СРЕДИ ГОСТЕЙ ДАКШИНЕШВАРА 7 глава




Незадолго до появления Ракхала Рамакришна молился Божественной Матери о ниспослании ему друга:

— Пришли мне молодого человека, похожего на меня, чистого сердцем и преданного тебе.

Через несколько дней ему было видение: он увидел юношу, который стоял под баньяном в храмовом саду. В другом видении Божественная Мать дала ему на руки явно того же мальчика, но только маленького, со словами: «Это сын твой!»

Рамакришна сначала пришел в сильное смятение, предположив, что речь идет о сыне, который должен родиться в результате полового акта, но Мать успокоила его: то будет его духовный, не физический сын. И в тот самый день, когда Маномохан собирался побывать в Дакшинешваре, Рамакришне было дано третье видение: он увидел лотос, раскрывшийся на водах Ганга, и двух мальчиков, пляшущих на нем. Один был Кришна, второй — тот, которого он уже дважды видел.

Вскоре к берегу причалила лодка, из которой вышли Маномохан и Ракхал. Рамакришна сразу узнал в Ракхале юношу из своих видений и в немом изумлении уставился на него. Потом он повернулся к Маномохану и с улыбкой сказал:

— У него замечательные возможности.

После этого он стал говорить с Ракхалом, говорить так, будто они давнишние друзья.

Любовь Рамакришны к Ракхалу носила характер скорей материнской, чем отцовской любви. Он сам отождествлял себя с Яшодой, с приемной матерью Кришны. Мистический смысл таких отношений лежит за пределами нашего понимания. Это было чем-то большим, нежели воспроизведение, — надо полагать, то было восстановление отношений, существовавших в прошлом и продолжающих существовать в вечности. Страннее всего, что Ракхал, подросток-школьник, оказался в состоянии воспринять эти отношения и вступить в них с той же полнотой чувства, что и Рамакришна. Поведение Ракхала трудно поддается объяснению, если только не принять на веру, что они с Рамакришной действительно «узнали» друг друга, что они продолжили отношения, начавшиеся когда-то в иной жизни, в иные времена.

Именно это и утверждал Рамакришна:

— В те времена Ракхал вел себя как ребенок лет трех-четырех. Ко мне он относился, как к матери, часто подбегал и забирался на колени. Шагу не делал от этого места, даже не думал о возвращении в свой дом. Я иногда силой заставлял его сходить домой, чтобы отец не рассердился и вообще не запретил ему бывать у меня. Его отец владел землями, был неслыханно богат, но скуп. Сначала он перепробовал все способы не дать Ракхалу посещать Дакшинешвар. Но после того как приехал сам и увидел, сколько тут бывает известных и богатых людей, перестал возражать. Стал навещать Ракхала в Дакшинешваре. Я был внимателен и уважителен с ним. Это ему нравилось.

Что касается семьи жены Ракхала, то там не возражали — женщины из той семьи сами часто посещали меня, а вскоре после первого приезда Ракхала его теща привезла сюда Висвешвари, его жену. Я хотел проверить, не станет ли она между Ракхалом и его преданностью Богу, я очень внимательно рассмотрел ее черты и понял, что нет причин для беспокойства. Она воплощала собой благодетельный аспект божественной Шакти. Я послал в музыкальную башню сказать Сараде, чтобы она дала Висвешвари рупию и открыла ей лицо.

Речь шла о традиционной церемонии, которой свекровь приветствует вступление в дом невестки. Невестка являлась под покрывалом, свекровь преподносила ей подарок, открывала лицо и целовала ее. Раз Ракхалу предстояло быть духовным сыном Рамакришны и Сарады, то Висвешвари должна была стать их невесткой.

