Беседуют Рэнди и Жан-Марк Лоффисье 1 глава




Annotation

Книга, которую читатель держит в руках, по-своему уникальна. Впервые на русском языке публикуется трилогия знаменитого американского писателя Роберта Блоха о Нормане Бейтсе, первый роман которой, написанный ровно полвека назад, лег в основу классического триллера Альфреда Хичкока «Психоз» (1960) и дал жизнь новому культовому «монстру» современной западной культуры. Прославленная картина Хичкока, вошедшая в число величайших фильмов всех времен и народов, вызвала к жизни несколько продолжений и огромное количество подражаний, став одной из наиболее часто цитируемых лент в мировом кино. Между тем и сам Роберт Блох — автор двух десятков романов и сотен рассказов, успешный кино- и телесценарист, обладатель ряда престижных литературных премий — в 1980-е годы вернулся к образу своего зловещего героя, посвятив ему еще две книги. Эти авторские продолжения, составляющие вместе с первым «Психозом» сюжетно завершенную трилогию, дополнены в настоящем издании интервью писателя (также впервые полностью переведенным на русский язык) и новым переводом фрагмента книги Франсуа Трюффо «Кинематограф по Хичкоку», посвященного съемкам знаменитого фильма. Все публикуемые тексты сопровождаются подробными примечаниями, призванными открыть в авторе, чье творчество принято считать исключительно явлением жанровой прозы, мастера виртуозных литературных и языковых игр, незаурядного эрудита, ироничного комментатора стереотипов и страхов современной массовой культуры.

В библиотеке трилогия представлена тремя отдельными книгами, каждая из которых содержит вышеупомянутые приложения.


 

Роберт Блох

Психоз[1]

10 % этой книги посвящается Гарри Альшулеру,[2] сделавшему 90 % работы.


 

Он услышал шум, и страх, словно разряд тока, пронесся по телу. Звук был глухой, как будто кто-то стучал по оконному стеклу.

Норман Бейтс судорожно поднял голову, привстал, и книга выскользнула из его рук, ударившись о тучные ляжки. Затем он осознал, что это просто вечерний дождь, просто дождевые капли, стучащие по окну гостиной.

Норман не заметил, как начался дождь и наступили сумерки. Однако в комнате стало довольно темно, и он потянулся к лампе, прежде чем продолжить чтение.

Это была старая настольная лампа, принадлежавшая к распространенному когда-то типу, с разрисованным стеклянным абажуром и бисерной бахромой. Она стояла в гостиной с незапамятных времен, и Мама наотрез отказалась избавиться от нее. Да Норман на самом деле и не хотел этого: он прожил здесь все свои сорок лет, и в старых, привычных вещах, окружавших его с детства, было что-то приятное, успокаивающее. Здесь, внутри дома, жизнь текла по установленному некогда порядку, а все перемены происходили там, за окном. И по большей части в этих переменах для него таилось что-то угрожающее.

Например, представим себе, что он решил бы выйти на улицу. Сейчас он, возможно, стоял бы посредине пустынной дороги или даже в болоте, где его застал бы дождь, и что тогда? Он промок бы до костей, пришлось бы пробираться домой в полной темноте. От этого можно простудиться и умереть, да и кто уходит из дому, когда уже стемнело? Насколько приятнее сидеть здесь, в гостиной, при свете лампы, с хорошей книгой, чтобы скоротать время.

Свет падал на его жирные щеки, отражался в стеклах очков и заставлял блестеть розовую кожу под редевшими прядями волос песочного цвета, когда он склонился над книгой, чтобы продолжить чтение.

Такая увлекательная книга — неудивительно, что время пролетело незаметно. «Государство инков», сочинение Виктора В. фон Хагена.[3] Никогда раньше Норману не приходилось встречать такого обилия интереснейших фактов. Например, вот это — описание качуа, победного танца воинов: они образовывали огромный круг, извиваясь и двигаясь словно змеи. Он углубился в чтение: «Ритм для этого танца отбивали на том, что некогда было телом вражеского воина, — с него сдиралась кожа, живот надувался, так что он превращался в барабан, а все тело играло роль резонатора, причем звуки исходили из открытого рта: необычный, но вполне эффективный метод».

