Сексуальная жизнь Катрин М.




Катрин Милле

 

 

Книга, вышедшая в 2001 году, наделала очень много шуму как во Франции, так и за ее пределами. Споры вокруг романа не прекращаются до сих пор. В нем Катрин Милле откровенно описывает подробности своей сексуальной жизни. Автор книги — очень известный художественный критик, главный редактор парижского журнала «Арт-Пресс».

 

Этот текст был впервые опубликован в журнале L’Infini, № 77 в январе 2002 года, издательство Gallimard.

 

 

Катрин Милле

 

СЕКСУАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ КАТРИН М.

 

1. КОЛИЧЕСТВО

 

Вопросы, связанные с количеством, числами и подсчетами, сильно занимали меня в раннем детстве. Воспоминания о том, что мы делали и думали в ту пору, предоставленные сами себе, остаются яркими и четкими: эти моменты одиночества суть первая возможность, данная сознанию взглянуть на самое себя, ведь события, происходящие в присутствии других, неразделимо переплетаются в один таинственный клубок с чувствами, которые они нам внушают (восхищение, страх, любовь или отвращение), и дети еще менее, чем взрослые, способны распутать его и тем более — понять. По этой причине я прекрасно помню и способна восстановить в памяти нить размышлений, которая неудержимо приводила мое детское сознание к необходимости осуществлять перед сном скрупулезные арифметические операции. Недолгое время спустя после рождения моего брата (мне тогда было три с половиной года) наша семья переехала в новую квартиру, и моя кровать была помещена напротив двери в большой комнате, которая стала на несколько лет моей спальней. Вечерами я таращилась на полосу света, исходившего из кухни по ту сторону коридора, где продолжали сновать туда-сюда мама и бабушка, и у меня не было никакой надежды попасть в объятия Морфея, прежде чем эти мысли не проходили вереницей у меня в голове. Одна из них заключалась в вероятности иметь нескольких мужей. Возможность самого факта не ставилась мной под сомнение, и размышления направлялись в сторону конкретных условий такого союза. Может ли женщина иметь нескольких мужей одновременно или исключительно по очереди? И если одновременное проживание с несколькими мужьями по каким-либо причинам невозможно, какой именно отрезок времени она должна оставаться с одним и тем же мужем для того, чтобы получить возможность наконец его поменять? И сколько конкретно мужей, «в пределах разумного», может иметь женщина: «несколько», то есть пять или шесть, или гораздо больше, а может быть, даже и сколько угодно? И как я справлюсь с этой проблемой, когда вырасту?

 

Шли годы, и подсчет мужей сменился калькуляцией детей. Возможно, объяснение заключается в том, что в определенный момент я начала испытывать на себе чары конкретных мужских персонажей (в хронологическом порядке: известный актер, двоюродный брат и т. п.) и, таким образом, получила возможность направлять силы моего воображения к более контрастно очерченным образам, позволяющим с большей легкостью представлять себя саму в качестве замужней женщины и, следовательно, матери. Смена объектов не повлияла на существо вопросов: сколько можно иметь детей «в пределах разумного»? Шесть? Или больше? Какая должна быть разница в возрасте? Добавьте сюда проблему полового распределения. Эти реминисценции неизбежно вызывают в памяти другие навязчивые размышления, которым я предавалась параллельно с мысленным обустройством моей будущей семейной жизни. В то время мои отношения с Богом приняли весьма определенные формы, накладывающие на меня некоторые обязательства: каждый вечер необходимо было следить за его правильным питанием, подсчитывать количество тарелок и стаканов, которые я мысленно отправляла ему наверх, и заботиться о поддержании подходящего ритма смены блюд. Я была очень набожна, и нельзя совершенно исключить вероятность того, что склонность к счету была вызвана некоторым замешательством, образовавшимся в моей голове из-за непонимания точной природы связей между Богом и его Сыном. Бог был громоподобный глас, призывавший людей к порядку и никогда не являвший лика своего. Однако мне также сообщили, что Бог был одновременно пупсиком из розового гипса, которого я собственноручно сажала в игрушечные ясли под Рождество, и несчастным страдальцем, пригвожденным к кресту, перед которым я обычно совершала молитвы, но при этом и тот и другой являлись его Сыном, а к тому же еще каким-то непонятным привидением, называемым Святым Духом. К этому необходимо добавить, что я совершенно точно знала, что Иосиф — это муж Девы, и Иисус, будучи Богом и Сыном Божьим, называл его «Отец». Это построение венчалось информацией о том, что Дева Мария была, несомненно, матерью Иисуса, но почему-то при этом называлась его дочерью.