— Каким же замечательно ребячливым был Ракхал! Иногда я его кормил и играл с ним, чтобы он не скучал. Часто носил его на плечах. И ругал, когда он плохо себя вел. Однажды он взял масло из прасада и съел, не дождавшись меня. «Ах ты жадина, — сказал я ему, — мог бы и научиться, живя здесь, сдерживать свои желания»! Ракхал весь сжался от страха и больше никогда так не делал. Был он чисто по-детски ревнив, просто вынести не мог, если я к кому-то проявлял такую же любовь, как к нему. Я боялся, как бы ему плохо не стало от ревности к тем, кого Божественная Мать приводила в Дакшинешвар.

Через три года после первого появления в Дакшинешваре Ракхал отправился в поездку во Вриндаван. Рамакришну поездка сильно тревожила, он был убежден, что в одной из прежних жизней Ракхал действительно был пастушком, товарищем детских игр Кришны, теперь он боялся, как бы Ракхал не вспомнил свой былой облик и не оставил нынешнее тело. Поэтому Рамакришна молился за благополучное возвращение Ракхала.

— Мать мне открыла многое о Ракхале, — говорил Рамакришна, — но есть вещи, которые мне запрещено разглашать.

Мы знаем, что Хридай был личным слугой Рамакришны с 1855 года. Всю свою взрослую жизнь он посвятил служению дяде и безусловно доказал силу своей любви и верности ему. У него были в молодости недостатки, но то были все милые недостатки юности — неразумие и импульсивность. Однако с возрастом у Хридая стал портиться характер. К сорока годам из проворного помощника и заботливого друга он превратился в деспотичного, ревнивого и угрюмого стража, который подчас вел себя как тюремщик. Желающий посетить Рамакришну должен был сначала встретиться с Хрида-ем и сунуть ему денег — без этого не было бы встречи. Узнав о поборах Хридая, Рамакришна резко отчитал его. Однако это мало подействовало на Хридая, и деньги он продолжал взимать. Он стал надменен, пользовался всяким случаем, чтобы показать, в какой полной зависимости от него находится Рамакришна. Грубил Рамакришне при посторонних, заставлял поступать по-своему в разных мелочах. Хридай даже стал изображать и из себя человека великой святости, подражая жестам, которые делал Рамакришна в экстатическом состоянии, пытаясь петь и плясать, как он. Понятно, что за спиной над ним смеялись, но он был так важен и влиятелен, что в глаза ему никто и слова не смел сказать.

Как-то раз, когда Рамакришна лежал в постели с лихорадкой, а Хридай куда-то отлучился, пришли гости и один принес в подарок кочан цветной капусты. Рамакришна очень обрадовался подарку, но поспешно предупредил гостей:

— Спрячьте капусту, чтоб Хридай не видел, а то он на меня рассердится!

Тем не менее он не осудил Хридая, восхвалял его прошлые заслуги, а потом добавил:

— Мать щедро вознаградила Хридая за верность. Он сумел приобрести участок земли, он дает людям деньги в долг, он стал большим человеком в храме, с ним все считаются.

Не успел Рамакришна договорить, как появился Хридай и увидел капусту.

Рамакришна сильно смутился и умоляюще стал убеждать Хридая:

— Я их не просил приносить это! Они сами! Правда — я их не просил!

Но Хридай пришел в ярость и при всех отчитал Рамакришну — доктор ведь не разрешает ему есть цветную капусту, она ведь вредна для него!

Можно было не сомневаться, что настоящая причина была в том, что и гости явились, и капусту принесли, не спросясь Хридая, а это он рассматривал как вызов.

А Рамакришна чуть ли не в слезах взывал к Божественной Матери:

— О Мать, ты освободила меня ото всех земных уз, почему же ты позволяешь Хридаю так унижать меня?

И тут же, мгновенно сменив настроение — что нередко делало его проявления горя похожими на актерство, — он засмеялся и добавил:

— Мать, но он ругает меня только потому, что сильно любит! Он же еще ребенок — сам не понимает, что делает! Ты не должна сердиться на него, Мать!