Норман улыбнулся, потом позволил себе расслабиться и поежился, словно зритель, созерцающий страшную сцену в фильме. Необычный, но вполне эффективный метод — да, так оно наверняка и было! Только представьте себе: содрать с человека, возможно еще живого, кожу, а потом надуть живот и бить по нему, словно в барабан! Интересно, как именно они это делали, как обрабатывали и сохраняли плоть мертвеца, чтобы предотвратить разложение? И еще, каким складом мышления надо обладать, чтобы вообще дойти до такой идеи?

Не самая аппетитная тема, но стоило только Норману прикрыть глаза, и эта сцена возникла перед ним так ясно, как будто он ее видел: ритмичное движение обнаженных, раскрашенных тел воинов, извивающихся, раскачивающихся в такт под безжалостным, словно выжженным небом, и старуха, скорчившаяся перед ними, отбивающая бесконечный ритм на раздутом, выпяченном животе трупа. Искаженный в гримасе рот широко раскрыт, очевидно с помощью костяных распорок; звуки доносятся оттуда. Мерный гул от ударов по раздутой плоти, идущий из сморщенных внутренностей, пробивающий себе путь по горлу и вырывающийся, словно глухие стоны, из глотки мертвеца.

На какое-то мгновение Норману даже показалось, что он слышит эти звуки. Потом он вспомнил, что шум дождя тоже образует ритм. А также шаги…

Он, конечно, почувствовал, что она здесь, даже не слыша ее шагов: привычка так обострила все его чувства, что он просто знал, когда Мама появлялась в комнате. Даже не видя ее, он знал, что она стоит рядом.

Сейчас Норман и в самом деле не видел ее; не поднимая головы, он сделал вид, будто продолжает чтение. Мама спала у себя в комнате, и он прекрасно знал, какой раздражительной она бывает, когда только проснется. Лучше сидеть тихонько и надеяться, что сегодня на нее не найдет.

— Норман, ты знаешь, который час?

Он вздохнул и захлопнул книгу. Теперь ясно, что с ней придется трудно: сам вопрос был предлогом для начала придирок. В холле стояли дедушкины часы, так что по пути сюда Мама легко могла узнать время.

И все же спорить из-за этого не стоит. Норман бросил взгляд на наручные часы, затем улыбнулся.

— Пять с минутами, — произнес он. — Говоря по правде, я не думал, что сейчас так поздно. Я читал…

— Ты думаешь, я слепая? Я вижу, что ты делал. — Теперь она стояла у окна, следя за тем, как стучат по стеклу дождевые капли. — Я вижу и то, чего ты не сделал. Почему ты не зажег нашу вывеску, когда стемнело? И почему ты здесь, а не там, где следует, — не в конторе?

— Ну, понимаешь, начался такой жуткий ливень, и я подумал, что вряд ли кто-то здесь появится…

— Чепуха! Как раз в такое время можно заработать. Многие не боятся водить машину в дождливую погоду.

— Но вряд ли кто-нибудь заедет к нам. Все пользуются новым шоссе. — Норман осознал, что в голосе его появились горькие нотки, почувствовал, как горечь подкатывает к горлу, так что теперь он словно ощущал ее терпкий вкус, и сделал попытку сдержать себя. Слишком поздно: он должен извергнуть наружу все, что накопилось в душе. — Я говорил тебе, чт о нам грозит, когда нас заранее предупредили об этом шоссе. Ты бы спокойно успела продать мотель до официального объявления о строительстве новой дороги. Мы могли купить там любой участок за гроши, да к тому же ближе к Фейрвейлу. Сейчас у нас был бы новый мотель, новый дом, возможность заработать. Но ты меня не послушала. Ты никогда не слушаешь, что я говорю, правда? Только одно: «Я хочу», «Я думаю»! Противно смотреть на тебя!

