением новых навыков в новых уникальных условиях (Knorr, 1981).

Хорошо известно, что первая ослабленная культура птичьей холеры была получена благодаря случайному открытию (Geison, 1974), но случайность может быть правильно использована только хорошо подготовленными лабораториями. Действительные причины созданных человеком заболеваний подвергаются такому большому количеству испытаний, что вовсе не удивительно, если после некоторых из них микробы остаются живыми, но ослабленными. Такая модификация осталась бы невидимой, если бы лаборатория не пыталась воспроизвести характерные черты эпизоотии, прививая большое количество животных. Затем невидимая модификация невидимых микробов становится видимой: куры, привитые ослабленными микробами, не только не заболевают холерой, но и не поддаются воздействию привитых позднее обычных микробов. Воздействия кислорода на культуры птичьей холеры достаточно, чтобы сделать их менее опасными при прививании животных. В результате лаборатории способны воспроизводить разновидности силы микробов.

Важно понимать, что внутри своей лаборатории Пастер делает все больше вещей, которые многими группами считаются важными для их собственных интересов. Если культивация микробов была только любопытна, а репродуцирование эпизоотии в лаборатории было интересным, то возможность контролировать силу микробов стала уже восхитительной. Даже если бы они поверили в существование микроба, вызывающего заболевание, никто бы, тем не менее, не смог бы объяснить произвольность воздействия. Но Пастер доказал не только отношение микроб/болезнь, но и то, что инфективность микробов может варьироваться при контролируемых условиях таких, как, например, первое столкновение организма с ослабленной формой заболевания. Это осуществленное в лаборатории варьирование является причиной, не позволяющей оспорить сделанный перевод: наличие различных вариаций заболевания было наиболее озадачивающим пунктом, оправдывающим скептицизм по отношению к лабораторной науке, а также навязывающим четкое различение между внешним и внутренним, т.е. между практическим уровнем и теоретическим. Но именно эти вариации Пастер может с легкостью имитировать. Он может сделать микроба ослабленным или наоборот усилить, проведя через различных животных; он может противопоставить слабую форму микроба сильной форме или даже одну разновидность микроба другой. Таким образом, Пастер внутри лаборатории может делать то, что все остальные пытаются делать снаружи, причем там, где все терпят неудачи, потому что работают на большом масштабе, он преуспевает, поскольку работает на малом масштабе. Имитируемыми вариациями микробов особенно восхищены гигиенисты, представляющие в те времена самое большое общественное течение, затронутое этими проблемами. Они работают в масштабе городов и государств, в попытке понять, почему ветры, почва, климатические условия, диеты, массовые скопления или различия в благосостоянии ускоряют или наоборот приостанавливают развитие эпидемий. В микрокосмосе Пастера они приходят к усмотрению (их к нему подводят) того, что безуспешно пытаются сделать на макроскопическом уровне. Теперь перевод звучит так: «Если вы хотите понять эпизоотию и, как следствие, эпидемию, то есть только одно место, куда вы можете обратиться: лаборатория Пастера, и только одна наука, которую вам следует изучать и которая вскоре заменит вашу, а именно микробиология».

Читатель догадывается, что я постоянно использую слова «внутри» и «снаружи», «микро» и «макро», «в малом масштабе» и «в большом масштабе» для того, чтобы прояснить дестабилизирующую роль лаборатории. Именно через лабораторную практику происходит трансформация отношений между микробами и скотом, фермерами и их животными, ветеринарами и фермерами, а также ветеринарами и биологическими науками. Широкие заинтересованные группы считают, что ряд лабораторных исследований относится непосредственно к ним и оказывает им помощь. Все они убеждены, что проблемы французских гигиенических и ветеринарных наук будут разрешены внутри лаборатории Пастера. Именно эта драматическая короткая цепь и была моей отправной точкой: все заинтересованы в лабораторных экспериментах, которые всего лишь за несколько лет до этого не имели к ним никакого отношения. Это привлечение и удержание интереса стали возможными благодаря осуществленному лабораторией Пастера двойному перемещению сначала в поле, затем обратно в лабораторию, где, через манипулирование новыми материалами были получены свежие ноу-хау: чистые культуры микробов.