Хридай наживал себе все больше врагов в Дакшинешва-ре, а среди храмовой администрации многие просто дождаться не могли, когда же он наконец споткнется. Рамакришна отлично все знал и не раз предостерегал Хридая от заносчивости. В феврале 1881 года Сарада-деви вернулась, чтобы повидаться с мужем, из деревни, где провела некоторое время. Хридай бесцеремонно заявил Сараде, что ее никто здесь не ждет, и она в тот же день собралась обратно в Джайрам-бати. Рамакришна часто говорил Хридаю:

— Если ты оскорбишь То, что в этом теле, — и указывал на себя, — то Мать спасет тебя. Но если ты оскорбишь Мать, Божественную Мать в Сараде, то не спасут тебя даже Брахма, Вишну и Шива.

Падение Хридая, которое последовало вскоре за этой историей, произошло совсем не из-за того, что можно было ожидать. К концу мая в Дакшинешвар на ежегодный праздник в честь основания храма приехал с женой и детьми Трайлокья Натх, один из сыновей Матхура. Его восьмилетняя дочь отправилась без родителей в храм Кали, когда Хридай совершал там почитание. Хридаю вдруг пришло в голову почтить богиню в облике маленькой девочки. Ничего особенного в этом не было — девочек, не достигших созревания, часто почитают таким образом. Девочка не протестовала, а Хридай по обряду возложил перед ней цветы и украсил ей ноги сандаловой пастой. Сандаловая паста и выдала его. Жена Трайлокьи заметила ее сразу, как только дочь возвратилась из храма, и пришла в ужас, когда узнала, что случилось: дело в том, что существует суеверие — если брах-мин совершит почитание низкокастовой девушки, то та овдовеет вскоре после замужества.

Хридай и Рамакришна были брахминами. Рани же и Матхур — шудрами, самой низкой из четырех основных каст.

Трудно поверить, что Хридай не знал об этом, скорей он высокомерно решил пренебречь распространенным суеверием, а заодно еще и показать, что ему дела нет до того, как относятся к таким вещам Трайлокья с женой. Тут он сильно перегнул палку. Трайлокья был не менее суеверен, чем его жена, поэтому пришел и в ужас, и в ярость. Он приказал Хридаю немедленно покинуть Дакшинешвар.

Хридай побежал к Рамакришне, рассказал, что его выгоняют, и добавил:

— Тебе лучше тоже уйти вместе со мной. Если ты останешься, тебя тоже оскорбят!

— С какой стати? — спросил Рамакришна. — Почему я должен уходить? Я остаюсь здесь.

Однако тут выяснилось, что Трайлокья в приступе первой ярости действительно высказался и в адрес Рамакришны, намекая на то, что и от него пора избавиться. В результате к Рамакришне явился кто-то из начальства и предложил ему немедленно убираться. Рамакришна перебросил полотенце через плечо и без возмущения или огорчения шагнул вон из комнаты, в которой прожил двадцать шесть лет. Он уже подходил к воротам, когда его догнал запыхавшийся Трайлокья.

— Куда же вы, куда? — кричал он.

— Разве ты не приказал мне уйти? — невинно спросил Рамакришна.

— Нет! Нет, меня неправильно поняли, я не хочу, чтобы вы уходили! Останьтесь, умоляю вас!

Рамакришна улыбнулся и молча пошел обратно в свою комнату. Там он уселся и продолжил разговор с кем-то из своих последователей, как будто ровно ничего не произошло.

Хридай далеко не ушел. Он устроился в садовом домике некоего Джаду Маллика, совсем рядом с храмовым комплексом. Однако посещать храм ему было навсегда запрещено, так что Рамакришна был избавлен от его тиранства и назойливости. Если бы Хридая не изгнали, то Рамакришна не сумел бы принимать и наставлять учеников, которые как раз к тому времени начали у него появляться.