— Вот как, мой мальчик?

Голос Мамы был обманчиво мягким, но Норман знал, чт о за этим кроется. Потому что она произнесла слово «мальчик». Ему уже сорок лет, а она называет его мальчиком; хуже того, она и ведет себя с ним как с маленьким мальчиком. Если бы только можно было не слушать! Но он слушал, он знал, что должен каждый раз выслушивать, что говорит Мама.

— Вот как, мальчик? — повторила Мама еще более мягким, вкрадчивым голосом. — Противно смотреть на меня, да? А вот я так не думаю. Нет, мальчик, дело не во мне. Тебе противно смотреть на себя. Вот она, подлинная причина, вот почему ты до сих пор сидишь здесь, на обочине никуда не ведущей дороги! Я ведь права, Норман? Все дело в том, что у тебя не хватает духу нормально жить. Всегда не хватало духу, не так ли, мальчик? Не хватило духу оставить дом, не хватило духу поискать и найти себе работу, или уйти в армию, или даже найти подходящую девушку…

— Ты бы мне не позволила!

— Правильно, Норман. Я бы тебе не позволила. Но будь ты мужчиной хотя бы наполовину, ты поступил бы по-своему.

Как ему хотелось крикнуть ей прямо в лицо, что это не так. Но он не мог. Потому что все, что Мама сейчас говорила, он повторял сам себе снова и снова, год за годом. Потому что это была правда. Мама всегда устанавливала для него правила, но он вовсе не должен был вечно им подчиняться. Иногда матери считают детей своей собственностью, но не все дети позволяют им такое. Сколько в мире еще вдов и единственных сыновей; не все же они намертво связаны отношениями такого рода. Да, он виноват не меньше ее. Потому что у него никогда не хватало духу.

— Знаешь, ты ведь мог тогда настоять на своем, — говорила Мама. — Скажем, выбрался бы из дому, нашел для нас новое место, а потом объявил о продаже этого жилища. Но нет, ты только скулил. И я знаю причину. Дело в том, что тебе на самом деле не хотелось никуда переезжать. Ты не хотел уходить отсюда, а теперь ты уже не уйдешь, ты вечно будешь сидеть здесь. Ты не можешь покинуть дом, правда, Норман? Так же как не можешь стать взрослым.

Он не мог смотреть на Маму. Когда она начинала так говорить, Норман просто не мог на нее смотреть — вот и все. И куда бы он ни бросил взгляд, легче не становилось. Лампа с бисерной бахромой, старая неуклюжая мебель, из-за которой здесь было тесно, — все эти знакомые вещи, все вокруг внезапно стало ненавистным просто потому, что он все знал наизусть, как узник свою камеру. Он уперся взглядом в окно, но и это не помогало: за стеклом были дождь, и ветер, и темнота. Норман знал, что там, за стенами дома, для него тоже не будет спасения. Нигде не будет спасения, ничто не поможет скрыться от голоса, что пульсировал в голове, бил в уши, словно этот труп в книге: мерный рокот мертвеца.

Он вцепился в книгу, попытался сосредоточиться на чтении. Может быть, если он не будет обращать внимания, притворится спокойным…

Нет, ничего не вышло.

— Посмотри на себя, — говорил ее голос. (А барабан все бил: бум, бум, бум, звуки вибрировали, вырываясь из распяленной глотки.) — Я знаю, почему ты не удосужился зажечь вывеску. И почему ты этим вечером даже не подошел к конторе, чтобы открыть ее. На самом деле ты не забыл. Ты просто не хочешь, чтобы кто-нибудь пришел; надеешься, что посетителей не будет.

— Ну хорошо, — пробормотал Норман. — Это верно. Я ненавижу обслуживать посетителей, всегда ненавидел.