 

Вскоре для меня настала пора учить катехизис, и в один прекрасный день я попросила священника выслушать суть моих серьезных замешательств, которые заключались в том, что я желала стать монашкой, вступить в брак с Господом и отправиться в Африку, кишащую несметными и несчастными племенами, погрязшими в нищете, но одновременно с этим я хотела иметь земного мужа и детей. Священник мне подвернулся весьма лаконичный и ничтоже сумняшеся прервал меня на полуслове, посчитав мои заботы по меньшей мере преждевременными.

 

Я никогда серьезно не размышляла над собственной сексуальностью до того момента, как родилась идея написать эту книгу. Это не мешало мне в полной мере отдавать себе отчет в том, что у меня было множество сексуальных контактов в раннем возрасте: нечасто встречающаяся ситуация, особенно для девушек, и очень редкий случай для той социальной среды, к которой принадлежала моя семья. Я не могу сказать, что потеряла девственность в исключительно раннем возрасте — мне было восемнадцать лет, — тем не менее следует отметить, что мой первый сеанс группового секса последовал не позже чем через несколько недель после дефлорации. Инициатива такого времяпровождения принадлежала не мне, что совершенно естественно, и к этому было бы нечего больше добавить, если бы не факт, объяснения которому я не нахожу и по сей день: именно я совершенно сознательно поторопила события и ускорила процесс. Мое отношение к групповому сексу можно резюмировать следующим образом: мне всегда казалось, что исключительно игре слепого случая я обязана встречам с мужчинами, которым доставляло удовольствие заниматься сексом в группе или смотреть на то, как их партнерша занимается сексом с другими мужчинами, а так как я по природе своей любопытна, никогда не отказываюсь экспериментировать и не усматриваю в занятиях групповым сексом никакой неловкости или препятствия морального толка, то я без труда принимала их правила игры. Но мне и в голову не приходило возводить на таком фундаменте теоретические построения, и я была далека от мысли вести активную пропаганду.

 

Нас было пятеро — две девушки и трое юношей, — и мы спокойно заканчивали трапезу в саду на холме, у подножия которого располагался город Лион. Цель моего визита в этот город состояла в том, чтобы навестить молодого человека, с которым я свела знакомство во время кратковременного пребывания в Лондоне, незадолго до описываемых событий, и я воспользовалась услугами возлюбленного одной из моих подруг по имени Андре — уроженца Лиона, — доставившего меня из Парижа на машине. По дороге я захотела пописать и попросила моего любезного водителя сделать остановку. Андре воспользовался этим обстоятельством, чтобы подробно рассмотреть весь процесс и поласкать меня, пока я сидела на корточках. Ситуация не была лишена некоторой приятности, но, несмотря на это, меня не покидало навязчивое чувство легкой стыдливости, и вполне возможно, что именно в этот момент мне в голову впервые пришла блестящая мысль о том, как наилучшим образом справиться с неловкостью: я потянулась губами к ширинке и взяла член в рот. По прибытии в Лион я приняла решение не расставаться с Андре, и мы остановились в доме его друзей — молодого человека, которого звали Ринго, и его сожительницы, хозяйки упомянутого дома и не первой молодости женщины, которой в те дни не было в городе. Отсутствием последней молодежь решила воспользоваться, чтобы устроить вечеринку с участием еще одного юноши, явившегося со своей высокой подругой, коротко стриженные густые волосы которой придавали ей несколько мужеподобный облик.