Хридай еще некоторое время пытался убедить Рамакришну покинуть Дакшинешвар и отправиться с ним на поиски другого храма Кали, при котором они могли бы снова поселиться вместе. Поняв, что уговоры бесполезны, Хридай уехал крестьянствовать на землю, которой владел. Рамакришна отныне видался с ним только при его редких наездах в Калькутту.

М. описал одну из встреч, при которой сам присутствовал. Дело было в октябре 1884 года. После полудня, когда Рамакришна сидел у себя в окружении учеников, пришли сообщить, что Хридай ждет его в садовом домике. Рамакришна ни секунды не колебался.

— Я должен выйти к нему, — сказал он, — но вас я прошу не расходиться.

Он сунул ноги в сандалии и пошел к Хридаю, сопровождаемый М. Они прошли по дороге до сада Джаду Маллика, где у ворот их встречал Хридай. Он стоял, сложив ладони перед грудью, а при виде Рамакришны пал ему в ноги. Рамакришна велел ему подняться. Хридай залился слезами. Рамакришна тоже плакал. М. изумился, вспомнив все, что выделывал с ним Хридай.

Потом Рамакришна спросил Хридая, зачем он приехал.

Хридай (все еще плача). Тебя повидать. Кому еще могу я рассказать о моих бедах?

Рамакришна (улыбаясь). От страданий не уйти. Радость и боль есть часть жизни в этом мире. (Указывая на М.) Вот почему он и другие раз за разом приезжают сюда. Они слушают разговоры о Боге, и у них становится легче на душе... Что тебя мучает?

Хридай (в слезах). Мучает то, что мне не разрешают быть с тобой.

Рамакришна. Но разве это не ты мне говорил: иди своей дорогой, а я пойду своей?

Хридай. Я это говорил. Дурак был.

Рамакришна. Сейчас я с тобой прощусь. Приходи в другой день, и мы поговорим. А сегодня воскресенье, и ко мне приехало много народу. Они в моей комнате и ждут меня... Хороший собрал урожай?

Хридай. Неплохой.

На обратном пути Рамакришна сказал М.: — Он меня столько же терзал, сколько служил мне. Когда у меня болел живот, я не мог ничего есть и от меня оставались кости да кожа, он мне однажды заявил: «Посмотри, сколько я ем. Это все твое воображение — выдумал себе, будто не можешь есть». А в другой раз Хридай мне сказал: «Ты просто дурак. Не было бы меня рядом, кто бы поверил, что ты святой?» Он меня как-то довел до того, что я вышел на берег Ганги — как раз прибыла большая вода, — и я готов был распрощаться с жизнью, бросившись в реку... Но при всем том он верно мне служил, и столько лет! Как мог он дойти до своего нынешнего состояния? Он обо мне заботился, как о малом ребенке, а я ведь целыми днями и ночами не знал, где нахожусь. И болел я подолгу. Я был целиком в его руках.

 

 

НАРЕН

 

Нарендра Натх Датта — Нарен, как его звали близкие, — родился в Калькутте 12 января 1863 года. Семья принадлежала ко второй по рангу касте — касте кшатриев. Кшатрии традиционно были воинами, администраторами, лидерами, что как нельзя более соответствовало натуре Нарена. Правда, Датты скорее прославились в качестве ученых и филантропов, тем более что семья была чрезвычайно богата.

Дед Нарена, Дургачаран, с самого детства мечтал о монашеской доле, исполнив перед обществом долг, предписываемый священными книгами: женившись и произведя на свет сына, он оставил семью, все богатства и скрылся. Несколькими годами позднее его супруга поехала в Бенарес, несомненно рассчитывая обнаружить там мужа. Она как-то возвращалась из храма в проливной дождь, поскользнулась на улице и упала. Проходивший мимо монах помог ей подняться, усадил на ступеньки храма и стал внимательно осматривать, желая удостовериться, что она не сильно ушиблась. Монах и женщина встретились глазами — то был ее муж. Как только они узнали друг друга, он отвернулся и поспешил без оглядки прочь.

По обычаю, через двенадцать лет после принятия монашеского обета монах посещает место своего рождения. Пришло время и Дургачарану вернуться в Калькутту. Он попросил разрешения у старого друга остановиться в его доме, но с условием, что об этом не узнает никто из семьи. Друг, однако, проговорился, и Дургачарана практически силой увели домой. Три дня и три ночи плененный монах в молчании просидел в углу своей старой комнаты, не двигаясь и не открывая глаз. Домашние перепугались, как бы он не начал пост до смерти и оставили на ночь дверь незапертой. Наутро Дургачаран исчез навсегда.

Вишванатх, сын Дургачарана и отец Нарена, как бы по контрасту был человеком светским, агностиком, всегда готовым посмеяться над религией, правда необидно и в рамках приличий. Он был адвокатом в Верховном суде и очень хорошо зарабатывал. Любил путешествия, гурманский стол, английскую и персидскую литературу, музыку, сам был недурным музыкантом. Отличие Вишванатха от обычных людей, поглощенных мирскими интересами, проявлялось в том, что у него напрочь отсутствовал инстинкт стяжательства. Деньги он тратил щедро, помогал людям — вне зависимости от того, заслуживали они помощи или нет — и ничуть не тревожился по поводу завтрашнего дня. Когда Нарен подрос, он упрекал отца за помощь родственникам, которым деньги требовались на выпивку. Вишванатх отвечал на это, что Нарену еще предстоит узнать, как много страдания в человеческой жизни, а узнав, он перестанет осуждать людей, которые пытаются облегчить свою долю, топя горе в вине. Отец никогда не сердился на детей, не одергивал их, а находил формы полушутливых наставлений, которые дети запоминали надолго. Когда однажды Нарен нагрубил матери, отец написал мелом на его двери: «Вот как Нарен разговаривает с мамой...» Случилось так, что Нарен привел домой приятелей, которые, на горькое его унижение, это прочли.

Как-то в минуту жестокой откровенности Нарен спросил отца:

— А что ты сделал для меня? Отец не обиделся.

— Подойди к зеркалу, — ответил он, — и увидишь. Однако в целом Нарен к отцу относился с любовью и с уважением и с отцовским мнением очень считался. Однажды он у отца спросил:

— Как я должен вести себя в жизни?

— Никогда не выказывай удивления, — последовал ответ, который мог бы дать сыну любой английский джентльмен девятнадцатого века.

Нарен следовал отцовскому совету в жизни, хоть и не совсем так, как имел в виду отец, ибо хладнокровие, с которым он впоследствии встречал все беды и несчастья, были

хладнокровием отрешенного монаха, а не доброжелательным безразличием Вишванатха.

Мать Нарена, Бхуванешвари, была красивой и статной индуской старого воспитания: глубоко религиозной, почти не получившей формального образования, но отличавшейся поразительной памятью, позволявшей ей усваивать многие вещи, единожды услышанные в случайных беседах. С большим хозяйством она управлялась превосходно и без всякого видимого усилия. Бхуванешвари родила троих сыновей — Нарен был старшим — и четверых дочерей, две из которых, однако, умерли в младенчестве.

Физически Нарен больше походил на деда, чем на отца, и было замечено, что он с самого детства тянулся к странствующим монахам, как когда-то и Дургачаран. Нарена даже приходилось запирать, когда странствующий монах стучался в дверь, иначе он мог отдать тому все, что попадется под руку, даже материнские наряды. Лет четырех или пяти от роду Нарен покупал себе на базаре изображения богов и богинь, приносил домой и усаживался перед ними в позе лотоса, закрыв глаза. Дело было в том, что он наслушался преданий о древних мудрецах, которые сидели, погруженные в размышления, пока их волосы не отрастали до земли и не прорастали в почве — наподобие воздушных корней баньяна. Нарен очень надеялся, что это произойдет и с ним.

С самого детства Нарен отличался поразительным свойством. Вот как он его описывал уже взрослым:

— Сколько я себя помню, я всегда видел удивительную световую точку между бровей. Стоило мне закрыть глаза перед сном, сразу появлялся этот свет, и я с величайшим вниманием следил за его преобразованиями. Чтобы лучше видеть свет, я переворачивался в постели, принимая позу, наподобие той, какую принимает верующий, простираясь перед храмом, касаясь лбом земли. Удивительный свет менял цвета, становился все больше и больше, пока не превращался в шар, шар надувался и лопался, обливая всего меня жидким белым сиянием. После этого я сразу терял внешнее сознание и засыпал. Маленьким я был уверен, что так засыпают все люди. Когда же я подрос и стал заниматься медитацией, световая точка начала появляться, как только я закрывал глаза и сосредоточивался. Медитацией я занимался с несколькими друзьями, следуя наставлениям Девендранат-ха Тагора. Мы рассказывали друг другу о своих видениях и опыте. Вот тогда я и узнал, что никто из моих друзей не видел, засыпая, световую точку.

Мальчиком он был подвержен приступам бешеной ярости, во время которых крушил мебель. Мать научилась гасить эти приступы, поливая голову Нарена святой водой и повторяя имя Шивы. Однажды, когда он молился вместе с другими детьми, он упал с лестницы и сильно разбил лоб — шрам над левым глазом остался на всю жизнь. Когда много лет спустя об этом узнал Рамакришна, он сказал:

— Ему повезло. Если бы Нарен тогда не потерял столько крови, он мог бы и не совладать с накапливавшейся энергией. Он бы тогда мир кверх тормашками перевернул.

А Нарен говорил, что только благодать Рамакришны помогла ему научиться справляться с приступами ярости.

Нарен был прирожденным лидером и всегда верховодил мальчишками своего возраста. По натуре он был очень непоседлив и воинственно независим, но при этом неизменно жизнерадостен. Угрюмости он не знал. Нарен с детства выказывал и сильные страсти, и способность сдерживать свою чувственность. Очень увлекался спортом — любым видом спорта, будь то плавание, борьба, бокс или верховая езда. Любил музыку, пел, танцевал и играл на нескольких инструментах с незаурядным мастерством. Он организовал театральную труппу, делал модели газовых установок и заводов, научился стряпать, относясь к каждому новому занятию или увлечению с характерным для него пылом. Нарен отличался крепким сложением и, хотя к концу жизни несколько отяжелел, все же сохранил проворство движений. Выразительность и пропорциональность его облика многим бросались в глаза. Но красота его была скорее внутренней, чем внешней, он был красив как личность.

А какой памятью он обладал — просто феноменальной. Мог запомнить целый школьный учебник, единожды бегло просмотрев его. Учителя неизменно отмечали выдающиеся способности мальчика, по мере взросления ум его приобретал все более критический и аналитический характер. Нарен был сомневающимся по природе — не в узком и скаредном смысле, но как человек с острейшей потребностью разобраться в жизни. Сомнение было необходимо для познания. Он не решался принять на веру ничего из того, что ему говорилось. Совсем еще маленьким, он влез на дерево, хозяин которого утверждал, будто его стережет призрак, — для того только, чтобы доказать сверстникам, что это враки. Истина для Нарена была слишком священна, чтобы с ней шутить, именно по этой причине он обливал таким горьким презрением тех, кого ловил на обыкновенных преувеличениях или болтовне.

В предыдущей главе я рассказал, что Ракхал и Нарен познакомились в гимнастическом зале. Там однажды Нарен с друзьями пытались установить увесистые деревянные опоры для трапеции. Вокруг собралась толпа зевак, но никто не вызвался помочь. Нарен высмотрел в толпе мускулистого матроса-англичанина и позвал его на помощь. Матрос охотно согласился и взялся вставлять столбы в приготовленные для них гнезда, а мальчишки натягивали канаты, поднимавшие опору. Вдруг канат лопнул, опора повалилась, сбила с ног матроса, который без сознания упал на землю. Из раны на голове хлынула кровь. Зеваки бросились врассыпную, боясь полиции, которая могла бы обвинить их в нападении на англичанина. Побежали и мальчишки — за исключением Нарена и двух его ближайших друзей. Нарен оторвал подол рубахи, смочил в воде, забинтовал матросу голову, брызнул водой в лицо и обмахивал его, пока тот не пришел в сознание. Тогда мальчишки помогли ему дойти до школы и побежали к соседу за врачем. Врач осмотрел пострадавшего, сказал, что ничего страшного не случилось, но матросу придется с неделю полежать, чтобы окончательно поправиться. Нарен все устроил, раздобыл необходимые лекарства, а чогда матрос выздоровел, даже умудрился собрать для него денег.

Немного рождается на свет людей, равно способных к жизни действия и к жизни созерцания. Нарек был именно таким. Он вспоминал:

— Каждый день перед сном я мечтал о двух идеалах. Мне хотелось быть богатым человеком, окруженным прислугой, человеком высокого ранга и большой власти, от которого зависят жизни многих других. В мечтах я видел себя в числе первых среди великих мира сего, и я знал, что несомненно обладаю способностями для осуществления любых амбиций. Но уже в следующую минуту я представлял себе, как отрешаюсь от мирской тщеты. На мне одна только набедренная повязка, я не тревожусь о хлебе насущном — ем что придется, сплю под деревом и полностью отдаю себя воле Бога. Я знал, что смогу жить, как живут мудрецы и аскеты, если изберу эту долю. Обе возможности рисовались мне достаточно ярко, но в мечтах я все-таки неизменно выбирал второй путь. Я знал, что только этот путь может привести меня к истинному счастью. Я начинал представлять себе, как счастлива такая жизнь, мой ум сосредоточивался на Боге, и я тихо засыпал.

Нарену исполнилось пятнадцать, когда его отцу потребовалось съездить по делам в Райпур, город в Центральных провинциях. Там Вишванатх убедился, что дела задержат его надолго, и решил привезти семью. В те времена еще не была построена железная дорога между Бенгалией и Центральными провинциями, так что семье пришлось проделать часть пути в повозках, запряженных буйволами. Более двух недель ехали они через густые леса, где водилось много зверья, и поездка произвела сильное впечатление на Нарена. Он сам вспоминал:

— Испытанное во время этой поездки через леса прочно врезалось в мою память. Особенно запомнился мне день, когда мы проезжали горами Виндхья. По обе стороны дороги высоко в небо возносились горные вершины. Деревья и лианы на склонах, отяжеленные плодами и цветами, поражали своей красотой. Птицы яркого пера перелетали от одной купы деревьев к другой или слетали на землю в поисках пищи. Пение птиц оглашало окрестность. Я ощутил удивительный мир и покой в душе. Череда повозок медленно продвинулась к месту, где две скалы сходились над узкой лесной дорогой, как влюбленные в объятии. Всматриваясь туда, где смыкались их вершины, я заметил на одной из скал глубокую расселину, она шла сверху до самого подножия, а в ней повис огромный медовый сот, плод многолетней работы пчел. Исполнившись благоговения, я думал о пчелином царстве — как оно начиналось и как кончалось, — и так глубоко мой ум погрузился в размышления о беспредельной власти Бога, властителя трех миров, что на некоторое время я перестал понимать, где нахожусь. Не знаю, сколько я пролежал в повозке в этом состоянии, но, когда ко мне возвратилось обычное сознание, я увидел, что место это осталось уже далеко позади. Я был один в повозке, поэтому о происходившем со мной никто не узнал.

На следующий год, в 1879 году, семья вернулась в Калькутту. Вскоре Нарен закончил школу и поступил в Президен-си-колледж. А через год он уже учился в Институте Генеральной ассамблеи. Любимым его предметом была история. Он был широко начитан, изучал западную логику, западную философию, древнюю и современную историю ряда европейских народов.