— Но это не все, мальчик. (Вот оно, снова: «мальчик-мальчик-мальчик!» — бьет барабан, стонет мертвая плоть.) Ты ненавидишь людей. Потому что на самом деле ты их боишься, верно? Так всегда было, еще с самого детства. Лишь бы прилипнуть поближе к лампе и читать. Что тридцать лет назад, что сейчас. Укрыться от всего, загородившись книжкой.

— Но ведь есть вещи и похуже! Ты сама постоянно твердила это! По крайней мере я не мотался по разным местам и не нажил неприятностей. Разве так уж плохо заниматься саморазвитием?

— Саморазвитием? Ха! — Теперь она стояла за его спиной, возвышалась над ним, смотрела на него сверху. — Вот это, значит, называется саморазвитием! Не пытайся меня одурачить, мальчик. Раньше не удавалось, и теперь не удастся. Ладно бы изучал Библию или хотя бы пытался получить образование. Я прекрасно знаю, что ты там читаешь. Мусор. Даже хуже.

— Между прочим, это история цивилизации инков…

— Ну да, а как же. И конечно, тут полным-полно омерзительных подробностей о занятиях этих грязных дикарей. Как в той, про острова южных морей. Ага, ты думал, про эту я не знала, да? Прятал ее у себя в комнате, как и все остальные непристойные мерзости, которыми ты тайком упивался…

— Психология — это не непристойная мерзость, Мама!

— Ах, он называет это психологией! Много ты знаешь о психологии! Никогда не забуду, как грязно ты говорил со мной в тот день, никогда! Подумать только, чтобы сын мог прийти и сказать такое собственной матери!

— Но я ведь только хотел объяснить тебе одну вещь. Про нас, наши отношения: это называется эдипов комплекс, и я подумал, что, если мы попробуем спокойно обсудить нашу проблему, попытаемся разобраться, наша жизнь может измениться к лучшему.

— Измениться, мальчик? Ничего у нас не изменится. Прочитай хоть все книги в мире — каким ты был, таким всегда и останешься. Мне не надо выслушивать эту грязную, непристойную ерунду, чтобы понять, что ты за человек. Господи, восьмилетний мальчишка и тот поймет. Да они и понимали все, твои детские приятели по играм, они знали, кто ты есть. Маменькин сынок. Так тебя тогда называли, так оно и было. Было, есть и будет — всегда. Выросший из детских штанишек, большой, толстый маменькин сынок!

Звуки били по ушам, оглушали: барабанная дробь слов, барабанный бой в груди. Во рту пересохло, и он судорожно закашлялся. Еще немного, и он заплачет. Норман потряс головой. Подумать только, неужели она до сих пор способна довести его до такого! Да, способна, она сейчас и доводит его, и будет повторять это снова и снова, если только он не…

— Если только ты… и что дальше?

Господи, неужели она способна читать его мысли?

— Я знаю, о чем ты думаешь, Норман. Я все о тебе знаю, мальчик. Больше, чем тебе хотелось бы. Я знаю и чего ты хочешь, о чем мечтаешь. «Я хочу убить ее» — вот что ты сейчас думаешь, Норман. Но ты не можешь. Потому что у тебя не хватает духу. Из нас двоих жизненной энергией, силой обладаю я. Так было и так будет. Этой силы хватит на нас двоих. Вот почему тебе от меня никогда не избавиться, даже если ты действительно когда-нибудь захочешь. Но, конечно, в глубине души ты не хочешь этого. Я нужна тебе, мальчик. Вот она — правда, верно?

Он все еще боялся, что не выдержит, и не смел повернуть голову и взглянуть на нее — только не сейчас, немного попозже. Во-первых, успокоиться, повторял он себе. Быть предельно спокойным. Не думать о том, что она говорит. Попытайся взглянуть на вещи трезво, попытайся вспомнить. Это пожилая женщина, и с головой у нее не все в порядке. Если будешь дальше слушать ее вот так, у тебя у самого в конце концов будет с головой не все в порядке. Скажи, чтобы она возвратилась к себе в комнату и ложилась спать. Там ее место.

И пусть поторапливается, потому что, если она не послушается, на этот раз он придушит ее собственной серебряной цепочкой…

Он стал поворачиваться, уже готовый произнести эти слова, губы беззвучно шевелились. В этот момент раздался звонок.

Звонок был сигналом: он означал, что кто-то приехал и вызывает хозяина.

Даже не посмотрев, что делается за его спиной, Норман направился в холл, снял с вешалки плащ, открыл дверь и шагнул в темноту.


 

Дождь продолжался уже несколько минут, прежде чем она заметила это и включила дворники, а заодно фары; как-то неожиданно стало темно, и дорога впереди превратилась в трудноразличимую серую полосу посреди нависавшей с обеих сторон черной массы деревьев.

Деревья? Когда она проезжала по шоссе в последний раз, здесь как будто не было полосы деревьев. Это, конечно, было давно — прошлым летом, и она добралась до Фейрвейла ясным солнечным днем, бодрая и отдохнувшая. Теперь она была измотана после восемнадцати часов непрерывной езды, но все-таки способна вспомнить дорогу и ощутить, что здесь что-то не так.

Вспомнить — это слово словно разорвало пелену, застилавшую мозг. Теперь Мэри могла смутно припомнить, как примерно полчаса назад она несколько мгновений колебалась, доехав до развилки дороги. Так и есть — она повернула не в ту сторону. И вот теперь она едет неизвестно куда, льет этот жуткий дождь, вокруг кромешная тьма…

Ну-ка держи себя в руках! Сейчас никак нельзя впадать в истерику. Худшее уже позади.

Это верно, сказала она себе. Худшее уже произошло. Вчера, во второй половине дня, когда она украла эти деньги.

Она стояла в кабинете мистера Лоури и видела, как Томми Кэссиди извлек увесистую пачку зеленых банкнот и бросил ее на стол. Тридцать шесть денежных единиц с изображением тучного мужчины, похожего на торговца, еще восемь, на которых отпечатано лицо человека, походившего на владельца похоронного бюро. Но этот «торговец» на самом деле был Гровером Кливлендом, а гробовых дел мастер — Уильямом Маккинли.[4] Тридцать шесть тысячных купюр плюс восемь пятисотдолларовых банкнот — ровно сорок тысяч.

Томми Кэссиди бросил их на стол, словно это были просто раскрашенные бумажки, и, небрежно раскладывая их веером, объявил, что решил заключить сделку и купить дом в качестве свадебного подарка дочери.

Мистер Лоури старался изобразить такое же равнодушие, подписывая документы, завершавшие сделку. Но как только старый Томми Кэссиди вышел за дверь, мистер Лоури сразу оживился. Он собрал деньги, положил их в большой коричневый конверт и запечатал его. Мэри заметила, как при этом у него дрожали руки.

— Вот, мисс Крейн, — сказал он, подавая ей конверт. — Занесите это в банк. Сейчас почти четыре, но я уверен, что Гилберт разрешит вам положить деньги. — Он остановился, внимательно посмотрел на нее. — Что с вами, мисс Крейн? Вам нехорошо?

Наверное, он заметил, как стали дрожать ее руки, едва конверт перешел к ней. Не важно. Она в точности знала, что сейчас скажет, хотя, когда ее губы произносили эти слова, слушала сама себя с удивлением.

— Кажется, снова разболелась голова, мистер Лоури. Я как раз собиралась попросить разрешения уйти пораньше. Мы сейчас разбираемся с почтой и не сможем подготовить оставшиеся документы по сделке до понедельника.

Мистер Лоури улыбнулся. У него было хорошее настроение. Ну еще бы! Пять процентов от сорока тысяч составляют две тысячи долларов. Он мог себе позволить небольшой акт филантропии.

— Ну конечно, мисс Крейн. Только зайдите в банк, а потом отправляйтесь домой. Хотите, чтобы я подвез вас?

— Нет, спасибо. Доберусь сама. Немного отдыха…

— Да, это главное. Что ж, тогда до понедельника. Я всегда утверждал, что самое важное — это здоровье и покой.

Как же, черта с два: Лоури мог загнать себя до полусмерти из-за лишнего доллара и всегда был готов пожертвовать жизнью любого из своих служащих за добавочные пятьдесят центов.

Но Мэри Крейн лучезарно улыбнулась ему и покинула шефа и свою работу — навсегда. Прихватив с собой сорок тысяч долларов.

Не каждый день представляется такая возможность. Если откровенно, бывают люди, которым судьба не дает вообще никаких шансов. Мэри Крейн ждала своего двадцать семь лет.

Возможность поступить в колледж исчезла, когда отец попал под машину. Ей было семнадцать лет. Вместо этого Мэри в течение года посещала курсы секретарш, потом надо было содержать мать и Лайлу, младшую сестру.

Возможность выйти замуж пропала после того, как Дейла Белтера забрали в армию; ей было двадцать два. Его сразу отправили на Гавайи, вскоре в своих письмах он начал упоминать имя некой девушки, а потом письма перестали приходить. Когда она получила открытку с объявлением о его свадьбе, Мэри было уже все равно.

Кроме всего прочего, в это время уже была серьезно больна мама. Так продолжалось три года. Она умерла, когда Лайла была в школе. Мэри хотела, чтобы сестра обязательно поступила в колледж, а там будь что будет, но теперь забота о них двоих лежала целиком на ее плечах. Весь день — работа в агентстве Лоури, полночи она проводила у постели матери. Ни на что другое времени не оставалось. Некогда было даже замечать, как проходят годы. Но очередной приступ доконал маму, Мэри должна была устраивать похороны. Потом Лайла бросила школу и пыталась найти работу, а она как-то раз посмотрела в зеркало и словно проснулась: вот это изможденное, осунувшееся лицо, глядевшее на нее оттуда, — это была она, Мэри Крейн. Она чем-то ударила по стеклу, зеркало разбилось, но ей казалось, что она сама, ее жизнь рассыпается, превращаясь в тысячи сверкающих осколков.

Лайла тогда вела себя просто замечательно, и даже мистер Лоури помог, устроив так, что их дом сразу же купили. Когда все было окончательно оформлено, у них на руках оказалось примерно две тысячи долларов наличными. Лайла нашла работу в магазине, торговавшем грампластинками, в нижней части города, и они сняли маленькую комнатку на двоих.

— Послушай, что я тебе скажу: ты должна отдохнуть, — заявила Лайла. — У тебя будет настоящий, полноценный отпуск. Нет, не надо спорить! Девять лет ты нас содержала, теперь самое время стряхнуть с себя заботы, расслабиться. Ты должна куда-нибудь поехать. Вот, например, круиз на морском лайнере.

Так она оказалась на борту «Каледонии», и уже через неделю плавания по Карибскому морю изможденное, осунувшееся лицо прежней Мэри больше не возникало перед ее глазами, когда она подходила к зеркалу в своей каюте. Она снова стала молодой (по крайней мере выглядела никак не старше двадцати двух, говорила она себе), но самое главное — она была влюблена.

Нет, это была не та безрассудная, неудержимая страсть, которую она испытала когда-то к Дейлу Белтеру. Не было и романтических поцелуев при лунном свете, серебрящем волны, — всех этих голливудских сцен, сразу же встающих перед глазами, когда речь заходит о круизе в тропики.

Сэм Лумис был на добрых десять лет старше, чем в свое время Дейл Белтер, и не очень-то ловко умел ухаживать, но Мэри любила его. Казалось, вот он, первый реальный шанс устроить свою жизнь, который предоставила ей судьба. Так Мэри казалось до тех пор, пока Сэм не решил объяснить ей свое положение.

— Понимаешь, — сказал он ей, — я сейчас вроде как красуюсь в чужой одежде. Видишь ли, этот вот магазин…

И он рассказал ей свою историю.

На севере, в маленьком городке Фейрвейл, есть магазин, торгующий всем, что нужно в фермерском хозяйстве. Сэм работал там, помогая отцу. Подразумевалось, что потом дело перейдет к нему по наследству. Год назад отец умер, и тогда Сэму сообщили плохие новости.

Да, конечно, магазин переходит к нему. Плюс около двадцати тысяч отцовского долга. Дом, товары, даже страховка — все уходило в счет долга. Отец никогда не говорил Сэму, что частенько вкладывал деньги в другой вид бизнеса — игру на тотализаторе. Но дело обстояло именно так. У Сэма теперь оставалось только два варианта: объявить себя банкротом или попытаться выплатить долги.

Сэм выбрал второе.

— Это дело приносит прибыль, — объяснил он. — Я, конечно, не стану богачом, но, если управлять магазином как следует, можно получать стабильную выручку в девять-десять тысяч в год. А если я смогу выставить приличный выбор разных машин для сельскохозяйственных работ, может, даже больше. Я выплатил уже четыре тысячи с лишним долга и думаю, что еще пара лет — и я расплачусь полностью.

— Но я не понимаю, если ты столько должен, как ты можешь позволить себе этот круиз?

Сэм широко улыбнулся.

— Я выиграл соревнование. Ну да, кто больше всех получит выручки от продажи сельскохозяйственной техники; спонсором было отделение фирмы, которая ее производит. Я вовсе и не пытался выиграть эту поездку — просто вертелся как мог, чтобы быстрее выплатить долги. Они меня уведомили, что я занял первое место в своем округе. Я пытался получить приз деньгами, но они ни в какую. Или круиз, или ничего. Что ж, этот месяц не будет напряженным, своему помощнику я доверяю. Я подумал, что отдохнуть за чужой счет тоже не так уж плохо. Вот так я оказался здесь. И встретил тебя. — Он невесело улыбнулся и вздохнул. — Да, если бы это был наш медовый месяц…

— Сэм, но что нам мешает? Я хочу сказать, мы можем…

Однако он снова тяжело вздохнул и покачал головой.

— Придется подождать с этим. Может, два-три года, пока я не расплачусь со всеми долгами.

— Я не хочу ждать! И наплевать мне на деньги. Я могла бы уйти из своего агентства, работать в магазине…

— И спать тоже в нем, как приходится делать мне? — Он выдавил из себя улыбку, но лицо оставалось таким же безрадостным. — Да, я не шучу! Устроил себе гнездышко в задней комнате. Питаюсь в основном бобовыми консервами. У нас говорят, я так трясусь над каждым центом, что переплюнул даже нашего банкира.

— Но к чему все это? — спросила она. — Я хочу сказать, если ты не будешь так себя ограничивать, то выплатишь долг на год-два позже, и все. А до тех пор…

— До тех пор я должен жить в Фейрвейле. Неплохой городишко. Но маленький. Там все всё друг о друге знают. Пока я вот так веду себя, я вызываю сочувствие и уважение. Они часто покупают мой товар, просто чтобы поддержать меня, — все знают мои проблемы, и всем нравится, что я стараюсь изо всех сил, чтобы решить их. Отец, несмотря на то, как у нас все потом повернулось, пользовался хорошей репутацией. Важно, чтобы эта репутация сохранилась. Для меня и моего бизнеса. И для нас, в будущем. Теперь-то это стало еще важнее, чем раньше. Разве ты не понимаешь?

— В будущем. — Мэри вздохнула. — Ты сказал — два-три года.

— Ничего не поделаешь. Понимаешь, когда мы поженимся, я хочу, чтобы у нас был приличный дом, хорошая обстановка. Для этого нужны деньги. По крайней мере возможность взять кредит. Сейчас-то я постоянно оттягиваю расчеты с поставщиками — они это терпят, пока уверены, что все, что я заработаю, пойдет им в уплату долга. Тяжело и не очень приятно. Но я знаю, чего хочу добиться, и на меньшее не согласен. Тебе просто придется немного подождать, дорогая.