 

На дворе стоял то ли июнь, то ли июль, было жарко, и кто-то — не помню кто — предложил всем участникам полностью разоблачиться и окунуться в бассейн. Андре немедленно откликнулся заявлением о том, что его подругу долго уламывать не придется. Эта декларация донеслась до меня весьма смутно — я стягивала через голову футболку. Я не могу сказать, когда именно и по какому случаю я перестала носить нижнее белье (прекрасно помню, однако, как мать, уже в возрасте тринадцати или четырнадцати лет, заставляла меня надевать утягивающие трусы и поддерживающие бюстгальтеры под предлогом, что «женщина должна следить за собой»), но в ту пору на мне его уже не было, и в мгновение ока я оказалась абсолютно обнаженной. Вторая девушка также начала раздеваться, но бассейн в тот день остался пуст. Сад был у всех на виду, и, возможно, именно это явилось причиной смены декораций моих воспоминаний: следующая картина, проплывающая у меня сегодня перед глазами, — это ярко освещенные стены комнаты, которыми было ограничено мое поле зрения, сжатое чугунными решетками высокой кровати. В углу на диване угадывалось тело второй девушки. Андре трахал меня первый, в свойственной ему манере — долго и неторопливо. Затем он неожиданно прервался и, к моему вящему и с каждой секундой растущему беспокойству, покинул кровать и направился, не распрямляясь, к девушке на диване. Ринго поспешил ему на смену, в то время как третий юноша, более робкий, чем остальные, лежал рядом, опершись на локоть, и водил свободной рукой мне по плечам и груди. Тело Ринго сильно отличалось от тела Андре и нравилось мне значительно больше. Он был крупнее, очень чувствительный и нервный, к тому же Ринго принадлежал к тому типу мужчин, которые активно работают тазом и вколачивают член опираясь на руки и не наваливаясь. Но Андре в моих глазах представлялся более зрелым (он в действительности был старше Ринго и успел послужить в Алжире), его тело было немного дряблым, он уже начинал лысеть, и мне доставляло большое удовольствие засыпать рядом с ним, свернувшись калачиком и уперев ягодицы ему в живот, нашептывая при этом, что у меня как раз подходящие для такого положения пропорции. Ринго выдернул из меня свой инструмент, и робкий молодой человек, ласкавший мне до этого грудь, занял было его место, но в этот момент долго сдерживаемое желание отправиться в туалет стало непереносимым, и мне пришлось встать. Молодой человек, расстроенный и разочарованный, остался на кровати. Когда я вернулась, он был со второй девушкой на диване. Я уже не помню, кто — Ринго или Андре — потрудился сообщить мне, что бедному юноше не терпелось довести до конца то, что он начал со мной.

 

Я провела в Лионе примерно две недели. Дневное время суток, пока мои приятели работали, я проводила со студентом, которого встретила в Лондоне. Когда его родители отлучались из дому, я укладывалась на кушетку, он укладывался на меня, и мне приходилось прилагать массу усилий, чтобы не биться головой о тумбочку. Нельзя сказать, что я была тогда многоопытной женщиной, но, наблюдая за тем, как он просовывал свой еще не успевший окончательно отвердеть и какой-то мокрый член мне во влагалище, а недолгое время спустя утыкался мне в шею, я заключила, что он был еще невиннее меня. Его, должно быть, весьма интересовала проблема женских ощущений во время полового акта, потому что однажды он очень серьезно поинтересовался, доставляет ли мне какое-либо особенное удовольствие сперма, попадающая на стенки влагалища во время эякуляции. Я была потрясена. Как могла жалкая лужица липкой жидкости вызвать необычные ощущения, если я с заметным усилием осознавала проникновение члена во влагалище! «Любопытно, любопытно, — бормотал он, — и что же, совсем никаких ощущений?» — «Никаких». Он был озадачен гораздо больше меня.

 

