М А Н И П У Л И Р О В А Н И Е С О Б О Й 12 глава




Те, с кем пациент имеет дело в повседневной жизни, в большинстве своем не помогают ему и не сочувствуют его работе. Может быть, правда, ему повезло иметь друзей или знакомых, которые сами успешно прошли терапию, что, конечно, увеличивает его веру в ценность и нужность этой работы. Если же он живет с родными, которые видят в его действиях намек на неудовлетворенность семейными отношениями, которые считают "слабостью" лечиться от чего-то "психического", или которые, по мере его продвижения, обнаруживают, что им становится все труднее доминировать над ним, эксплуатировать его, защищать его или осуществлять какое-то иное невротическое слияние с ним, – ему придется бороться со скрытым или явным давлением, требующим, чтобы он прекратил эту "глупость". Многие пациенты не выдерживают этого эмоционального шантажа своих "нормальных" близких.

По мере того, как эффективность психотерапии получает все большее признание, ситуация до некоторой степени улучшается. Тем не менее, понимание того, что такое психотерапия и в чем ее смыл, часто остается признанием на словах и с почтительного расстояния, пока дело не доходит до реального вмешательства в действительную жизнь, вроде изменения отношений с другом или с родными, или до "намерения" самому попробовать. В этом случае, в той мере, в какой человек является невротиком, он должен сопротивляться, – потому что терапия агрессивна по отношению к невротическому способу жизни! Сопротивление невротика психотерапии – будь он реальным пациентом или просто человеком, высказывающим свое мнение, – является его контрагрессией против психотерапии. Он ощущает угрозу с ее стороны. И в той мере, в какой он невротик, – так оно и есть! Что сможет быть более естественным – и в каком-то смысле, более здоровым, – чем его ответная война?

Все вышесказанное относится в большей степени к психотерапии, в которой пациент работает с реальным терапевтом. Как же обстоит дело с продолжением вашей работы, описываемой этими экспериментами? Вам даются инструкции, которые, если им полностью следовать, представляют возможность разыграть "в одном лице" то, что происходит в "формальной" терапии. Но трудность заключается в поддержании продвижения вперед!

Возможно, что уже в предыдущей работе по ориентированию вы обнаружили сильное сопротивление против продолжения этой работы. Вне сомнения, вы столкнетесь с еще более сильными возражениями против дальнейших экспериментов, потому что они предлагают сделать следующий шаг, предпринять решающее действие в вашей жизненной ситуации.

Вы уже заметили, что эта работа приводит вас к выявлению того, что человеческий организм функционирует не всегда в согласии с принятыми условностями. Эти традиционные установления, однако, настолько сильно привиты нам и настолько нагружены чувством моральной правильности, что их изменение – даже если мы в непосредственном опыте сталкиваемся с его необходимостью – кажется заслуживающим осуждения.

Наступят моменты в работе, когда вы начнете – если позволите себе – сердиться на нас; за предположение, например, что вы питаете чувства и фантазии, которые, с точки зрения ваших жизненных норм, заслуживают презрения. В такие моменты вам может захотеться отбросить эти эксперименты с отвращением; и если вы так и поступите, никто не отнимет у вас этой возможности. Однако мы уверены, что если временами возникающее предположение, что мы – "опасные сумасшедшие", не приведет вас к такому разрыву с нами, раньше или позже вы придете к более позитивным оценкам, потому что обретете новые ценности, не потеряв тех из старых, которые были действительно важны для вас.

Лучше всего, если в моменты гнева против нас, вы – коль скоро уж невозможно выразить его непосредственно, – сделаете это в письме. Если вы "слишком вежливы", чтобы послать такое письмо, – напишите его хотя бы для мусорной корзины. Сделайте что-нибудь, чтобы это не застревало у вас в горле!

Мы лично ответственны за все неудобства, которые вы испытываете, осуществляя эти эксперименты, – в том смысле, что рекомендуя их вам, мы совершаем агрессивный акт, направленный против вашего нынешнего "статус кво" и того удовлетворения, которое оно вам дает. Что мы действуем "с лучшими намерениями" и "ради вашего блага" – это вне обсуждения. Известная дорога усеяна благими намерениями, и ваша жизнь искорежена теми, кто в нее лез, утверждая, что делает это ради вашего же блага.