Однокашник Нарена, Браджендра Натх Сил, ставший впоследствии известным ученым и просветителем, писал о нем:

' «Он был несомненно одаренным юношей, общительным, свободным и раскованным в манерах, прекрасным певцом, душой общества. Нарен отлично говорил, при этом нередко бывал остер на язык и саркастичен, уколы его остроумия бывали направлены против показного и отжившего в мире — он играл роль человека искушенного, но под маской цинизма скрывал нежнейшее из сердец; он выглядел вдохновенным человеком богемы, но обладал тем, чего лишена богема: железной волей...»

В те годы Нарен на время увлекся философией Джона Стюарта Милла и Герберта Спенсера и начал называть себя агностиком. Юноша был строгим вегетарианцем, часто спал на голом полу, никогда не покрываясь больше чем одним одеялом. Он решил принять обет целибата, а когда родители стали настаивать на браке, отказался просто наотрез — не соблазнившись и предложением отца одной из предполагавшихся невест оплатить его учебу в Англии, с тем чтобы он мог поступить на престижную Службу гражданской администрации Индии. Скорей всего, Нарен и сам не мог бы объяснить, чего ради он вел столь спартанский образ жизни. Он инстинктивно готовил себя к великой и высокой роли в жизни, хотя, что это будет за роль, понимал далеко не вполне.

Сомнения были его страстью. Он жаждал уверовать, но не находил оснований для веры. Книги не могли его удовлетворить, как и всякий другой вторичный опыт. Он познакомился с Девендранатхом Тагором, который уже стал тогда президентом Ади Брахмо самаджа, и задал ему вопрос:

— Сэр, вы видели Бога?

Тот был слишком честным человеком, чтобы неискренне укрепить в вере юношу, и Нарен был разочарован. Но Девендранатх добавил:

— У тебя глаза йогина. Тебе надо заниматься медитацией.

Как мы знаем из предыдущей главы, Нарен вступил в Брахмо самадж и увлек за собой своего друга Ракхала. Нарен испытывал подъем, участвуя в общих молитвах и религиозных песнопениях, но скоро понял, что они не дают ему того, к чему он по-настоящему стремится, — непосредственного духовного опыта.

Директором Института Генеральной ассамблеи был в те времена У.У.Хасти, который относился к индийской культуре с редким для англичанина пониманием и уважением, человек, снискавший любовь множества индийцев. Хасти сразу оценил данные Нарена, собственно, он отзывался о нем, как о «гении».

— Я еще никогда не встречал юношу с таким талантом и возможностями, — говорил Хасти, добавляя занятное сравнение: — даже среди немецких студентов философских факультетов.

Хасти также оказался в числе очень немногих европейцев, кто встречался с Рамакришной. Однажды на лекции по литературе Хасти заговорил о Вордсворте и его мистическом восприятии природы, а потом перешел к рассуждению о тех состояниях глубокой медитации, при которых исчезает внешнее сознание. Профессор говорил студентам, в том числе и Нарену, о том, что такие состояния достижимы только при условии чистоты и сосредоточенности, но что в современную эпоху люди, способные на них, — большая редкость.

— Я знал только одного человека, — добавил профессор, — который погружался в такую глубокую медитацию, это некто Рамакришна из Дакшинешвара. Вы лучше поймете, что я имею в виду, если побываете у этого святого.

Но привел Нарена к Рамакришне не профессор Хасти и не Ракхал. Вероятно, Нарен боялся очередного разочарования и потому не спешил следовать их советам. Как выяснилось, ему и незачем было принимать решение. Как пишет Сарадананда, в ноябре 1881 года Нарена пригласили в дом Сурендры Натха Митры, который хотел, чтобы юноша помузицировал перед его гостями. Одним из гостей был Рамакришна.





©2015-2017 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных

Обратная связь

ТОП 5 активных страниц!