Улица, на которой стоял дом студента, выходила прямо на набережную, где каждый вечер меня поджидала моя веселая компания, и однажды его отец, встретив нас на улице, заметил — весьма, впрочем, добродушно, — что я, должно быть, чертовски привлекательная юная особа, если в моем распоряжении находится банда таких весельчаков. Нужно признаться, что считать я перестала и совершенно позабыла арифметические мучения детства, касающиеся разрешенного количества одновременно присутствующих мужей. Я не «коллекционировала» победы и испытывала резкое неприятие по отношению к многочисленным персонажам (равно юношам и девушкам), нередко попадавшимся мне на случайных вечеринках. Эти личности ставили себе цель отфлиртовать — то есть щупать, гладить, трогать (позволять щупать, гладить, трогать) и целоваться взасос, задерживая на рекордно долгое время дыхание, — с максимально возможным количеством гостей за вечер исключительно для того, чтобы затем хвастать все утро напролет в школьных коридорах. В отличие от них я просто наслаждалась собственноручно сделанным открытием: томительно-сладкая истома, испытываемая мною всякий раз, когда чья-то рука ложилась мне на лобок или чьи-то бесчисленные сладкие губы касались моего лица, обладала неиссякающим источником энергии и могла повторяться и продолжаться почти непрерывно, так как мир оказался полон мужчин, которым только этого, казалось, и недоставало. Все остальное меня нисколько не интересовало. Необходимо отметить, что у меня был шанс потерять девственность несколько раньше, чем это произошло в реальности. У того юноши были черные как смоль волосы, неявно очерченные черты лица и большие губы. Помнится, он произвел на меня впечатление. Вполне вероятно, что именно его руки первые получили доступ к максимально большей площади моего тела, в то время как я сама, полузадыхаясь под задранным свитером и невыносимо страдая от врезавшихся в пах трусиков, впервые в жизни ощутила желание, скрутившее все мое существо. Некоторое время спустя парень поинтересовался, «не желаю ли я пойти немножко дальше». У меня не было ни малейшего представления о том, что бы это могло значить, и я ответила «нет» просто потому, что не смогла вообразить, куда же «дальше» можно пойти. Таким образом, сеанс флирта был прерван и никогда уже более не возобновлялся, несмотря на то, что отношения с его участником угасли не сразу и систематически — в основном во время летних каникул — продолжались еще некоторое время. Меня также совершенно не мучила проблема «постоянного партнера» или «постоянных партнеров». Два раза я влюблялась, и оба раза в мужчин, отношения с которыми заведомо никогда бы не смогли перерасти платонической стадии, — один из них женился (и это мало что изменило, так как он никогда не проявлял ко мне ни малейшего интереса), а второй жил очень далеко. Вследствие этого у меня пропала всякая охота выстраивать аффективные связи с «возлюбленным». Студент был скучен и постен, Андре был все равно что обручен с моей подругой, а Ринго и вовсе вел жизнь женатого мужчины. Этот список необходимо дополнить моим парижским знакомым Клодом, с которым я первый раз в жизни занималась любовью. Клод, в свою очередь, был вроде как влюблен в одну барышню из буржуазной семьи, которой было вполне по силам нашептывать ему вполголоса романтическими вечерами такие, к примеру, поэтические речи: «Коснись же моих грудей, сегодня ночью они нежны, как никогда» — и этим ограничиваться. Идти дальше она не желала ни под каким предлогом. Такое положение вещей навело меня на смутные раздумья, и я исподволь скорее почувствовала, нежели поняла, что роль женщины-соблазнительницы в этом мире мне заказана, а мой путь лежит скорее в лагерь мужчин, чем в замок женщин. Проще говоря, отныне не существовало никаких препятствий к тому, чтобы вновь и вновь сжимать в руке каждый раз новый — и никогда не повторяющийся — продолговатый объект и пить с разных губ вечно меняющую вкус слюну. У Клода был красивый, пропорциональный и прямой член, и мои первые опыты оставили воспоминание о чувстве странного оцепенения: когда он погружал в меня свой инструмент, я ощущала себя нанизанной на него с головы до пят и словно лишалась способности двигаться. Когда Андре расстегнул ширинку и я уперлась носом в его член, то была сильно удивлена: он был меньше, чем у Клода, и — так как Андре, в отличие от Клода, не был обрезан — обладал более подвижной структурой. Обрезанный член — блестящий монолит, столп — открывается взору сразу и целиком, вонзается в самое сердце и порождает мощный вал желания, в то время как подвижная крайняя плоть вуалирует головку, скорее угадываемую, чем видимую, — обточенная галька в пенной воде — и вызывает к жизни нежные, утонченные потоки чувственности, которые расходятся чарующими волнами по женскому телу, замирая в ожидании у входа. Член Ринго принадлежал к тому же типу, что и член Клода, робкий молодой человек в этом смысле походил на Андре, а что касается студента, то других представителей его типа в ту пору мне еще только предстояло встретить, и, как я узнала впоследствии, все они имели одну характерную черту: не будучи особенно толстыми, такие члены, возможно из-за более плотной кожи, давали руке, их сжимающей, безошибочное ощущение наполненности. Мало-помалу я поняла, что каждый член действовал на меня по-разному и мои руки — и не только руки — всякий раз вели себя иначе. Цвет и качество кожи, наличие (несколько степеней) или отсутствие волос, мускулатура — к смене этих характеристик приходится всякий раз приспосабливаться заново (не считаю необходимым специально доказывать здесь очевидную мысль, заключающуюся в том, что нависший над вами волосатый торс, суживающий до минимума и без того небогатое поле зрения, вы не обхватываете точно так же, как лишенное растительности гладкое тело или тяжеловесные плечи и отвисшие соски; однако эти реальные образы рождают также очень разные отзвуки в пространстве фантазии и воображения: сегодня, оглядываясь назад, я могу с уверенностью утверждать, что была склонна вести себя очень пассивно, и даже, более того, покорно, когда имела дело с сухими или очень худыми, истощенными телами, возможно, рассматривая их как более «мужественные», но всегда брала инициативу в свои руки при встрече с более грузными мужчинами, феминизируя их, вне зависимости от размеров), а особенности конституции каждого тела диктуют также и свои позиции: я прекрасно помню — и воспоминания эти приятны — одного нервного и сухого молодца с длинным и тонким членом, который был впечатан мне в задницу и наяривал резкими и длинными толчками ее одну, почти на весу, избегая соприкосновений (если не считать рук, крепко сжимавших бедра); воспоминания о контактах с толстыми мужчинами — которые, несмотря ни на что, всегда меня привлекали — напротив, нередко бывают омрачены некоторыми эпизодами — в особенности когда они наваливались на меня всей тяжестью (справедливости ради стоит отметить, что я никогда не делала попыток высвободиться) и к тому же начинали, словно желая подогнать свое поведение под внешний облик, целоваться мокрыми поцелуями, размазывая мне слюни по лицу. Иными словами, я вошла во взрослую сексуальную жизнь точно так же, как маленькой девочкой опрометью кидалась, закрыв глаза, в туннель, увлекаемая ярмарочным поездом ужасов, — что за счастье быть неожиданно схваченной в темноте.

 

Или лучше медленно поглощенной, словно лягушка, змеей.

 

Несколько дней спустя после моего возвращения в Париж я получила письмо от Андре, в котором он тактично извещал меня о том, что мы все подцепили гонорею. Письмо распечатала мать. Я была немедленно отправлена к доктору, после чего двери родного дома наглухо закрылись за мной. Однако из-за непереносимой мысли о том, что родители отныне могут представлять себе сцены моих занятий любовью, во мне развилась нестерпимая стыдливость, что в конечном итоге привело к полной невозможности находиться с ними под одной крышей. Я сбегала — меня находили. Все это кончилось тем, что я сбежала окончательно и стала жить с Клодом. Гонорея стала моим крещением, и еще долгие годы ее дамоклов меч угрожающе нависал над моими чреслами, непрестанно напоминая об испытанной жгучей боли, которую я никогда не воспринимала иначе, как некое тавро, отличительный знак увлекаемых общим роком — членов братства тех, кто трахается без меры.

 

 

КАК КОСТОЧКА

 

 

За годы, последовавшие за описываемыми событиями, я принимала участие в большом количестве сеансов группового секса — а среди них бывали и такие, на которых присутствовало более ста пятидесяти персон одновременно (трахались не все, некоторые приходили в качестве наблюдателей) — и могу смело утверждать, что члены по меньшей мере четверти присутствующих в такие вечера перебывали в моих руках, заднице, рту или влагалище. Несмотря на то что мне случалось касаться женских губ и гладить женские тела, лесбийские отношения никогда не играли для меня важной роли во время подобных сеансов. Что касается количества моих партнеров в клубах (в каждом из которых к тому же существовали заведенные правила), то оно могло значительно варьироваться, и не в последнюю очередь в зависимости от социального статуса публики. Еще труднее установить более или менее точные цифры, когда речь идет о вечерах, проведенных в Булонском лесу: если считать тех, чьи члены я сосала в машинах, согнувшись в три погибели и упираясь затылком в руль, а также обладателей более просторных грузовиков, где мне случалось даже и раздеваться, то не пристало пренебрегать также и бесчисленными, сменяющими друг друга, содрогающимися членами разной степени эрегированности, но при этом совершенно анонимными, так как мне ни разу не пришлось взглянуть в глаза их обладателям, которые яростно ебали меня через открытую дверцу автомобиля, и единственной доступной моему взору частью их тела были руки, которые, протиснувшись в открытое окно, яростно мяли мне грудь. На сегодняшний день я могу составить список из сорока девяти мужчин, которых я в состоянии идентифицировать и о которых можно с уверенностью сказать, что их член проникал в мое влагалище. Невозможно, однако, подвергнуть арифметической операции безымянные тени. Во время групповух, протекавших в описываемых выше условиях, мне, возможно, и случалось сталкиваться со знакомыми, однако бесконечная череда совокуплений и смешение плоти едва давали мне время и возможность распознать тела (а вернее, некоторые их части) и оставляли совершенно безнадежными любые попытки различить конкретные лица и тем более соотнести их с соответствующими именами. Более того, вовсе не все части тела были доступны в любой момент, и порой мне оставалось лишь теряться в догадках относительно того, какую часть тела существа какого пола я в данный момент касаюсь рукой. Так как если я в состоянии, закрыв глаза, из множества целующих меня губ выделить женские благодаря их нежности, то по мере продолжения сеанса любовных утех различия стираются очень быстро, потому что и женские ласки могут быть весьма энергичными. Мой очередной партнер нередко оказывался впоследствии травести, но осознание этого факта приходило ко мне лишь некоторое время спустя. Многоголовая гидра все туже сплетала вокруг меня свои кольца, и только тогда Эрик отделялся наконец от группы, сгущался передо моими глазами и выдергивал меня из самой гущи, как, по его собственному выражению, «косточку из вишенки».

 

Я встретила Эрика, когда мне исполнился двадцать один год, и не могу сказать, что наша встреча была случайной: я много слышала о нем, и знакомые не раз намекали, что, принимая во внимание мои наклонности, встреча с Эриком была для меня столь неизбежна, сколь и благотворна. После окончания моих лионских каникул я, как уже говорилось, переехала к Клоду, и мы продолжали наши экзерсисы в области группового секса. С появлением в моей жизни Эрика такие опыты приняли более регулярный и насыщенный характер, и не только потому, что, как следует из вышеизложенного, благодаря Эрику для меня сделались доступными такие места, где я могла отныне наслаждаться практически неограниченным количеством сексуальных партнеров, но и потому, что наше времяпровождение было тщательно спланировано и организовано. Для меня всегда существовало четкое различие между, с одной стороны, в той или иной степени случайным стечением обстоятельств, вследствие которых гости и хозяева после хорошего ужина более или менее неожиданно могут очутиться на кушетках и диванах в живописных позах, а веселая компания закадычных друзей оказывается в машине, держащей путь в сторону ворот Дофин, и, прибыв в заданный район, начинает нарезать круги, ожидая момента установления контакта с обитателями соседних авто, в результате чего две или больше веселые компании оказываются разложенными на диванах и кушетках в чьей-нибудь большой квартире, и, с другой стороны, вечеринками, организованными Эриком и его друзьями. Я предпочитала неумолимую логику и ясно положенную цель последних: тут не было места суете, нервозности и страху, а посторонние искажающие элементы (алкоголь, кураж и т. д.) были безжалостно устранены и не мешали безупречной работе великолепно отлаженных шестеренок процесса совокупления.

 

Никакая сила на свете не могла прервать размеренного ритма чресел, движущихся с целеустремленностью насекомых.

 

Вечера, которые устраивал Виктор в дни своего рождения, более всего поражали мое воображение. Вход в его владения оберегали охранники с собаками, постоянно переговаривавшиеся о чем-то по рации, а толпы разряженных гостей наводили на меня робость. Некоторые женщины были одеты специально для праздника: на них были прозрачные блузки и просвечивающие платья. Я им завидовала и все время, пока прибывали гости, немедленно подхватывавшие бокал шампанского и устремлявшиеся в самую гущу толчеи, держалась в стороне. Можно сказать, что неловкость исчезала только вместе с брюками или платьем — моей самой удобной одеждой была надежно защищающая нагота.

 

Архитектура места, где проходили эти празднества, была в высшей степени забавной — она до крайности напоминала убранство в то время весьма популярного магазина «Ля Гаменри»[1 - Gamineric (фр.) — ребячество, шалость, озорство.] на бульваре Сен-Жермен. Так же как и в магазине, только более значительных размеров, перед моими глазами появлялся грот с множеством укромных уголков, отделанный под белый мрамор. Грот располагался на нижнем этаже, и источником освещения служил рассеянный свет, исходивший из бассейна, находившегося прямо над нашими головами. Дно бассейна было абсолютно прозрачным, и надо мной, как на гигантском телевизионном экране, проплывали тела купающихся. Мои перемещения в гроте были сведены к минимуму. По сравнению с первым опытом в компании лионских приятелей изменился лишь масштаб, все остальное осталось прежним. Эрик, подчиняясь бог весть какому смутному неписаному правилу, собственноручно раздевал меня и демонстративно водворял на одну из кушеток в каком-нибудь алькове. Иногда он начинал целовать и гладить меня, однако очень скоро его сменял кто-нибудь другой. Я лежала на спине в течение почти всего вечера и весьма редко меняла положение, возможно, потому, что другую распространенную позицию — женщина, сидящая на члене партнера, — сложно назвать удобной в ситуации, когда партнеры беспрестанно сменяют друг друга, к тому же она предполагает некоторый градус интимной близости между мужчиной и женщиной. Меня окружали несколько мужчин, и, в то время как кто-то из них, откинувшись назад для лучшего обзора, усердно трудился над моим влагалищем, я принимала ласки остальных. Меня растаскивали по кусочкам. Чья-то рука, не прерываясь, осуществляла круговые движения в области лобка, в то время как руки соседей блуждали, чуть касаясь, по всему телу, задерживаясь время от времени на груди, дразня соски… Такие ласки — в особенности когда на смену ладоням приходят члены, трутся головками о груди и гладят лицо — доставляли мне особенное удовольствие, превосходившее по интенсивности чувства, испытываемые собственно во время проникновения члена во влагалище. Мне нравилось временами ухватить проплывающий перед глазами член, направить его в рот и скользить по головке губами, ожидая момента, когда его нетерпеливый сосед с другой стороны не начнет требовательно тыкаться мне в напряженную шею, и тогда, выпустив изо рта первый, тут же подхватить губами второй. Или держать один в руке, а второй во рту. Мое тело тянулось и раскрывалось — в гораздо большей степени, чем под кавалерийским натиском дубины, орудующей у меня между ног, — навстречу таким прикосновениям, привлеченное их мимолетностью и переменчивостью, в то время как от беспрестанного (иногда длящегося более четырех часов кряду) долбления мне остались в основном воспоминания об онемевших бедрах — тем более что большинство мужчин предпочитает во время совокупления держать ноги партнерши разведенными как можно шире, для того чтобы получить лучший обзор и возможность загонять свой инструмент поглубже. Когда последний член покидал мои чресла и меня наконец оставляли в покое, я приходила в себя и понимала, что участи бедер не избежало и влагалище. Я испытывала неизъяснимое пленительное упоение, ощущая его задубевшие, отяжелевшие и болезненно отзывающиеся на каждое движение стенки, которые сохраняли, казалось, память о прикосновении каждого члена в отдельности.

 

Положение активного паука в центре паутины вполне мне подходило. Однажды — это было не у Виктора, а в сауне на площади Клиши — мне случилось провести целый вечер, не покидая глубокого кресла, в то время как половину комнаты занимала огромных размеров кровать. Моя голова, а точнее, рот находился в точности на уровне, требуемом для осуществления беспрерывного минета, а руки на подлокотниках не знали покоя и дрочили по два члена одновременно. Ноги были задраны выше плеч, так что участникам, достигшим достаточно высокого уровня возбуждения, не составляло никакого труда продолжить во влагалище.

 

Я очень плохо потею, но зачастую с меня ручьями тек пот сменяющих друг друга мужчин, смешиваясь с полузасохшими ручейками спермы, покрывавшими тело, волосы и особенно бедра, ведь во время сеансов группового секса участникам доставляет особенное удовольствие эякулировать в уже заполненное спермой влагалище. Иногда, аргументировав побег необходимостью отлучиться в туалет, мне удавалось ненадолго вырваться из плотного кольца трахающихся и наскоро помыться. Ванная комната в доме Виктора была залита неярким голубоватым светом, который не резал глаз и окутывал предметы прозрачной дымкой. Всю стену над ванной занимало зеркало, и тонущие в нем смутные очертания комнаты, погруженной в светящийся полумрак, дополняли ощущение обволакивающей мягкости. Из зеркала на меня смотрело мое собственное тело, и я с удивлением констатировала, что оно несколько меньше, чем я его себе представляла еще несколько мгновений назад. В этой комнате совокупления проходили в значительно более спокойном ритме, и именно здесь я могла надеяться услышать настоящий комплимент в свой адрес — матовая кожа, искусство работать ртом и т. д., — который приобретал совершенно иное значение, чем доносившиеся из-под груды переплетенных тел отрывочные сведения на мой счет, напоминавшие, скорее, обрывки переговоров врачей и ассистентов, совершающих ночной обход по больнице, которые больной смутно слышит сквозь завесу сна.

 

Биде, холодная струя на разверстое закоченелое влагалище. Однако даже в такие минуты мне не часто удавалось побыть в одиночестве: редкий гость, забредший передохнуть в ванную комнату, не пользовался удобным случаем и моим положением и не приставлял мне ко рту свой несколько размягченный, но вполне работоспособный член. И сколько раз я, не успев толком помыться и прийти в себя, уже опиралась о раковину, обеспечивая удобный подход очередному усталому члену, который тем не менее находил в себе силы обрабатывать влагалище в течение еще нескольких минут. Всякий раз, когда член проскальзывает меж половых губ, чтобы на долю мгновения задержаться там, прежде чем погрузиться в бесконечную (теперь мне это доподлинно известно) глубину, раскрывая их, расталкивая и разъединяя, я испытываю чувство ни с чем не сравнимого удовольствия.

 

Мои сексуальные партнеры всегда были очень внимательны и предупредительны, и мне ни разу не пришлось пострадать от их неловкости или грубости. Достаточно было просто сделать знак — нередко при помощи Эрика, который всегда оказывался поблизости в нужный момент, — и дать понять, что я устала или хочу сменить положение, как меня немедленно оставляли в покое. Отношение ко мне во время сеансов группового секса можно охарактеризовать как холодную, почти равнодушную учтивость, и такое положение дел прекрасно меня устраивало, так как я тогда была очень молода, стеснительна и неловка в общении. Ночные обитатели Булонского леса представляли собой очень смешанное во всех смыслах этого слова общество, и, кажется, мне приходилось встречать там мужчин, которые были еще более пугливы и застенчивы, чем я. Я не помню лиц (я редко видела лица), но не раз ловила на себе выжидательные, а иногда и удивленные взгляды. Здесь можно было встретить завсегдатаев, которые знали Булонский лес как свои пять пальцев, занимались организационными вопросами и направляли «течение вечеринок» в нужное русло, непостоянных посетителей, то появляющихся, то исчезающих, а также тех, кто довольствовался скромной ролью зрителей. Несмотря на неослабевающие усилия Эрика, направленные на то, чтобы разнообразить наши сеансы (всякий раз я сопровождала его с некоторым опасением), и на то, что обстановка и участники кардинально менялись от раза к разу, моим самым большим удовольствием оставалось отыскивать в этих неизвестных новых ситуациях старые, давно знакомые рефлексы и устанавливать привычные связи.

 

 





Читайте также:
Виды функций и их графики: Зависимость одной переменной у от другой х, при которой каждому значению...
Обучение и проверка знаний по охране труда на ЖД предприятии: Вредный производственный фактор – воздействие, которого...
Ограждение места работ сигналами на перегонах и станциях: Приступать к работам разрешается только после того, когда...
Социальное обеспечение и социальная защита в РФ: Понятие социального обеспечения тесно увязывается с понятием ...

Поиск по сайту

©2015-2020 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2016-02-12 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту:

Обратная связь
0.028 с.