В следующих экспериментах речь пойдет о поведении, которое вкратце может быть описано так: различные возбуждения, окрашенные удовольствием, агрессией или болью, создают в организме энергию и побуждают его вступить в контакт со своей средой и приспособиться к ней. В чувствах и в контакте организм растет и расширяет свои границы. Каждый невротический механизм есть прерывание определенного рода возбуждения – препятствование дальнейшему развитию. Как объяснялось ранее, тревога – следствие такого прерывания. Вместо того, чтобы рисковать погрузиться в новый, неизвестный контакт, невротик замыкается в бесконтактном (несознаваемом) слиянии со своим "безопасным" привычным функционированием.

Три важные механизма такого рода, с которыми мы будем работать: ретрофлексия, интроекция и проекция. Можно считать, что они определяют три типа "невротических характеров", поскольку возникают в разных жизненных обстоятельствах и коренятся в разных физиологических функциях. Однако даже если один из этих механизмов в ком-то из нас преобладает, все мы используем каждый из них. Поскольку мы стремимся к целостному подходу, не стоит ипохондрически интересоваться своей принадлежностью к типичным "ретрофлекторам", "интроекторам" или "проекторам"; проработав все абстрактные возможности отношения к среде, ощущений тела, переживания эмоций, речи, различного рода сопротивления, вы, независимо от своего частного "диагноза", сможете развить в себе различные сферы целостного функционирования, что поможет обретению большей личной цельности.

Глава 6

РЕТРОФЛЕКСИЯ

Эксперимент 12
ИССЛЕДОВАНИЕ ЛОЖНОНАПРАВЛЕННОГО ПОВЕДЕНИЯ

Ретрофлексия буквально означает "разворот в противоположную сторону". Ретрофлексия поведения – это делание себе того, что первоначально человек делал, пытался или хотел делать другим людям или с другими людьми или объектами. Различные энергии перестают направляться наружу, где они должны были осуществлять манипулирование в ситуации, изменять среду, удовлетворяя какие-то потребности организма; вместо этого человек обращает деятельность, подставляет себя на место среды в качестве объекта действия или цели поведения. В той мере, в какой он это делает, его личность разделяется на "действующую" и "испытывающую воздействие".

Почему начавшееся в направлении вовне, к среде действие не продолжает развиваться в том же направлении? Потому что человек встретился с препятствием, которое в тот момент было для него непреодолимым. Среда – по больше части другие люди – оказалась враждебной его усилиям, направленным на удовлетворение потребности. Люди фрустрировали его намерения и наказывали его. В таком нервном состоянии ребенок – а как правило это происходит в детстве – не мог не проиграть. Чтобы избежать боли и опасности, связанных с новыми попытками, он сдался. Среда, будучи сильнее, побеждает и навязывает свои желания вопреки его желаниям.

Вместе с тем, как не раз было показано в последние годы, наказание не устраняет потребность в поведении, которое наказывается; ребенок научается лишь сдерживать соответствующие реакции. Импульс или желание остаются такими же сильными, как раньше, и, не будучи удовлетворенными, постоянно организуют двигательный аппарат, – позу, рисунок мышечного тонуса, начинающиеся движения, – в направлении открытого выражения. Но поскольку последнее грозит наказанием, организм начинает вести себя по отношению к импульсу так же, как вела себя среда, – то есть подавлять его. Таким образом энергия разделяется. Часть ее по-прежнему стремится к первоначальной и никогда не достигаемой цели; другая часть ретрофлексируется, чтобы держать эту стремящуюся наружу часть под контролем. Сдерживание достигается напряжением мышц, антагонистичных тем, которые вовлекаются в наказуемое действие. На этой стадии две части человека направлены диаметрально противоположно друг к другу и сходятся в "клинче". То, что первоначально было конфликтом организма и среды, превратилось во "внутренний конфликт" между одной частью личности и другой ее частью – между одним поведением и другим, противоположным.

Не делайте из этого поспешного вывода, что было бы хорошо без дальнейших хлопот "освободить запрещаемое". В некоторых ситуациях сдерживание необходимо, даже спасительно – например, сдерживание дыхания под водой. Вопрос в том, есть ли рациональные основания для того, чтобы сдерживать данное поведение в данных обстоятельствах. Если человек переходит улицу, вряд ли ему стоит доводить до явного поведения импульсы борьбы с приближающейся машиной за право пройти. В социальной ситуации тоже возможны случаи, когда борьба неуместна, – как и противоположные.

Если ретрофлексия находится под сознаваемых контролем, то есть когда человек в данной ситуации подавляет определенную реакцию, выражение которой повредило бы ему, – никто не будет оспаривать нормальность такого поведения. Ретрофлексия патологична, только если она осуществляется по привычке, хронически, без контроля. Тогда она перестает быть чем-то временным, неким способом дождаться более подходящей ситуации, а превращается в "мертвую точку", постоянно удерживаемую в человеке. Больше того, поскольку эта стабилизированная "линия фронта" не меняется, она перестает привлекать внимание. Мы как бы забываем о ее наличии. Это вытеснение – и невроз.

Если ваше социальное окружение действительно оставалось по-прежнему неумолимым и непреодолимым, то есть если бы выражать определенные импульсы для взрослого человека было бы так же опасно и наказуемо, как для ребенка, тогда вытеснение – "забытая" ретрофлексия – было бы эффективным и желательным. Но ситуация меняется! Мы не дети. Мы выросли, стали сильнее, обрели те "права", которых лишены дети. В этих кардинально изменившихся обстоятельствах стоит заново попробовать получить то, что нам нужно от среды.

Когда мы сдерживаем (supress) определенное поведение, мы сознаем как то, что сдерживается, так и сам факт сдерживания. При вытеснении (repression), мы же утеряли сознавание как вытесняемого, так и самого процесса вытеснения. Психоанализ акцентировал восстановление сознавание вытесняемого, то есть блокированного импульса. Мы же стремимся восстановить сознавание самого блокирования, дать человеку почувствовать, что он это делает, и как он делает это. Если человек обнаруживает свое ретрофлексивное действие и вновь обретает контроль над ним, блокированный импульс обнаружится автоматически. Поскольку ничто его не сдерживает, он просто выйдет наружу. Большое преимущество работы с ретрофлектирующей частью личности состоит в том, что она сравнительно легко достижима для сознавания; эту активную часть, осуществляющую подавление, можно непосредственно почувствовать, не полагаясь на догадки и толкования.

Теоретически лечение ретрофлексии просто: нужно вновь обратить направление ретрофлектирующего действия – изнутри наружу. При этом энергии организма, ранее разделенные, вновь соединятся и разрядятся в направлении среды. Блокированный импульс получит возможность по крайней мере выразиться, а может быть и получить удовлетворение. И, как в любом случае, когда подлинная потребность организма удовлетворена, возможен отдых, усвоение и рост.

Практически, однако, обратный поворот ретрофлексии не осуществляется непосредственно. Все части организма выступают на защиту ретрофлексии, как бы в предотвращении катастрофы. Человека охватывает замешательство, страх, чувство вины и потребность обвинить других. Попытка обратить ауто-агрессию, разорвать "клинч" двух частей личности, вызывает такую реакцию, как будто осуществляется нападение на тело, на его "природу", на саму его жизнь. Когда находившиеся в "клинче" части начинают освобождаться и разделяться, человек испытывает невыносимое возбуждение, ради уменьшения которого ему может понадобиться временно снова вернуть свой "клинч". Нужно постепенно привыкнуть к этим возрождаемым непривычным чувствам и научиться ими пользоваться. Сначала человек попадает в состояние тревоги и готов отступить в притуплённое несознавание.