 

 

3. Шаг третий: сдвигание мира с помощью рычага

Но даже на этом этапе все, что было в лаборатории, так могло в ней и остаться. От того, что макрокосмос теперь связан с микрокосмосом лаборатории, она все равно не выйдет за пределы своих собственных стен, а слово «Пастер» так и будет обозначать лишь одного человека с несколькими коллегами. Если за лабораторными исследованиями ничего не следует, то ничто не помешает возникшему интересу испариться безотносительно того, насколько большим он был и каким количеством социальных групп выражался. Если Пастер будет слишком долго оставаться в лаборатории и, например, изменит направление своей исследовательской программы для того, чтобы с помощью микроба сибирской язвы сделать новые открытия в микробиологии, как это сделал его последователь Дюкло, то люди скажут: «Что ж, как-никак это было всего лишь любопытство!» Только при ретроспективном взгляде мы можем сказать, что Пастер в 1881 году изобрел первую искусственную вакцинацию. Сказав это, мы забываем, что для того, чтобы подобное было возможным, необходимо было сделать еще один шаг, а именно переместиться из лаборатории обратно в поле, от микромасштаба перейти к макромасштабу. Как в случае с любым переводом, здесь возможно и даже необходимо несколько исказить значение, но все же не потерять его окончательно. Ведь группам, согласившимся идти вместе с Пастером для того, чтобы разрешить свои проблемы, необходимо достигнуть своих непосредственных целей. Они не могут останавливаться в лаборатории.

Пастер с самого начала своей карьеры ученого был экспертом по завоеванию интересов различных групп и по убеждению их представителей в том, что их интересы были неотделимы от его собственных. Обычно он достигал этого слияния интересов (Callon, 1981), используя стандартную лабораторную практику. В случае с сибирской язвой он делает то же самое только в большем масштабе, ибо теперь он привлекает внимание групп, являющихся выразителями более широких социальных движений (ветеринарной науки, гигиены, в перспективе медицины) и затрагивает проблемы, стоящие на повестке дня. После проведения вакцинаций внутри лаборатории Пастер организует открытый эксперимент на более крупном масштабе.

Этот открытый эксперимент организуется под покровительством сельскохозяйственных обществ. Их внимание было вызвано предыдущими шагами, сделанными Пастером, но, тем не менее, в переводе («решайте свои проблемы через лабораторию Пастера») подразумевалось, что именно их проблемы будут разрешены, а не только проблемы Пастера. Таким образом, данный перевод также понимался и как часть контракта, ответная сторона которого теперь ожидается от Пастера. «Мы готовы скорректировать все свои интересы в соответствии с вашими методами и практикой для того, чтобы использовать их в своих целях». Этот новый перевод (или корректировку [displacement]) также сложно оспорить, как и первый. Пастер обладает вакциной против сибирской язвы, находящейся в его лаборатории в Париже. Но каким образом лабораторная практика может быть расширена? Несмотря на все изысканные аргументы, приведенные по этому вопросу эпистемологами, ответ прост: только через расширение самой лаборатории. Пастер не может просто раздать фермерам флаконы с вакциной и сказать: «Отлично, она сработала у меня в лаборатории, дальше управляйтесь с ней сами». Если бы он это сделал, ничего бы не вышло. Вакцинация будет иметь эффект только при условии, что выбранная для эксперимента ферма в деревне Пуйи ле Фор будет существенно трансформирована в соответствии с предписаниями лаборатории Пастера. Серьезные прения возникают между Пастером и сельскохозяйственными интересами относительно условий эксперимента. Сколько необходимо прививок? Кто будет посредником между двумя сторонами? И так далее. Эти прения сходны с уже имевшими место разногласиями, когда Пастер прибыл на ферму, чтобы взять пробы для исследования в лаборатории. Здесь необходимо найти компромисс, который позволит Пастеру достаточно расширить лабораторию (с тем, чтобы вакцинация могла повторяться и давать результаты), но который одновременно окажется приемлемым для фермеров и будет рассматриваться как распространение лабораторной науки вовне. Если расширение зайдет слишком далеко, то вакцинация не будет иметь успеха, и Пастер будет отброшен назад в лабораторию разочарованными фермерами. Если же оно окажется слишком скромным, произойдет то же самое: Пастер будет признан лабораторным ученым, не представляющим интереса для использования вовне.

Эксперимент в Пуйи ле Фор – самое знаменитое из открыто инсценированных Пастером доказательств за всю его карьеру. Представители основных средств массовой информации того времени были приглашены на три следующих друг за другом показа, чтобы убедиться в том, что рассматривалось как предсказание Пастера. «Инсценировка» здесь наиболее подходящее слово, поскольку в действительности имеет место общественный показ того, что было много раз отрепетировано в лаборатории. Строго говоря, это повторение, но на этот раз в присутствии приглашенной публики, которая вложила так много интереса и теперь ожидает награды. Даже лучшему исполнителю свойствен страх перед сценой, даже если все было заранее отрепетировано. Произошло именно то, что ожидалось (Geison, 1974). Но средствами информации это воспринялось не как представление, а как пророчество. Причина в основе этого убеждения демонстрирует нам, почему именно различие между внутренним и внешним относительно лаборатории является столь обманчивым. Если изолировать лабораторию Пастера от фермы в Пуйи ле Фор, так чтобы одна была внутренним миром, а другая внешним, тогда, конечно, на лицо произошедшее чудо. Находясь в лаборатории, Пастер заявляет: «В конце мая все привитые животные будут живы, все непривитые животные погибнут»; также и вне лаборатории животные выживают или гибнут. Чудо. Предсказание, наподобие предсказания Аполлона. Но если вы внимательно проследите проведенную лабораторией корректировку с целью сначала привлечь внимание фермеров, затем усвоить знания, накопленные ветеринарными науками, затем придать ферме внешний вид лаборатории, то все это покажется интересным, необычным, искусным и оригинальным, но не чудесным. Ниже я покажу, что большая часть подобных мистификаций научной деятельности происходит в результате упущения подобных корректировок, проводимых лабораториями.

Но для достижения нашей отправной точки, а именно вспышек сибирской язвы и их воздействия на французское сельское хозяйство, остается сделать еще один шаг. Не забывайте, что сибирская язва, как я говорил, была «ужасным» заболеванием. Говоря это, я слышал, как мои друзья этнометодологи подпрыгивали в своих креслах и кричали, что аналитик не может говорить о том, что «заболевание ужасно» или что «французское сельское хозяйство» существует, поскольку все это лишь социальные конструкции. Это действительно так. А теперь обратите внимание на то, как группа Пастера использует эти конструкции в своих целях и на благо Франции. Эксперимент в Пуйи ле Фор был инсценировкой, направленной на убеждение инвесторов (вложивших как свой интерес, так и со временем деньги) в том, что сделанный Пастером перевод можно рассматривать как честную сделку. «Если вы хотите разрешить свою проблему сибирской язвы, обращайтесь за помощью к представляемой мной микробиологии». Но после Пуйи ле Фор все убеждены в том, что перевод выглядит так: «Если вы хотите спасти своих животных от сибирской язвы, заказывайте флакон с вакциной в лаборатории Пастера, Эколь Нормаль, Рю д’Ульм, Париж». Иными словами, если вы принимаете ограниченный ряд лабораторных практик (дезинфекцию, чистоту, консервацию, прививание, временные сроки и регистрацию), то вы можете использовать продукт, производимый в лаборатории Пастера, на любой французской ферме. То, что изначально было попыткой лабораторного ученого привлечь к себе интерес, теперь расширяется через сеть, похожую на коммерческую круговую схему (за тем исключением, что Пастер рассылает вакцину бесплатно), с помощью которой продукт лаборатории распространяется по всей Франции.

Но является ли «вся Франция» социальной конструкцией? Безусловно, да. Это конструкция, создаваемая институтами по сбору статистики. Статистика – одна из главных наук девятнадцатого века, и именно ее «Пастер» (теперь общее название многочисленных последователей Пастера) собирается использовать для наблюдения за распространением вакцины и для убеждения все еще неуверенной публики в ее эффективности. Сокращение вспышек сибирской язвы в тех районах, где была распространена вакцина, можно наблюдать на подробных картах и диаграммах, отражающих всю бюрократически разделенную Францию. Подобно экспериментаторам в лаборатории Пастера, статистики во всех ведомствах сельскохозяйственных институтов видят на диаграммах направленные вниз кривые и объясняют это как спад сибирской язвы. Несколько лет спустя, распространение вакцины, произведенной в лаборатории Пастера, по всем фермам было зарегистрировано статистикой как причина спада сибирской язвы. Без институтов статистики было бы совершенно невозможно определить не только пользу от вакцины, но и существование самого заболевания. Мы вернулись к тому, с чего начали. Французское общество было трансформировано в некоторых важных аспектах через корректировку, сделанную несколькими лабораториями.

 


[1] Перевод выполнен П. С. Куслием



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2021-11-20 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: