Вивиан Джойес Ридли-Смит. 1 января 1904 года. 8 глава





Но кто может быть в гробнице посреди ночи? Я решила, что там как минимум два человека, поскольку вряд ли кто-то будет разговаривать сам с собой в одиночестве.

Я прижалась ухом к щели и попыталась разобрать слова.

Бесполезно. Узкий зазор между камнями имел странный фильтрующий эффект: как будто я слышала только часть голоса – недостаточно, чтобы уловить слова.

Минуту или две спустя я сдалась и кончиками пальцев начала внимательно исследовать камень.

Он был восемнадцать дюймов в ширину и около фута в высоту. Глубина его, насколько я знала, должна равняться толщине стены, и по моим прикидкам должна быть тоже около восемнадцати дюймов.

Полтора на полтора – это примерно два с четвертью кубических фута. Сколько он может весить?

Это, само собой, зависит от его удельного веса. Из таблиц в дневниках дядюшки Тара я знала, что удельный вес золота – больше тысячи двухсот, а свинца – около семисот.

Святой Танкред славился красотой своего известняка, который, если я правильно помню, имеет удельный вес где-то между двумя и тремя и его тяжесть примерно сто пятьдесят фунтов на кубический фут.

Значит, этот камень весит примерно от трех до четырех сотен фунтов.

Смогу ли я сдвинуть его? Сейчас, когда по ту сторону кто-то есть, явно не время пробовать.

Но, тем не менее, мне надо точно знать, ведет ли этот туннель прямо в то помещение, где я обнаружила труп мистера Колликута.

Я не осмелилась трогать железные ручки, опасаясь, что меня обнаружат.

Может, мне надо посидеть тут в темноте и подождать, пока огни по ту сторону погаснут?

Сколько времени это займет? – прикинула я. Что, елки-палки, они там делают?

Ладно, я в любом случае могу устроиться поудобнее. Прижмусь спиной к стене сзади и соскользну на пол.

И буду ждать в темноте.

Я была на середине этого простого маневра, когда моя нога поскользнулась на булыжнике.

Я грохнулась на пол.

И что самое ужасное, я выронила фонарь.

 

 

Клац! – И он упал в темноту с леденяще громким стуком.

Я затаила дыхание.

Жужжание голосов внезапно прекратилось.

Я напрягла слух, но единственное, что до меня доносилось, это стук моего сердца.

Потом раздался скрежет, звук трения камня о камень, отражающийся эхом от стен. Я подползла ближе и прикоснулась пальцами к глыбе.

Она двигается!

Они толкают камень внутрь – в мою сторону!

Я поискала фонарь, но мои пальцы не могли нащупать его в темноте. Я тщетно хватала осколки булыжника, царапая ногтями о пол.

Камень продолжал двигаться. Я этого не видела, но слышала скрежет. Меньше чем через минуту они окажутся тут!

Если бы только был какой-то способ остановить камень – длинный кусок дерева, например, чтобы упереть его в противоположную сторону.

Но в помещении, где отдавалось эхо, ничего не было.

Только Флавия де Люс.

Позже я поняла, что мой мозг внезапно вытолкнул воспоминание о том, как я копалась в запретном ящике Фели в поисках ее дневника. Бросив эту затею, я, к своему раздражению, обнаружила, что ящик не хочет полностью задвигаться. Как я ни старалась, он не двигался с места.

Когда я толкнула его вперед и в сторону с направляющих, то обнаружила, что к задней стороне скотчем приклеен дневник. Урок был усвоен.

Я бросилась на пол, уперлась ногами в движущийся камень и прижалась плечами к противоположной стене комнаты.

Я напрягла каждый мускул и превратила себя в живой клин.

Камень остановился.

Повисла пауза, потом с той стороны донеслись звуки возобновившихся усилий.

Камень снова продвинулся на пару дюймов.

Они принесли рычаг? – задумалась я.

Может быть, теперь они толкают вместе?

Мои колени начали сгибаться. Я пыталась держать их прямыми, но они дрожали, словно натянутая струна.

Однажды Даффи читала мне рассказ, в котором жертву пытали с помощью устройства под названием «Дочь Скавенгера»,[37] которое, вместо того чтобы растягивать тело, как на дыбе, сжимало его в шар, пока телесные жидкости не прорывались наружу.

Я вытянула руки, отчаянно цепляясь за пол. Что угодно, только бы сохранить упор.

Появилась длинная узкая полоска света. Камень почти вышел из стены.

Теперь я могла слышать голоса.

– Чертова штука застряла, – говорил один. – Дай мне лом.

Раздалось металлическое клацанье, и я почувствовала ногами, что камень движется еще с большей силой. Я больше не могла сопротивляться.

И тут погасли огни, но через пару секунд снова зажглись.

– Кто-то идет! – прошипел голос, и камень со скрежетом остановился.

– Кто-то наверху лестницы, – сказал другой голос. – Они выключили и включили свет.

– Давай убираться отсюда! – отчаянно прошептал первый голос.

– Иди за печку. Воспользуйся загрузочным отверстием.

Послышалось шарканье, и потом воцарилась полная тишина.

Я поняла, что они ушли.

Медленно я сосчитала до ста.

Нет смысла ползти, словно десантник, всю дорогу назад до гробницы Коттлстоун, подумала я, теперь, когда свобода так близка.

Я ухватилась за железные рукоятки в камне и хорошенько дернула. Он сдвинулся, наверное, на четверть дюйма.

Я уселась на пол так, чтобы камень оказался у меня между коленями, уперлась ступнями в стену и снова потянула. На этот раз, наверное, на полдюйма или чуть больше.

Если я сосредоточусь на одном конце, камень отодвинется, как дверь, на достаточно большое расстояние, чтобы я, если мне повезет, смогла просочиться наружу.

Наконец я расширила отверстие примерно до четырех дюймов: недостаточно широкое, чтобы пролезть в него, но достаточное, чтобы осмотреться. Я встала на четвереньки и всмотрелась в гробницу. Лом лежал там, где его бросили неизвестные, примерно в двух футах от отверстия.

Я легла на живот и просунула руку как можно дальше. Мое лицо так сильно прижалось к камню, что я, должно быть, выглядела как расплющенная рыба из глубин океана.

Мои пальцы едва-едва нащупали скошенный конец лома, я боялась случайно оттолкнуть эту штуку.

Подцепив край лома ногтями, я медленно подтягивала его к себе, миллиметр за миллиметром.

Фели пилила меня за то, что я грызу ногти с младенчества, и совсем недавно я пришла к выводу, что она права. Химик, пристально вглядывающийся в мензурку в своей руке, которого будут фотографировать для «Иллюстрейтед Лондон Ньюс», должен иметь более-менее приличный маникюр.

Мои ногти отросли еще недостаточно, но их хватило, чтобы провернуть дело.

Лом потихоньку пополз в мою сторону. Когда он оказался в пределах досягаемости, я втащила его в отверстие и вознесла хвалу святому Танкреду, лежавшему где-то в нескольких футах подо мной.

С этого момента вытолкнуть камень стало детской забавой.

Теперь в помещении было достаточно света, чтобы можно было отыскать фонарь, закатившийся в дальний угол. Я проверила его исправность, после него проползла сквозь стену в склеп, где, наконец, смогла выпрямиться и дать отдых своему затекшему телу. Ладони и колени были нещадно исцарапаны и ободраны.

Я возгордилась собой. Понимаю, что чувствовали ветераны, раненные на войне.

Перед тем как двинуться дальше, в основную часть склепа, я постояла, прислушиваясь.

Ни звука.

Кто бы ни был в склепе, эти люди ушли. Сомнений в этом нет. Помещение было наполнено неподвижностью, какая бывает, когда все обитатели мертвы.

Тем не менее, признаюсь, что, когда я кралась мимо печи, у меня побежали мурашки по коже – но только чуть-чуть.

Теперь я находилась у подножия ступеней, ведущих в церковь. Надо ли мне еще о чем-то беспокоиться? Может, полуночные визитеры притаились в ожидании меня на выходе из церкви?

Им достаточно просто спрятаться за могильным камнем, к которому припаркована «Глэдис», и наброситься на меня, как только я покажусь – похитить девочку на церковном кладбище посреди ночи нетрудно.

Вероятно, мне лучше пока остаться в церкви, свернуться клубочком на скамейке, вздремнуть немного и устремиться домой, когда взойдет солнце. Никто и не узнает о моей вылазке.

Да, так я и сделаю.

Я медленно поднималась по каменной лестнице – ступенька за ступенькой.

Наружная дверь церкви была закрыта, но не заперта – обычное ее состояние после эпохи Генриха VIII, при котором английские церкви грабили и разрушали.

Слева от меня, освещенный лишь светом луны, струившимся сквозь витражные окна, по центральному проходу расстилался красной лентой ковер.

Я снова подумала о балладе и о разбойнике, которого, в конце концов, пристрелили, как собаку, на дороге.

И почему-то я вспомнила о бедном мистере Колликуте.

Мистер Колликут, конечно же, не лежал в луже собственной крови посреди дороги с кружевным жабо на шее, но вполне мог.

Меня будто молнией озарила вспышка.

У него было кружевное жабо на шее.

Или что-то очень похожее.

Разбойник умер из-за любви, не так ли? Чтобы предупредить его, что таверна кишит людьми короля Георга, черноглазая дочь хозяина Бетси выстрелила себе в грудь.

Они погибли оба.

Будет ли еще одна жертва в Бишоп-Лейси? Планируют ли убийцы мистера Колликута заставить замолчать еще кого-то – кого-то, любившего несчастного органиста?

Я медленно прошла по центральному проходу, касаясь скамеек по обе стороны кончиками пальцев и вбирая чувство безопасности, исходящее от старинного дуба.

Света было достаточно, чтобы я смогла подняться по ступенькам на алтарь, не зажигая фонарь.

Займемся делом, – решила я.

Хотя панель в стене была почти невидима, Фели открыла ее с легкостью. Смогу ли я найти засов?

Я пробежала пальцами по полированному дереву и резным украшениям, но они были на ощупь такими же прочными, как и на вид. Я нажимала там и тут – бесполезно.

Мордочка резного деревянного чертенка нахально ухмыльнулась мне из теней. Я взяла его за выпученные отполированные щеки и попыталась повернуть.

Что-то щелкнуло, и панель отъехала в сторону.

Я осторожно вошла внутрь.

Прикрыв панель за своей спиной, я включила фонарик.

Будь благословен, святой Танкред, покровитель фактов!

На полу в свете фонарика в пыли виднелись отпечатки ног Фели и мои. Никто с тех пор больше здесь не ходил. Полиция не нашла повода изучить внутренности органа. Да и с чего бы им это делать? Орган и близко не находится с местом, где было спрятано тело мистера Колликута.

Даже мистер Гаскинс не заходил сюда достать летучую мышь из трубы органа – я узнала бы следы сапог могильщика за милю, а значит, вероятнее всего, труп летучей мыши до сих пор где-то в нижней части шестнадцатифутового диапазона.

Покойся с миром, малютка, – подумала я.

Она залетела через загрузочное отверстие в печи, предположила я, во время ночных хождений того, кто замуровал мистера Колликута в стене склепа.

Я постучала по трубе костяшками пальцев, но ничего не услышала. Наверняка летучая мышь погибла.

Мой фонарь осветил парочку свежих полукруглых царапин на дереве органа. Я встала на колени рассмотреть их получше.

Да, сомнений нет.

– Пуфф!

Я подскочила от неожиданности, когда виндлада в дальнем углу издала сухой свист. Надгробье Иезекии Уайтфлита шевельнулось, направляя струю воздуха в механизм органа.

Сзади меня что-то зашипело.

Я резко повернула луч фонаря и сразу же засекла источник звука. В деревянной системе труб было просверлено круглое отверстие чуть меньше в диаметре, чем свинцовый карандаш, и это сквозь него со свистом проходил воздух.

На полу прямо под отверстием виднелось высохшее красное пятно. Когда я сделала шаг вперед, под подошвой моей туфли что-то хрустнуло. Даже не глядя, я знала, что это стекло.

Мои труды в лаборатории позволили мне хорошо познакомиться с принципами работы манометра, этой наполненной жидкостью стеклянной трубки в форме буквы U, использовавшейся для измерения давления воздуха.

Разумно, что орган оборудован таким устройством, чтобы измерять давление в виндладе. Трубка, размеченная на дюймы, была раньше частично наполнена цветным спиртом, и его уровень позволял определять давление – примерно по тому же принципу, что и уличный термометр.

Сейчас от манометра остались только стеклянные крошки и зазубренное кольцо в том месте, где он треснул на уровне деревянного гнезда.

Остатки манометра, если я правильно понимаю, сейчас находятся в кулаке покойного мистера Колликута.

Вот на этом самом месте, внутри огромного органа, который он любил и на котором играл, органист нашел свою смерть.

Я в этом уверена.

У меня не было при себе карманного ножа, чтобы взять образец красного пятна, но это не проблема. Чтобы не загрязнить образец пальцами, я откручу крышку от фонаря и использую ее на манер импровизированного скребка.

И только направив свет фонаря себе на колени, я поняла, что натворила со своей одеждой. Мое лучшее черное пальто выглядело так, будто я каталась по золе. Его покрывали потеки могильной слизи, грязь туннеля и слой пыли. Еще один предмет одежды, подлежащий сожжению.

Полагаю, лицо выглядит не лучше. Я провела тыльной частью ладони по лбу, и моя рука покрылась отвратительной грязью.

Надо бы хорошенько помыться, – подумала я. Надеюсь, где-нибудь в церкви есть источник воды. Если это так, с учетом оставшегося до утра времени, я смогу даже принять презентабельный вид к завтраку.

Конечно же! – подумала я. – Купель!

Я осторожно выбралась из внутренностей органа и вошла в апсиду, стараясь не задевать церковную обстановку.

В случае необходимости, я даже смогу позаимствовать немного вина для причастия в качестве пятновыводителя.

При мысли о вероятной реакции викария я фыркнула. Выражение его лица…

Мои мысли прервал пронзительный вопль.

Я резко обернулась и обнаружила себя лицом к лицу с одетым в черное привидением.

У меня кровь застыла в жилах. Моим изумленным мозгам потребовалось несколько секунд, чтобы опознать привидение.

Синтия Ричардсон.

Она видела, как я выплыла из глухой стены, еще больше испачканная могильной грязью, чем в прошлый раз.

Ее челюсть отвисла, глаза выкатились.

– Ханна! – выдохнула она.

Глаза Синтии закатились, и она рухнула на пол, будто ее подстрелили.

Меня будто обдало ледяной водой.

«Ханна» – это имя, которое викарий произносил во сне в ту ночь, когда снегопад запер их с Синтией в Букшоу.

«Ханна, пожалуйста! Нет!»

Я будто снова услышала его страдальческий шепот.

Тогда я еще подумала, кто такая Ханна, и вновь задумалась об этом сейчас, уставившись на лежащую в обмороке Синтию.

В обмороке? Или она мертва?

Не могла же она умереть от испуга? Такое случается.

Я встала на колени рядом с ней и приложила палец к сонной артерии, точно так, как не раз делал Доггер. И нащупала сильный равномерный пульс.

У меня вырвался вздох облечения, во всяком случае, я ее не убила.

Следующим моим действием было убедиться, что она лежит удобно и нормально дышит. По курсам скорой помощи, которые читали девочкам-скаутам, я помнила, что жертву шока следует держать в тепле.

Я сняла свое тяжелое пальто и прикрыла ее, с состраданием думая о том, до чего же она маленькая – ненамного больше меня.

Прислушиваясь к дыханию, вырывающемуся из ее рта – вдох и выдох, – я вспомнила, как Синтия застала меня, когда я забралась на алтарь, чтобы взять образец синей краски со средневекового витража с целью химического анализа. Синтия перекинула меня через колено и отшлепала прямо на месте, найдя неподобающее применение экземпляру «Псалмов современных и древних».

Со временем этот эпизод стал казаться почти комическим. Но я до сих пор так и не простила ей свое первое в жизни настоящее наказание – если не считать моих сестриц, конечно же.

Теперь, стоя рядом с ней на коленях, я хотела наслаждаться возмездием.

Но не могла. Просто не могла.

Должна ли я оставаться рядом с ней? Присматривать, пока не взойдет солнце?

Или мне побежать к доктору Дарби за помощью? Или разбудить викария?

Эти вопросы вертелись в моей голове, когда я услышала тихие шаги за спиной. Я вскочила и повернулась.

Передо мной стоял викарий, белый как мел.

– О боже, – сказал он, – о боже мой. Я так этого боялся.

Не «Что ты вынюхиваешь в церкви посреди ночи?» или «Что ты делаешь рядом с моей возлюбленной женой» и не «Что ты с ней сделала?».

Просто «О боже, я так этого боялся».

Боялся чего? – задумалась я.

И, если уж на то пошло, что Синтия делала в церкви посреди ночи? Вдруг это она…

Я не могла додумать до конца эту нелепую мысль.

– Думаю, она упала в обморок, – довольно глупо сказала я и с удивлением поймала себя на том, что заламываю руки.

– Это не в первый раз, – произнес викарий, покачивая головой, – нет, не первый.

Не зная, что делать, я просто стояла с глупым видом.

– Флавия, дорогая, – сказал он, опускаясь на колени рядом с телом Синтии. – Помоги мне отнести ее домой.

Странные, неестественные слова. Почему бы не дать ей прийти в сознание, перед тем как возвращаться в дом викария?

Это ведь не то же самое, как если бы она напилась в общественном месте и ее надо скорее увести с глаз долой, пока не увидели прихожане.

Или то же?

Нет, не может быть. Я не почувствовала ни малейшего запаха алкоголя, а ведь я горжусь своей способностью унюхивать кетоны.

– Конечно, – ответила я.

Викарий поднял жену с такой легкостью, будто она весила не больше куклы, и быстро понес ее по центральному проходу к дверям.

Я последовала за ним по мокрой кладбищенской траве к его домику, осматриваясь по сторонам, не следит ли за нами кто-нибудь из-за надгробий, но никого не было. Нарушители скрылись.

Около дома я обогнала викария и открыла перед ним дверь.

– В кабинет, – сказал викарий, когда я включила слабую лампочку в маленькой прихожей.

Кабинет, как обычно, представлял собой скопище книг. Я переставила несколько стопок ветхих томиков с дивана на пол: с того же дивана, заметила я, на котором лежала Мэг во времена дела Руперта Порсона.[38]

Викарий подоткнул мое пальто вокруг тела жены так осторожно, как будто укладывал спать ребенка.

Она чуть шевельнулась и застонала. Он нежно прикоснулся к ее лицу.

Глаза Синтии открылись, и она неловко повела взглядом в разные стороны.

– Все хорошо, дорогая, – произнес викарий. – Все в порядке.

Их взгляды встретились, и случилось чудо.

Она улыбнулась!

Синтия Ричардсон улыбнулась!

Я всегда считала эту женщину крысой, хотя, может быть, я несколько предубеждена против нее. Ее застывший оскал, выступающие зубы и постоянно нахмуренные брови придают ей вид злобного грызуна.

И, тем не менее, Синтия улыбалась!

И, чтобы быть до конца честной, я вынуждена признать, что ее улыбка была из тех, что обычно называют сияющими.

Ни одна Мадонна никогда не смотрела на своего младенца с такой нежностью; ни одна невеста никогда не улыбалась своему жениху с такой любовью, как Синтия Ричардсон викарию.

Я чуть не прослезилась.

– Мне сбегать за доктором Дарби? – спросила я. – Я мигом, одна нога тут, вторая там.

Правда заключалась в том, что мне хотелось оставить их наедине в такой момент. Я была лишней.

– Нет, – возразил викарий. – Ей просто нужен отдых. Посмотри, она уже спит.

И действительно. Сохраняя остатки этой чудесной улыбки в уголках рта, Синтия задремала.

Это подтвердило легкое похрапывание.

– Что произошло? – осторожно спросил викарий. – Должно быть… она, должно быть, испугалась.

– Это длинная история, – ответила я.

– Расскажи мне, – мягко попросил он. – У нас вся ночь впереди.

Одна из причин, почему я люблю нашего викария Денвина Ричардсона, это то, что он принимает меня такой, какая я есть. Он не задает идиотских вопросов.

Он не хочет знать, к примеру, чем я занималась в два или три часа утра в церкви, когда, покрытая могильной грязью, вошла в церковь через панель органа.

Он не хочет знать, почему я не дома, не лежу уютно в кроватке и не вижу младенческие сны.

В общем, он обращается со мной как с взрослым человеком.

Это дар.

Для нас обоих.

Вот почему я нарушила свое давнее правило и не только взяла на себя ответственность, но и добровольно поделилась информацией.

– Боюсь, это моя вина. Я ее испугала. Она приняла меня за кого-то другого.

Викарий печально поднял брови. Больше ему ничего не надо было делать.

– Она сказала «Ханна», – продолжила я. – И упала в обморок.

Повисло долгое молчание того сорта, когда, в замешательстве, ты отчаянно хочешь что-то сказать, но боишься или приходишь в еще большее замешательство и молчишь.

– Ханна, – медленно произнес он. – Ханна… была нашей дочерью.

Такое ощущение, что на меня свалилось что-то ужасно тяжелое: тяжелое, как целая вселенная, но только невидимое.

Я ничего не сказала.

– Она погибла, когда ей было четыре года, – сказал викарий. – Я убил ее.

 

 

Я с трудом набрала воздух, чтобы заговорить.

– Наверняка это не так, – выдавила я.

Прошла еще одна вечность, прежде чем викарий снова заговорил:

– Семь лет назад в рождественские каникулы я взял ее с собой на вокзал в Доддингсли, когда ездил за падубами для церкви, как обычно. Ханна любила Рождество… всегда хотела во всем участвовать. На платформе кто-то меня остановил… бывшая прихожанка… мы не виделись много лет… хотела поздравить меня с праздником, понимаешь ли… и я выпустил ручку Ханны… только на секунду, видишь ли, но… Поезд… поезд…

Внезапно по его щекам покатились слезы.

Я наблюдала, как моя рука потянулась к его руке.

– Я кричал ей вслед, пытался позвать ее…

– Мне так жаль, – сказала я, одновременно понимая, как бесполезны слова сочувствия, даже когда это все, что у нас есть. – Так жаль, – повторила я.

– Если бы она осталась жива, – в слезах добавил викарий, – она была бы твоей ровесницей. Синтия и твоя мать были близкими подругами, знаешь ли, Флавия. И они должны были стать матерями одновременно.

Еще один паззл из тех, что составляли Харриет, встал на место.

– Мне так жаль, – повторила я. – Я не знала.

– Откуда тебе знать? – сказал викарий. – Добрые люди Бишоп-Лейси сговорились молчать. О смерти Ханны не говорят. Они думают, что мы не знаем об этом, видишь ли, но мы знаем.

– Но вы не должны винить себя, – выпалила я, начиная злиться. – Это не ваша вина. Несчастный случай.

Викарий печально улыбнулся, давая мне понять, что мои слова ничего не меняют.

– Где она похоронена? – с неожиданной смелостью спросила я. Буду носить туда цветы и торжественно возлагать их на могилу маленькой девочки. Я положу конец этому душераздирающему молчанию.

– Здесь, – просто ответил викарий. – На кладбище. Рядом со склепом Коттлстоун. Тогда мы не могли позволить себе надгробье, видишь ли. Кошелек деревенского викария не позволяет… а потом… что ж, потом было уже слишком поздно. Тем не менее, Синтия часто ходит туда, но боюсь, я…

Я вздрогнула, осознав весь ужас его слов.

Их ребенок похоронен в том самом месте, где Синтия увидела, как я выбираюсь из земли. А потом в церкви…

Как я смогу компенсировать причиненный мной вред?

– Она приняла меня за Ханну, – сказала я, делая первый шаг. – Я забралась в орган в поисках ключа к разгадке. Должно быть, ей показалось, что я прошла сквозь стену.

Когда я говорила, Синтия тихо простонала и повернула голову из одной стороны в другую.

– Я рада, что вы оказались в церкви, – добавила я. – Я не вполне понимала, что делать.

– Я последовал за ней, – мягко сказал викарий. – Я часто так делаю, чтобы убедиться, что она не причинит себе вреда, видишь ли.

Синтия пошевелилась.

Он бережно снял мое грязное пальто с ее плеч, протянул его мне и укрыл жену шерстяным покрывалом, сложенным в ногах.

– Мне лучше уйти, – сказала я, взяв пальто.

Когда я надевала его, на ковер упали комочки глины.

Я была уже в дверях, когда викарий снова заговорил.

– Флавия… – произнес он.

Я обернулась.

– Да?

Его глаза, все еще влажные, встретились с моими.

– Будь осторожна, – сказал он.

Вот еще одна причина, почему я люблю Денвина Ричардсона.

Залитый лунным светом Букшоу казался местом из грез. Проезжая по каштановой аллее, я видела, что он наполовину освещен бледным серебристым светом, а вторая половина погружена во мрак, и по Трафальгарской лужайке к востоку крадутся длинные черные тени, как будто пытаясь спрятаться в отдалении среди деревьев.

Я поставила «Глэдис» у кирпичной стены кухонного огорода и бросила взгляд на верхние окна. Света не было, и белых лиц тоже.

Идеально, – подумала я. Мне нужно время, чтобы состряпать химический очиститель. Я что-нибудь смешаю в ведерке для угля – что-нибудь аммиачное и какой-нибудь окисляющий агент на основе хлора. А может, бензина: я с легкостью нацежу галлон из «фантома II» Харриет. Сверну грязное пальто в комок, замочу на полчаса и потом повешу в окне лаборатории просушиться на ветру. Оно станет таким же безупречным и свежим, как будто его почистили в химчистке «Армфилдс» в Белгравии.

Открыв дверь и войдя в кухню, я почувствовала дикий голод, словно не ела целую вечность и мой желудок прилип к позвоночнику. Отрежу-ка я себе ломоть хлеба в кладовой и отнесу наверх, чтобы пожарить тосты на бунзеновской горелке.

Я прошла уже полкухни, когда меня остановил официальный голос, прозвучавший, словно удар колокола.

– Флавия.

Это был отец.

Я не сразу его узнала. Он сидел за столом в халате и тапочках. Я никогда не видела его в другой одежде помимо его привычного наряда из рубашки, галстука, жилета, пиджака, брюк и отполированных до зеркального блеска туфель.

– Я была в церкви, – начала я, надеясь получить какое-то преимущество, хотя представить не могла, какое именно, и неловко добавила: – Говорила с викарием.

– Я в курсе, – сказал он.

В курсе? Викарий донес на меня?

– Звонил канцлер.

Я не могла поверить своим ушам! Отец запрещал использование «инструмента», как он именовал телефон, за исключением самых печальных обстоятельств. Он относился к телефону так, как приговоренный к виселице.

– Он посоветовал мне запретить тебе слоняться вокруг церкви на время раскопок. Думает, ты можешь навредить себе.

И откуда он знает, что я слоняюсь вокруг церкви? – хотелось мне поинтересоваться.

Ответ очевиден: это его подхалим Мармадьюк Парр сказал ему.

– Дело не только в этом, – продолжал отец. – Как ты очень хорошо знаешь, в склепе произошло убийство.

Я вознесла к небу небольшую молитву. По крайней мере, это не инспектор Хьюитт звонил с требованием, чтобы я держалась подальше.

– Он упомянул бедного мистера Колликута? Имею в виду, канцлер.

– Так получилось, что нет, – ответил отец. – Но, тем не менее, я хочу, чтобы ты…

– Миссис Ричардсон упала в обморок у алтаря, – я перебила его, пока он не договорил. – Она приняла меня за свою дочь Ханну.

Отец взглянул на меня, и в лунном свете его морщины показались особенно глубокими. Он не брился, и его щетина безжалостно поблескивала. Еще никогда он не выглядел таким старым.

– Викарий сам рассказал мне о ней, – добавила я.

Тикали кухонные часы. Отец издал длинный вздох.

– Я тебя не вижу, – сказал он спустя некоторое время. – Мои глаза уже не те, что прежде. Принеси свечу из чулана. Не включай электрический свет.

Я захватила оловянный подсвечник и коробку деревянных спичек, и через минуту мы уже сидели друг напротив друга за кухонным столом в мерцающем свете восковой свечи.

– Жизнь Денвина и Синтии не из легких, – сказал отец.

– Да, – ответила я. Постепенно я училась тому, что лучший разговор заключается в спокойствии и умении слушать, а если и отвечать, то только односложными словами.

– Он винит в этом себя, – сказали мы в унисон.

Невероятно! Отец и я произнесли одни и те же пять слов в одно и то же время – практически хором.

Я не осмелилась улыбнуться.

– Да, – сказали мы.

Просто мурашки по коже.

Единственный раз, когда отец говорил со мной – я имею в виду, по-настоящему говорил, – был тогда, когда его посадили в тюрьму Хинли, обвинив в убийстве Горация Бонепенни.[39] В тот день он говорил, а я слушала.

Теперь мы оба говорили одновременно.

– Это был самый настоящий несчастный случай, просто несчастный случай. Трагический. Все же в тех обстоятельствах ничего нельзя было поделать и оставалось только жить дальше. Так или иначе, тогда каждый понес утрату. Ужасное время. Да еще потерять маленькую девочку.

– Ты был там, когда это случилось? – спросила я, изумив сама себя. Откуда эта внезапная смелость?

Лицо отца омрачила внезапная тень. Кухонные часы продолжали тикать.

– Нет, – через какое-то время ответил он. – Не был.

Я хорошо знала, что в то время он был в лагере военнопленных вместе с Доггером. Это была запретная тема для обсуждения в Букшоу.

Как странно, подумала я: вот четверо великих страдальцев – отец, Доггер, викарий и Синтия Ричардсон, и каждый заперт в своем прошлом, не желая делиться ни каплей своего горя даже друг с другом.





Рекомендуемые страницы:


©2015-2018 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2017-08-27 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных

Обратная связь

ТОП 5 активных страниц!