Главная причина страха и вины при обращении ретрофлексии состоит в том, что большинство ретрофлектированных импульсов – это разного рода агрессии, от самых мягких, до самых жестоких, от убеждения до мучительства. Одно только сознавание таких импульсов уже пугает. Но агрессия, в широком смысле слова, совершенно необходима для счастья и творчества. Кроме того, обращение ретрофлексии не создает новой агрессии, она уже присутствует. Она есть, но направлена на себя, а не на окружающее. Мы не отрицаем того, что агрессия может быть патологической и "неправильно" употребляемой по отношению к объектам и другим людям, так же как она патологически неправильно применяется, если фиксировано направлена против себя. Но пока человек не начнет сознавать свои агрессивные импульсы и не научится применять их конструктивно, они, разумеется, будут применяться неправильно! Фактически именно их вытеснение – создание и поддержание жесткого "клинча" мускулатуры – делает агрессию столь опустошительной, "антисоциальной" и невыносимой. Если агрессивные импульсы получат возможность спонтанно развиваться в контексте всей личности, а не будут сдавливаться и удушаться в "клинче" ретрофлексии, человек сможет оценить их более полно и разумно.

Освобождая блокированные импульсы, человек боится также оказаться полностью фрустрированным, потому что ретрофлексия дает хотя бы частичное удовлетворение. Религиозный человек, например, не позволяя себе обратить гнев за свои невзгоды на Господа, бьет себя в грудь и рвет на себе волосы. Такая аутоагрессия, очевидно ретрофлективная, все же – агрессия, и она дает некоторое удовлетворение ретрофлектирующей части личности. Это грубая, примитивная, недифференцированная агрессия – ретрофлектированная детская вспышка – но часть личности, на которую нападают, всегда здесь, и на нее всегда можно напасть. Аутоагрессия всегда найдет свою жертву!

Если обратить такую ретрофлексию сразу, человек будет нападать на других столь же неэффективным и архаическим способом. Он вызовет такую же контрагрессию, которая первоначально подавила его и привела его к ретрофлексии. Понимание этого делает даже воображаемое обращение ретрофлексии столь пугающим. Но нужно иметь в виду, что трансформировать ситуацию можно постепенно, шаг за шагом. Человек может, для начала, обнаружить и принять, что он "делает это сам себе". Он может сознавать эмоции ретрофлектирующей части своей личности, в особенности, – мрачную радость от наложения наказания на самого себя. Это уже составляет значительное продвижение, потому что мстительность настолько социально осуждается, что человеку трудно признать и принять ее в себе, даже если он, оберегая других, направляет ее исключительно против себя. Только когда она принята, то есть признана как существующая динамическая компонента личности, – появляется возможность преобразования, дифференциации, изменения направления ее в здоровую сторону. По мере того, как улучшается ориентация человека в среде, становится яснее сознавание, чего он действительно хочет, и в меру осуществления попыток выражать себя и наблюдать, что при этом происходит, постепенно вырабатываются приемы выражения ранее блокированных импульсов. Они теряют свои примитивные, пугающие аспекты по мере дифференциации и обретения ими возможности встретиться с более взрослыми частями личности. Агрессия продолжает оставаться агрессией, но она может теперь найти себе полезные задачи и перестать быть слепо-деструктивной по отношению к себе и другим. Она будет расходоваться, насколько это уместно в текущих ситуациях, а не копиться до состояния готового к извержению вулкана.

До сих пор мы говорили только об обращении на себя поведения, которое человеку не удалось направить на других. Но ретрофлексии включают также и то, чего человек ждет от других, но не может получить; в итоге, желая, чтобы кто-то сделал для него это, он делает это для себя сам. Это может быть внимание, любовь, жалость, наказание – все, что угодно! Значительную часть того, что сначала делают для ребенка родители, он, вырастая, начинает делать для себя сам. Это, разумеется, нормально – если только человек не пытается удовлетворить сам себя в отношении по существу межличностных потребностей.

Такого рода ретрофлексии соединяют абсурд с патетикой. Например, рассказывают историю про одного студента колледжа, который, живя в общежитии, не умел установить контакт с однокашниками. Из окна своей комнаты он часто слышал, как других друзья зовут присоединиться к игре или прогулке. Однажды его заметили стоящим под окном собственной комнаты и выкрикивающим собственное имя.

Некоторые простые лингвистические формы – возвратные глаголы, местоимения, обороты – дают примеры ретрофлексии. Когда мы употребляем такие выражения, как "Я спрашиваю себя", или "Я говорю себе", – что имеется в виду? В предыдущих экспериментах мы часто предлагали вам задать себе тот или иной вопрос. Не кажется ли это логически несколько странным? Если вы не знаете чего-то, какой смысл спрашивать себя, а если знаете, какой смысл говорить это себе? Такого рода выражения, которые мы используем на каждом шагу, предполагают само собой разумеющимся, что человек как бы разделен на две части, что это как бы два человека, живущих в одном теле и способных разговаривать друг с другом. Как вам кажется, просто ли это странность языка, или она коренится в действительном разделении человека, в том, что, например, в вас есть части, функционально противостоящие друг другу?

Попробуйте действительно понять, что когда вы "спрашиваете себя" о чем-то, – это ретрофлексивный вопрос. Вы не знаете ответа, иначе бы вы не задавали вопрос. Кто в вашем окружении знает или должен был бы знать? Если вы можете определить, кто это, можете ли вы почувствовать, что хотели бы задать свой вопрос не себе, а ему? Что удерживает вас от этого? Застенчивость? Боязнь отказа? Нежелание обнаружить свое невежество?

Когда вы "советуетесь с собой" по какому-либо поводу, можете ли вы сознать свои мотивы? Они могут быть разными. Это может быть игрой, домогательством, утешением или выговором самому себе. Чем бы это ни было, кого вы подменяете собой?

Рассмотрите порицание себя. Вы найдете здесь не подлинное чувство вины, а лишь притворство ощущения себя виновным. Обратите упрек, найдя того "мистера X", которому он реально обращен. Кого вы хотите укорить? Кого вы хотите переделать? В ком вы хотите вызвать чувство вины, которое, как вы притворяетесь, вы имеете в себе?

На этой стадии важно не то, чтобы вы попытались искоренить ретрофлексию, поспешив к этому "мистеру X" и выложив ему, что вы имеете ему сказать. Вы еще в недостаточной степени исследовали и приняли себя, и недостаточно внимательно рассмотрели межличностную ситуацию. Оставьте на некоторое время частное содержание определенной проблемы и займитесь формой своего собственного ретрофлектирующего поведения. Постепенно вы начнете видеть ту роль, которую вы сами играете в межличностных отношениях. Вы начнете видеть себя так, как другие видят вас. Если вы постоянно требуете чего-то от себя, вы также, скрыто или явно, предъявляете требования другим, – и так они вас и видят. Если вы постоянно сердитесь на себя, вы будете сердиться даже на муху на стене. Если вы постоянно придираетесь к себе, вы можете быть уверены, что есть и другие, к кому вы придираетесь.

Человек, ретрофлектирующий агрессию, полагает: "Если я обращаю это на себя, это не касается никого другого, не так ли?" – Не касалось бы, если бы ретрофлексия была полной, и если бы он жил в герметической капсуле. Но ни то, ни другое невозможно. Человек живет с другими людьми, и многое в его поведении – того же рода, что и ретрофлектируемое – избегает ретрофлексии. Например, находятся особые виды агрессии, которые не были специально наказываемы и потому не были обращены на себя, и они находят себе выход наружу. Человек не сознает этого, потому что его "представление о себе" исключает "нанесение вреда другим". Поскольку он нападает на других случайным и не сознаваемым им самим образом, такие действия, в той же мере как и его ретрофлексированные агрессии, остаются грубыми, примитивными и сравнительно неэффективными. Аутоагрессия легче может быть сознана и принята человеком как подлинная агрессия, потому что человек чувствует себя менее виноватым, если он нападет на себя, чем если он вредит другим; но в ретрофлектирующем человеке агрессия по отношению к другим также существует, и она тоже должна быть в конце концов сознаваема и принята, чтобы иметь возможность стать рациональной и нормальной, а не оставаться иррациональной и невротической.

Когда ретрофлексия сознается, обращается и импульс обретает спонтанное развитие, значение того, что ретрофлектировано, всегда претерпевает изменение; например, упрек превращается в просто обращение (reproach – approach). В перспективе любой межличностный контакт лучше, чем ретрофлексия. Под межличностным контактом мы имеем в виду не то, что обычно называют "быть среди людей", "общаться с другими", "чаще выходить"; такие формы поведения, маскируясь под "социальный контакт", могут быть всего лишь бесконтактным слиянием. Подлинный контакт часто может состоять в том, что с точки зрения "условностей" рассматривается как разрушение или избегание контакта. Представьте себе, например, что кто-то приглашает вас на вечеринку, к которой у вас нет ни малейшего интереса. Вы предпочли бы провести время как-нибудь иначе. Но если вы так честно и скажете, люди могут подумать, что вы избегаете "социальных контактов". Это "нехорошо", потому что нас с детства и позже учат, что в стадности есть некая добродетель, даже если дело сводится к пустой болтовне и убиванию времени. Но вы говорите: "Да, чудесно", вместо: "Спасибо, я не пойду." Таким образом, мы избегаем разрушения слияния с преобладающими стереотипами, воспринимаемыми как "хорошие манеры". Но, будучи вежливыми по отношению к другим, мы при этом "невежливы" по отношению к себе, мы отнимаем у себя другие возможные деятельности, которые в действительности вызывают спонтанный интерес и важны для нас. Гордясь своей "позитивностью", то есть готовностью сказать "да" любому Тому и Дику, мы обращаем негативное "нет" на себя.

Рассмотрим еще раз природу процесса ретрофлексии. В произвольном сдерживании человек отождествляет себя как с тем поведением, которое сдерживается, так и с самим процессом сдерживания. В качестве простого примера можно рассмотреть сдерживание мочеиспускания. Допустим, человек ощущает потребность опорожнить свой мочевой пузырь в таком месте и в такое время, когда это совершенно неуместно. Он просто сжимает уретральный сфинктер, чтобы уравновесить давление жидкости. Это временная ретрофлексия. Человек не собирается делать ее постоянной и не отделяет от себя, от своей личности ни одну из сторон конфликта. Как только появляется возможность, он обращает ретрофлексию; это состоит всего лишь в расслаблении сфинктера, чтобы мочевой пузырь мог опорожнить содержимое. Потребность удовлетворена, и оба напряжения освобождены. Люди, разумеется, различаются в отношении способности выдерживать такое напряжение в течение того или иного времени. Если они полагают функции выделения "неприличными", они будут стесняться при необходимости выйти из комнаты или отделиться от компании.

В отличие от этого простого сдерживания, где обе составляющих конфликта сознаваемы и принимаются человеком как принадлежащие ему самому – "Я хотел бы освободиться от этого, но я предпочитаю подождать" – в других ситуациях человек отождествляется лишь с одной стороной конфликта и только ее принимает как свою. В насильственном сосредоточении, как мы видели ранее, человек отождествляет себя только с "произвольным" заданием, то есть с "дающим задание", с тем, кто настаивает, чтобы определенная работа была выполнена. Он отделяет от себя и не признает за собственные другие интересы, которые он называет "отвлеченными", то есть разотождествляется с ними. В терминах структуры конфликта это подобно простому сдерживания, описанному выше; но различие состоит в отношении к одной из сторон конфликта. Хотя различные потребности противостоят друг другу и направлены противоположно, "я" не разделено в этой ситуации, потому что оно отказывается включить в себя потребности из фона, которые противостоят заданию отождествить себя. Таким образом не многое достигается; часто фон значительно прояснился бы, если бы "я" могло отождествиться с наиболее настоятельным из этих "отвлечений", дать ему приоритет, покончить с ним и затем вернуться к заданию. Как бы то ни было, нам важно показать здесь, что в том типе ретрофлексии, который составляет борьбу с "отвлечениями" при насильственном сосредоточении, "я" находит себя только в старании выполнить задание.

Иногда в ретрофлексиях "я" играет обе роли, отождествляясь как с активной, ретрофлектирующей частью личности, так и с пассивной частью, объектом ретрофлексии. Это в особенности справедливо в случаях жалости к себе или наказывания себя. Прежде, чем рассматривать это теоретически, обратитесь к подобным случаям в вашей жизни и попробуйте ответить на следующие вопросы:

Кого вы хотите пожалеть? От кого вы хотели бы получить сочувствие? Кого вы хотите наказать? Кем вы хотели бы быть наказанным?

Слова "жалость", "симпатия" и "сострадание" обычно используются как синонимы, и все полагаются означающими "добродетели". Однако различия в оттенках их значения, может быть несущественные с лингвистической точки зрения, весьма существенны с психологической. В словаре они различаются следующим образом: "Жалость – ощущение чужого страдания или беды, при этом объект жалости часто полагается не только страдающим, но и слабым и нижестоящим. Симпатия – дружеское чувство по отношению к другим, особенно в горе или несчастье; слово подразумевает определенную степень равенства в ситуации, обстоятельствах и пр. Сострадание – глубокое сочувствие другому, особенно в серьезном или неизбежном страдании или несчастье" (курсив наш). Все эти слова, выражающие отношение к страданиям других, различаются мерой действительного участия, близости или отождествления со страданием. Жалость – участие наиболее отдаленное, и мы утверждаем, что по большей части то, что называется жалостью, на деле есть замаскированное злорадство. Теннисон говорит о "презрительной жалости", и многие из нас слышали выкрики вроде: "Я не хочу вашей проклятой жалости!". Такая жалость – снисхождение. Мы обращаем ее к тем, кто находится в столь низком положении, что перестает быть нашим серьезным соперником. Они "вне игры". Жалея их, мы подчеркиваем различие их и нашего жребия. Такого рода отношение мотивирует подчас благотворительность.

Когда человек действительно затронут страданиями других, а не прячет равнодушие и злорадство, он стремится помочь практически и готов принять на себя ответственность за изменение ситуации. В таких случаях мы скорее будем говорить о симпатии или сострадании, активном вмешательстве в ситуацию страдающего. Человек вовлечен в происходящее и слишком занят им, чтобы позволить себе роскошь сентиментальных слез. Слезливая жалость – по большей части мазохистское наслаждение страданием.

Когда она ретрофлектируется, мы имеем ситуацию жалости к себе. Часть "себя" становится объектом, отношение жалости остается презрительными, отчужденным снисхождением. Чтобы разделение "я" жалеющего и жалеемого могло быть преодолено, злорадство должно трансформироваться в активное стремление помочь, будь объектом этой помощи кто-то иной или отвергнутая часть себя. Эта новая ориентация ведет к задаче манипулирования в среде ради достижения необходимых изменений.

Желательность самоконтроля в нашем обществе не подвергается сомнению; с другой стороны, редко можно встретить рациональное понимание того, что это такое. Вся программа этих экспериментов направлена на развитие владения собой, самоконтроля, но на более широкой и всесторонней – фактически, на совершенно иной основе, нежели обычные наивные устремления. Когда человек спрашивает: "Как мне заставить себя делать то, что я должен делать", этот вопрос можно перевести так: "Как мне заставить себя делать то, что значительная, обладающая силой часть меня не хочет делать?" Иными словами, как одна часть личности может установить жесткую диктатуру над другой частью? Желание сделать это и более или менее успешные попытки в этом направлении характерны для невроза навязчивости.

Человек, относящийся к себе подобным образом – деспотичный громила. Если он может и смеет вести так себя с другими, он может временами оказываться эффективным организатором. Но когда ему необходимо самому следовать чужим (или собственным) указаниям, он начинает сопротивляться – пассивно или активно. Поэтому обычно принуждение мало чего достигает. Такой человек поводит свое время готовясь, решая, выясняя, но мало продвигается в выполнении того, что он так подробно разрабатывает. То, что происходит в его поведении относительно самого себя, напоминает контору, в которой босс – самодур; его предполагаемые "рабы" при помощи задержек, ошибок, и миллиардом других способов саботажа разрушают его попытки принуждения. При самопринуждении "я" отождествляется с ригидными целями и пытается осуществлять их напролом. Другие части личности, мнение и интерес которых не учитываются, мстят усталостью, отговорками, обещаниями, не имеющими отношения к делу трудностями. "Правящий" и "управляемые" находятся в постоянном клинче.





©2015-2018 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных

Обратная связь

ТОП 5 активных страниц!