Она терпеливо ждала и больше не спорила с ним об этом. Но только после того, как ей стало ясно, что ни уговоры, ни другие способы убеждения не заставят его поступить иначе.

Так у них обстояли дела, когда круиз завершился. Прошел год с лишним. За это время абсолютно ничего не изменилось. Прошлым летом Мэри приезжала к нему; посмотрела на город, магазин, увидела, что в расчетной книжке появились новые записи: Сэм вернул еще пять тысяч долларов.

— Осталось всего-то одиннадцать тысяч, — гордо объявил он. — Справлюсь за два года, а может, и раньше.

Два года. Через два года ей будет двадцать девять. Она уже не могла позволить себе устроить сцену, закатить истерику и гордо хлопнуть дверью, как какая-нибудь двадцатилетняя девица. Мэри отлично понимала, что особого выбора у нее нет: вряд ли она когда-нибудь встретит еще одного Сэма Лумиса. Поэтому она улыбалась, понимающе кивала и отправлялась домой, корпеть над бумагами в агентстве Лоури.

И опять каждый день, приходя на работу, она видела, как старина Лоури получает свои пять процентов за посредничество. Видела, как он скупает ненадежные закладные и добивается, чтобы прежних владельцев лишили права выкупа, как, ловко выбрав подходящий момент, предлагает немыслимо низкие цены людям, отчаянно нуждающимся в наличных, а потом зарабатывает хорошие деньги, легко и быстро сбывая их имущество. Люди продают и покупают каждый день, а Лоури просто стоит в середине и получает от обеих сторон свои пять процентов только за то, что сводит покупателя и продавца. Это все, что он делает полезного в жизни. И тем не менее он был богат. Ему-то не пришлось бы ломать спину два года, чтобы выплатить одиннадцатитысячный долг. Лоури иногда зарабатывал такую сумму за пару месяцев.

Мэри ненавидела его, как ненавидела многих продавцов и покупателей, приходивших в агентство, потому что они тоже были богатыми. Этот Томми Кэссиди был, пожалуй, хуже всех — крупный делец, купавшийся в деньгах, которые ему выплачивали за аренду нефтеносных участков. Он ни в чем не нуждался, но постоянно лез в сделки с недвижимостью, выискивал, нет ли поблизости охваченных страхом, несчастных людей, чьей бедой можно было бы воспользоваться. Дешево купить — дорого продать… Он хватался за любую возможность выжать лишний доллар.

Он мог запросто выложить сорок тысяч наличными на свадебный подарок дочери. И так же запросто положить на стол Мэри Крейн стодолларовую бумажку — это случилось примерно полгода назад — и предложить «проехаться с ним в Даллас» на уик-энд.

Это было проделано так быстро, с такой спокойной, непринужденной наглостью, что она просто не успела как следует рассердиться. Затем вошел мистер Лоури, и инцидент был исчерпан. Она ни разу — ни на людях, ни с глазу на глаз — не высказала Кэссиди, что думает насчет его предложения, а он ни разу не повторил его. Но она ничего не забыла. При всем желании Мэри не смогла бы забыть слюнявой, плотоядной улыбки на жирном лице старика.

Она также никогда не забывала, что мир принадлежит таким вот Томам Кэссиди. Они владели всем; они назначали цены. Сорок тысяч — за свадебный подарок; сто долларов, небрежно брошенных перед ней, — за право трехдневного владения телом Мэри Крейн.

Вот я и взяла сорок тысяч долларов…

Как в старом анекдоте, но то, что произошло, ничуть не похоже на шутку. Она на самом деле взяла деньги, а подсознательно грезила о такой возможности очень, очень давно. И сейчас все как бы встало на свои места, словно она осуществила первую часть давно разработанного плана.

Сегодня пятница, вечер последнего рабочего дня недели. Банки завтра будут закрыты, а значит, Лоури начнет выяснять, куда делись деньги, только в понедельник, когда она не явится на работу в его агентство.



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2016-07-22 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: