Злоупотребление веществом 8 глава




Ребёнку и подростку на каждом шагу внушают: «Подрасти — и ты всё поймешь, подрасти — и тебе всё будет можно, подожди — у тебя всё впереди». Момент достижения зрелости воспринимается как долгожданный праздник, а праздник почему-то всегда не соответствует нашим ожиданиям.

Достигнув зрелости, человек зачастую испытывает жесточайшее разочарование. Именно в тот момент, когда стоишь на вершине горы, наиболее высок шанс осознать, что это всё: «взлёт» окончен, дальше начинается нескончаемая череда серых будней. Жизнь, которая виделась как расцвет, расцвела и облетела за один день. Праздник, которого ждали так долго, пролетел за одну секунду, за одно мгновение, и пришла пора убирать со стола и ложиться спать. Пора освобождать место другим. Всё то лучшее, что виделось впереди, в один момент оказалось позади.

Уже сам по себе онтогенетический перелом в силу того, что он требует более или менее кардинальной перестройки всех систем прогнозирования, вызывает более или менее значительное психоэмоциональное напряжение. Но особенную болезненность этот процесс приобретает в тех ситуациях, когда личность отказывается по тем или иным причинам учитывать собственный биологический базис. Всё более и более усиливающийся разрыв между прогнозируемыми точками достижений и реальными достижениями приводит к нарастанию тревоги, потому что процесс ежедневного уменьшения шансов достигнуть желаемого не может не учитываться в бессознательных или сознательных пластах психики.

*

Мы помним, что личность представляет собой био-социальное единство, и не всегда биологический базис может обеспечить личности достаточно высокий уровень социальной идентификации, интеграции и функционирования. Уровень психической энергии не только внутренне детерминирован и имманентен для каждой личности, но и имеет онтогенетически обусловленную эволюционно-инволюционную динамику. Процесс социализации, существенно изменившийся за последние столетия, связан в настоящее время не столько с фактом рождения индивида, сколько с его личностными потенциями. Ранее рамки социального функционирования ребёнка определялись в большей мере рамками социального функционирования его родителей, нежели его собственными способностями и потенциями: сын короля становился королём, сын сапожника — сапожником. Система каст и сословий функционировала тысячелетия. В ней были отрицательные и положительные стороны, но прежде всего она лишала человека необходимости выбора и ответственности за него.

Антропологи, сравнивая воспитание детей в разных обществах, приходят к выводу, что во многих культурах не существует чёткого контраста между взрослым и ребёнком. В таких условиях переход от детства к взрослости переходит плавно. Иначе протекает переход от детства к взрослости в современных условиях, когда важные требования к детям и взрослым не совпадают, а часто являются противоположными. В результате этого и складывается неблагоприятная ситуация[83].

В ситуации свободы выбора считается, что только от самого человека зависит, в какой иерархической социальной системе он будет функционировать. Сама возможность рождает надежду, надежда — притязания, притязания — возможность несоответствия, несоответствие — страдание, страдание — болезнь. Причём процесс этот идёт по порочному кругу. Родители, не достигшие желаемого социального уровня, проецируют свои мечты на детей, те, в свою очередь, на своих детей и так далее...

А. И. Захаров, занимаясь изучением особенностей невротических состояний в детском и подростковом возрасте, пришёл к заключению, что они, как правило, являются клинико-психологическим выражением проблем семьи даже в трёх поколениях: прародителей, родителей и детей. Описанную выше ситуацию он обозначает как «паранойяльный настрой родителей», проявляющийся в неприятии индивидуальности ребёнка, несоответствии требований и ожиданий родителей реальным возможностям детей[84].

И всегда в ситуации, когда навязанный личности извне процесс социальной интеграции во все более усложняющиеся социальные группы перестаёт соответствовать и перерастает биологическую основу и потенциал личности, мы наблюдаем чётко очерченный феномен кризиса аутентичности. Человек перестаёт соответствовать самому себе. Уровень социального функционирования, который требует от него социальное окружение, оказывается выше возможностей индивидуально-биологического базиса личности. В итоге интеграция возможна лишь путём максимального перенапряжения всего наличного потенциала личности, что чревато возникновением самых различных защитных патологических процессов.

Ещё раз подчеркнём, что процесс этот особенно часто наблюдается в случаях проекции со стороны родителей или других значимых лиц референтной группы своих нереализованных желаний, фантазий и тщеславных устремлений на ребёнка и подростка. Так, родители, не имеющие высшего образования, могут желать, чтобы их дети обязательно получили высшее образование и прилагают к этому все усилия, иногда в ущерб своей личной жизни, благосостоянию и здоровью. Ребёнок в этой ситуации практически лишён права выбора, он не может развиваться аутентично, он постоянно идентифицируется с представлениями о себе со стороны родителей и всего их окружения, постоянно информирующегося о тех героических усилиях и затратах, на которые идут ради ребёнка и невольно участвующего в мощном давлении. Ребёнок в этой ситуации никогда не воспринимается как самостоятельная самоценная личность — и сам привыкает оценивать себя лишь в соответствии с теми представлениями, которые сложились о нём в окружающем его микросоциуме.

Как только потенциал личности исчерпывается, а особенно заметен этот процесс в период окончания биологического созревания, возникает всё более увеличивающийся разрыв и «вилка» между тем, что от человека ждут и как его себе представляют (в том числе и как он сам себя представляет), и тем что имеется в реальности. Возникает тяжелейший кризис аутентичности с развитием чувств неполноценности, стыда, растерянности и потерянности.

Захаров, разбирая патогенез неврозов у детей, пишет, что именно двойственная, противоречивая ситуация внутреннего конфликта, вызванного рассогласованием между требованиями родителей, своим опытом и невозможностью найти «рациональный» выход из него, приводит к тому, что дети начинают играть не свойственные им роли, «заставляя себя быть другими, не такими, какие они есть, и выполняя функции, превышающие их адаптационные возможности, они находились в состоянии постоянного внутреннего конфликтного перенапряжения», что и приводило к дезорганизации нервно-психической деятельности[85]. Невроз в этом случае — зачастую единственное парадоксальное средство решения проблем, неосознаваемая попытка избавиться от них и обрести душевное равновесие.

Ситуация часто обостряется ещё и тем, что ребёнок, подросток или молодой человек в этот период не могут найти поддержки со стороны самых близких людей, которые расценивают его несостоятельность как «дурь», лень и «подлое предательство» спроецированных на подростка идеалов.

При этом, с одной стороны, чрезвычайно опасен сам момент кризиса аутентичности, так как вышеописанный фактор входит в триаду самых мощных личностно значимых психических травм: угроза собственной жизни и здоровью, угроза жизни и здоровью близких людей, угроза своему социальному статусу и материальному благополучию.

Не случайно именно в этот период мы наблюдаем резкое усиление самых серьёзных деструктивных форм девиантного поведения, включая аддиктивное и суицидальное. Естественная агрессивность подростка и молодого человека, связанная с неудовлетворённостью социальным статусом, в современных условиях с трудом может быть направлена на внешние социальные институты, поскольку чем дальше идёт процесс социальной эволюции, тем большая роль в занятии места в жизни отводится способностям самого человека и ему некого винить, кроме себя самого. Не случайно поэтому агрессия подростков все чаще и чаще направляется именно на самого себя.

 

*

С другой стороны, чрезвычайно нехороши и последствия кризиса аутентичности. Подросток и молодой человек, ориентированный на функционирование в группах высокого развития, одновременно не получает навыков функционирования в тех социальных группах, которые реально соответствуют его индивидуальному и личностному потенциалу. И поэтому в послекризисный период зачастую не происходит плавного перехода на ступеньку ниже, как можно было бы предположить, а личность опускается в прямом и переносном смысле иногда на несколько ступеней ниже и вынуждена функционировать на уровне, который даже объективно ниже имеющегося потенциала.

Вместо того, чтобы получить хорошее среднее профессионально-техническое образование, человек растрачивает время на многолетние безуспешные попытки получить высшее образование (сколько таких страдальцев, грызущих с упорством, достойным лучшего применения, гранит науки, можно наблюдать в любом институте или университете). Когда же по прошествии иногда десятилетия «вечный студент» наконец выбрасывает белый флаг, он остаётся не только без высшего, но и вообще без профессионального образования, совершенно не приспособленный к жизни, дезинтегрированный и дезадаптированный. Он не может функционировать на том социальном уровне, на котором ему хотелось бы, но он не может уже функционировать и на том уровне, который вполне соответствует его личностным потенциям. Время упущено, поскольку период от 16 до 25 лет в плане получения профессионального образования является в какой-то мере сенситивным периодом. Личностный онтогенез не имеет обратного хода, равно как и индивидуальный онтогенез. С этого момента такой человек уже становится потенциальным клиентом психотерапевта или нарколога (не знаю, что хуже).

Подобные явления можно наблюдать в семьях, в которых оба родителя имеют высшее образование, когда происходит безальтернативная проекция на своих детей, которые «никак не могут быть ниже своих родителей». То что дети должны иметь высшее образование, рассматривается в таких семьях как нечто само собой разумеющееся, не подлежащее обсуждению, а отсутствие высшего образования — как нечто ненормальное. Всё это усугубляется тем, что многие из таких родителей в силу социального или материального положения обладают возможностями «внедрения» своих детей в систему высшего образования в обход худо-бедно функционирующей экзаменационной системы. Не отсеявшись на вступительных экзаменах, не проверив себя на практике, и пусть болезненно, но вовремя не начав функционировать на более аутентичном социальном уровне, такие люди тратят своё драгоценное время (я уже не говорю о времени преподавателей) попусту, с каждым годом двигаясь к тому страшнейшему кризису аутентичности, из которого уже нет никакого выхода, кроме как в пьянство, ипохондрию, психосоматические заболевания и самоубийство.

Этот феномен мы наблюдаем не только при идентификационных отношениях родители — дети, но иногда и при идентификационных отношениях между супругами.

Мне в своей практике неоднократно приходилось наблюдать случаи, когда девушка с достаточно высоким личностным потенциалом, девушка, так сказать, «духовная», выделяющаяся из окружающей среды иногда реальными, иногда завышенными запросами, своей придирчивостью и разборчивостью, истово ждущая своего принца, вместе с которым она окунётся в мир духовной гармонии и калокагатии и рука об руку пойдёт в царство правды и красоты, к 25—30 годам осознаёт, что принцев нет, а есть то, что есть. А годы уходят. Непонимание и своеобразное уважение окружающих сменяется усмешками и «сочувствием», и она «выскакивает» замуж в прямом смысле за первого встречного. И этот первый встречный очень часто — хороший, простой, работящий, добрый, заботливый нормальный парень, мечтающий о семье, жене, детях и домашнем уюте. Но не тут-то было. Эта «принцесса», не найдя себе готового «принца», начинает делать его, так сказать, «из подручных средств». Она начинает терроризировать бедного супруга тем, что он не читает Достоевского, что он не знает, кто такие Вагнер, Ницше и Рильке. Она «тычет» в него Кафкой и билетом в оперный театр, в котором несчастный последний раз был в первом классе, во время массового культпохода. Страдалец получает бесконечные упрёки, что он некультурен, необразован, глуп, примитивен и в конце концов превращается в глубоко несчастного человека, начинает пить и бить свою жену, которая, в свою очередь, поступает к нам на лечение.

Проблемам аутентичности и её нарушениям, большое внимание в своих исследованиях уделял психоаналитик и основатель гештальттерапии Фредерик Пёрлз. Это и не удивительно, если учесть, что гештальттерапия в своих теоретических и лечебных исследованиях придаёт ведущее значение целостности, нерасчленённости видения мира, себя, ситуации.

В своих трудах Пёрлз писал, что уяснение экзистенциального вопроса в значительной мере прольёт свет на предмет «суетности, противостоящей аутентичному (подлинному) существованию, возможно даже покажет путь преодоления раскола между нашей социальной и биологической сущностью. Как биологические индивидуумы, мы являемся животными, как социальные существа — мы играем роли и игры. Как животные мы убиваем, чтобы выжить, как социальные существа, мы убиваем ради славы, алчности, мщения. Как биологические существа мы ведем жизнь, связанную с природой и погружённую в неё, как социальные существа мы проводим жизнь «как если бы»[86]. Пёрлз считает эту проблему связанной с различием и несовместимостью самоактуализации и актуализации «образа себя». Самоактуализация, или аутентичность (подлинность существования) противопоставляется им суетности.

«Нет орла, желающего стать слоном, нет слона, желающего стать орлом. Они «принимают» себя, они принимают свою «самость». Нет, они даже не принимают себя, так как это может означать возможность неприятия. Они принимают себя как что-то само собой разумеющееся, это не может подразумевать возможность другости. Они есть то, что они есть, — пишет Пёрлз.— Люди пытаются стать тем, чем они не являются,.. имеют идеалы, которые не могут быть достигнуты, стремятся к совершенству, чтобы спастись от критики, открывая дорогу к бесконечной умственной пытке... Психосоматические симптомы, отчаяние, усталость и компульсивное поведение заменяют радость бытия»[87].

Именно в дихотомии души и тела видит Пёрлз тот глубокий раскол, который настолько укоренился в нашей культуре, что уже давно воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Именно в этой фрагментации видит он основу конфликта, тревожащего человечество.

Нарушение аутентичности — проблема общечеловеческая и только вера в свою избранность, в то, что всё это не зря и не даром, помогает человеку терпеть тяготы существования в мире, где мы, по сути, чужие.

 

*

Когда древнегреческие софисты, можно сказать, впервые в истории эстетико-философской мысли поставили во главу угла человека, его поведение, его поступки и переживания, первыми сделали попытку найти красоту в человеке как самостоятельно действующем и ответственном за своё поведение субъекте, а не в его включённости и гармонии с всеобщим мировым космосом, они признали за личностью право выбора. «Человек есть мера всех вещей»,— сказал греческий софист Протагор из Абдер.

Человек стал сам отвечать за своё поведение, увеличение возможностей породило желания, желания породили притязания, притязания породили надежду, а надежда, хоть и последней, но всё же рано или поздно умирает.

Проблемы, связанные с кризисом аутентичности, существуют уже не одну тысячу лет. Одна из мировых религий — буддизм — целиком и полностью возникла из осознания необратимости и непоправимости онтогенетической динамики личностного бытия. Кризис аутентичности, пережитый в молодости Буддой, привёл к разработке путей «бегства» от череды рождений и смертей.

Молодой царевич Сиддхартха из рода Гуатама племени Шакьев, достигнув юности, решил выйти из дворца и совершить путешествие по городу в своей колеснице. В этот момент Бог-Дэва внезапно является на его пути в облике дряхлого старика.

И в тот же миг, как повествует Ашвагхоша в «Жизни Будды»[88]:

... царевич, видя старца,

Страх тревоги ощутил.

И он спрашивает возницу, что за странный человек ковыляет вдоль дороги, что с ним случилось:

Иль он высох вдруг от зноя?

Иль таким он был рождён?

Преодолевая затруднение, с помощью Дэва, то есть словами Бога, возница отвечает молодому принцу:

— Вид его иным был видом,

Пламень жизни в нём иссяк,

В изменённом — много скорби,

Мало радости живой.

Дух в нём слаб, бессильны члены,

Это знаки суть того,

Что зовём — «Преклонный возраст».

Был когда-то он дитя,

Грудью матери питался,

Резвым юношей он был,

Пять он чувствовал восторгов,

Но ушёл за годом год,

Тело порчи подчинилось,

И изношен он теперь

В ужасе царевич спрашивает своего возницу, один ли только этот человек:

Дряхлым возрастом томим,

Или буду я таким же,

Или будут все как он?

И возница посвящает Будду в печальную мудрость жизни:

— О царевич, и тобою

Тот наследован удел.

Время тонко истекает,

И пока уходит час,

Лик меняется,— измене

Невозможно помешать.

Что приходит несомненно,

То должно к тебе прийти,

Юность в старость облачая,

Общий примешь ты удел.

Бодгисаттва...

Слыша верные слова,

Так сражён был, что внезапно

Каждый волос дыбом встал...

«Что за радость, — так он думал, —

Могут люди извлекать

Из восторгов, что увянут,

Знаки ржавчины приняв?

Как возможно наслаждаться

Тем, что нынче силен, юн,

Но изменишься так быстро

И, исчахнув, будешь стар?

Видя это, как возможно

Не желать — бежать, уйти?»

В этих словах — осознание онтогенетического кризиса аутентичности, связанного с тем, что биологическое развитие, достигая пика, необратимо переходит в процесс старения и личность, осознавая свою биологическую привязанность к смертному организму, не желает мириться с общим уделом всего живого и ищет путей освобождения.

Возможно ли созерцать старость, болезнь и с ними смерть и при этом жить, смеяться и шутить с «мёртвой петлею на шее?»[89] — вопрошает Будда

Вся экзистенциальная философия, по большому счёту,— ответ на этот вопрос. Не случайно Альбер Камю писал, что есть лишь одна по-настоящему серьёзная философская проблема — проблема самоубийства. «Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы её прожить,— значит ответить на фундаментальный вопрос философии... Бывает, что привычные декорации рушатся. Подъём, трамвай, четыре часа в конторе или на заводе, обед, трамвай, четыре часа работы, ужин, сон; понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота, всё в том же ритме — вот путь, по которому легко идти день за днём. Но однажды встаёт вопрос: зачем?.. В немногие часы ясности ума механические действия людей, их лишённая смысла пантомима явственны во всей своей тупости»[90].

Что же делать?

Ответ прост: ничего не делать. Поскольку решение проблемы экзистенциального кризиса кроется в самой постановке проблемы. Ведь по тому «механическому» пути, который описывает Камю, Франкл, Фромм и другие представители экзистенциальной философии и гуманистической психологии «идти легко»! И по этому пути легко идёт большинство людей — и для них проблемы экзистенциального кризиса или ноогенного вакуума просто не существует, если только искусственно не пытаться заставить их осознать, что их нормальная жизнь (как её ни обзови — «механическая», «бессмысленная», «винтиковая») — это неправильная жизнь. Достаточно поставить перед человеком вопрос «зачем?», чтобы надолго лишить его радости непосредственного аутентичного существования.

Поэтому, в свою очередь, мне бы хотелось поставить вопрос: «зачем?». Зачем пытаться показать человеку, зачем пытаться довести до сознания человека, что его жизнь бессмысленна, что она абсурдна, что удел человеческий и всё его существование, как писал Хайдеггер, ничтожно. Для человека, живущего в суетном мире и в его развлечениях, забота выступает как краткий миг страха. Но дайте этому страху дойти до сознания, дайте ему разрастись, взлелейте и удобрите его — и он станет тревогой. Как только банальный ум предастся созерцанию смерти, тревога перерастёт в ужас.

Что же дальше? Начинать проводить логотерапию, искать утраченный смысл? Может быть, всё же лучше психопрофилактика? Может быть, лучше не давать человеку возможности осознать бессмысленность собственного существования, чтобы затем не призывать его существовать на грани абсурда, получая сомнительное удовольствие от жизни на краю бездны? Поскольку сама проблема возникает только в момент осознания, может быть, и не стоит осознавать?

Один из основателей гештальт-психологии Коффка рассказывает одну старинную шведскую легенду о путнике, заблудившемся в снегах: «Вьюжным зимним вечером, после многих часов блужданий по продуваемой ветром равнине, все тропки и вешки которой оказались покрыты плотным слоем снега, всадник увидел освещённые окна фермы и, радуясь возможности обрести наконец кров над головой, направился к ней. Хозяин, встретивший его на пороге, с удивлением спросил незнакомца, откуда он прибыл. Путник указал вдаль, по направлению прямо от фермы, после чего фермер с ужасом и изумлением в голосе произнёс: «Да знаете ли вы, что пересекли сейчас озеро Констанция?» Услышав это, путник замертво упал к его ногам»[91].

Не уподобляемся ли мы иногда тому самому фермеру, когда пытаемся довести до сознания нормального человека, живущего своей аутентичной жизнью (пусть механической, пусть примитивной), чуждую ему проблему смысла, от которой он всеми силами и средствами бежит и прячется — и прячется вполне успешно до тех пор, пока мы не поймаем его и не поставим лицом к лицу с иррациональностью, бесчеловечностью и бессмысленностью мира.

Шопенгауэр довольно точно обозначил эту проблему, написав, что «абсолютно недостижимое не порождает страданий, если только оно не подаёт надежды. Всякое счастье основано на отношении между нашими притязаниями и тем, чего мы достигаем»[92]. Это не только совершенно верное обозначение проблемы, но и единственно верный совет, с помощью которого можно избавиться от всех психологических страданий, связанных с кризисом аутентичности. «Распознав, в чём наша сила и наша слабость, мы будем стремиться к всестороннему использованию и развитию своих очевидных природных задатков и будем всегда направлять туда, где они пригодны и ценны, — но решительно и, преодолевая себя, будем избегать таких стремлений, для которых у нас от природы мало задатков, и поостережёмся пробовать то, что не удастся нам. Только тот, кто этого достиг, будет всегда и с полным сознанием оставаться всецело самим собою (т.е. аутентичным — прим. наше.— Ю.В.) и никогда не попадет впросак из-за самого себя, так как он всегда знает, чего может ждать от себя. На его долю часто будет выпадать радость чувствовать свои силы, и редко он испытает боль от напоминания о собственной слабости, то есть унижения, которое, вероятно, причиняет величайшие душевные страдания; поэтому гораздо легче вынести сознание своей неудачливости, чем своей неумелости»[93]. Ещё более простой формуле Зенона — более двух тысяч лет: для достижения высшего блага, то есть счастья и душевного покоя, надо жить согласно с самим собой.

Непонимание онтогенетических механизмов личностного функционирования приводит не только к тому, что родители очень часто искусственно пытаются «поднять планку» для своего ребёнка, заставляя его многие годы пытаться достигнуть того рубежа, который они ему установили, но и опытные психотерапевты рекомендуют с целью профилактики неврозов говорить ребёнку: «Ты можешь стать трудолюбивым; ты можешь заниматься, можешь заставить себя работать, можешь вырасти полезным членом общества. Ты можешь всего достигнуть, если захочешь»[94]. Последняя фраза, если она на самом деле будет усвоена ребёнком, прямым путём приведёт его к неврозу.

Попытки интенсифицировать усилия по достижению тех или иных нереальных жизненных целей приводят только к ухудшению функционирования индивидуально-личностной системы. Бесплодная борьба приводит к отчаянию. Смысл жизни, каким он привычно виделся, с каждым днём удаляется всё далее и далее. Человек начинает терять смысл жизни. Он перестаёт получать удовольствие от жизни. Витальная активность парализуется. Возникает знаменитый экзистенциальный вакуум, блестяще описанный Франклом. И самое страшное, если он осознаётся. Потому что именно в этой ситуации возникают мысли о самоубийстве.

Нарушение нормального течения витальной активности в процессе онтогенеза с помощью попыток её стимуляции приводит к обратному эффекту — усилению авитальной активности. Самоубийство и злоупотребление психоактивными веществами — одни из самых распространённых способов разрешения кризиса аутентичности. Самые трагичные способы. Самые безнадёжные.

Франкл пишет, что самоубийства у американских студентов среди причин смертности занимают второе место по частоте после дорожно-транспортных происшествий. При этом число попыток самоубийства — в 15 раз больше. Из 60 студентов Университета штата Айдахо, совершивших попытку самоубийства, якобы 85% не видели больше в своей жизни никакого смысла и при этом 93% из них были физически и психически здоровы, жили в хороших материальных условиях и в полном согласии со своей семьёй, активно участвовали в общественной жизни и имели все основания быть довольными своими академическими успехами. Во всяком случае, о неудовлетворённых потребностях не могло быть и речи.

Франкл задаёт себе вопрос, каковы условия, делающие возможной попытку самоубийства, что должно быть встроено в «condition humane» (природу человека), чтобы когда-нибудь привести человека к такому поступку, как попытка самоубийства, несмотря на удовлетворение повседневных потребностей. По его мнению, представить это можно лишь в том случае, если человек добивается того, чтобы найти в своей жизни смысл и осуществить его[95].

С моей точки зрения, как раз наоборот, это есть свидетельство «нестремления» к смыслу, это есть свидетельство ужаса перед смыслом, ибо человек может существовать лишь в бессмысленной жизни. Из этих студентов 99% вполне удовлетворились бы хорошей зарплатой, домом, престижной женой, послушными детьми и кружкой пива в вечернем баре, а они попали в среду, где господствовал чуждый им смысл жизни, заключающийся в стремлении к получению знаний, образования, интеллектуальной деятельности. И этот смысл, которого они не могли принять, и тот смысл, который они потеряли, создал для них типичный кризис аутентичности с суицидальной активностью. На фоне остановки онтогенетического личностного роста они особенно болезненно пережили кризис аутентичности, потому что, во-первых — находились в стенах университета, где количество индивидуумов с отсроченной остановкой развития (креативных личностей) намного больше, чем в общей популяции, и, во-вторых — будучи в состоянии удовлетворить все свои материальные запросы. Необходимость бороться за своё материальное существование отвлекает необходимую энергию, и у человека не остаётся возможности задуматься о бессмысленности собственного существования, так как мысли о хлебе насущном полностью вытесняют те вопросы, которые неминуемо возникают перед человеком, не лишённым способности самосознания, который подходит к пику своего онтогенетического существования и начинает чувствовать, что далее начинается период личностной инволюции и регресса.

Подозревать у человека постоянное стремление к поиску смысла жизни — то же самое, что думать, будто человек, катающийся на американских горках, вместо того, чтобы получать удовольствие, постоянно думает, зачем он это делает. Нормальный человек редко задумывается о смысле своего существования.

Именно в период кризиса аутентичности возникает часто вопрос и сомнения о смысле, и следует признать всё это крайне опасным в суицидогенном плане. Опасным в том смысле, что именно в эти моменты человек может ощутить бессмысленность собственного существования особенно остро и этой осознанной фрустрации может оказаться вполне достаточно не только для эмоционально-когнитивной психической деятельности, но и для поведенческого акта.

Хотя Франкл и писал, что «люди не являются предметами, подобно столам или стульям, и, если они обнаруживают, что их жизнь редуцируется к простейшему существованию столов или стульев, они совершают самоубийство»[96]. Хотя Фромм и считал, что «человек не может существовать как простой «предмет», как игральная кость, выскакивающая из стакана, он сильно страдает, если его низводят до уровня автоматического устройства, способного лишь к приёму пищи и размножению, даже если при этом ему гарантируется высшая степень безопасности»[97]. К сожалению, приходится признать, что Франкл и Фромм в своих утверждениях выдают желаемое за действительное. Люди в своей жизни (уж мы-то знаем) являются не только столами и стульями, игральными костями и автоматическими устройствами, но и половыми тряпками, о которые вытирают ноги, и пушечным мясом, которое считают тысячами. И, если мы хотим, чтобы люди не совершали самоубийства, необходимо, чтобы они ни в коем случае не обнаружили бессмысленность собственного существования. Лишь не осознавая смысл жизни, мы можем вести радостную и счастливую жизнь. Ребёнок не осознаёт смысла жизни, малоумный не осознаёт смысла жизни, человек, занятый делом, не осознаёт смысла жизни — и они счастливы. Счастлив тот, кто умеет наслаждаться каждой данной минутой, не увязывая её с каким-либо вне удовольствия данной минуты лежащим смыслом. Если бы это было не так, то тогда неминуемо каждая минута жизни воспринималась бы как минута, приближающая к смерти. Поиск смысла жизни ведёт к самоубийству или к вере. Ибо ясно, что, исходя из самого себя, существование человека на Земле бессмысленно. Вера же ведёт человека опять или к самоубийству, или к крайнему неприятию земной жизни и различным формам замаскированного самоубийства тела, духа либо и того и другого вместе взятых.





©2015-2018 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных

Обратная связь

ТОП 5 активных страниц!