Джон Стейнбек Путешествие с Чарли в поисках Америки 9 глава




необходимо. Сыр царил здесь повсюду - сыроваренные заводы, кооперативы по

сбыту сыра, магазины и ларьки, торгующие сыром, может быть, даже и сырное

мороженое было. Тут во что угодно поверишь, начитавшись реклам,

расхваливающих конфеты "Швейцарский сыр". К сожалению, я не удосужился

остановиться и купить на пробу несколько таких конфеток. Никто мне теперь не

верит, что они существуют на самом деле, что это не моя выдумка.

В одном месте я увидел у шоссе большое предприятие - крупнейшую в мире

торговлю морскими раковинами. И это в штате Висконсин, который не видал моря

с докембрийского периода! Впрочем, Висконсин преподносит вам сюрпризы на

каждом шагу. Мне расхваливали висконсинские долины, но разве я рассчитывал

увидеть загадочную страну, изваянную в ледниковый период, - страну, где

таинственно мерцают воды и скульптурные грани скал и где только два цвета

-зеленый и черный. Если проснуться в этих местах, то, пожалуй, покажется,

будто тебе приснилась другая планета, ибо все вокруг какое-то не наше, не

земное или же будто чей-то резец оставил здесь память о тех временах, когда

мир был гораздо моложе и совсем не такой, как сейчас. А по берегам здешних

призрачных рек и озер лепилась дребедень наших дней - мотели, сосисочные,

лавчонки, торгующие всякой дешевкой, рыночной мишурой, безвкусицей - всем

тем, что так любят летние туристы. Сейчас, глядя на зиму, эти

новообразования были закрыты, заколочены, но, даже открытые, они вряд ли'

способны нарушить прелесть висконсинских долин.

В тот вечер я сделал остановку на вершине холма, где была заправочная

станция для грузовых машин особого назначения. Там отдыхали и соскребали с

себя следы своего груза огромные платформы, на которых перевозят скот. Горы

навоза, а над ними грибовидные тучи мух виднелись тут повсюду. Чарли

расхаживал между ними, улыбаясь и самозабвенно потягивая носом, точно

американская дама во французском парфюмерном салоне. Я не берусь осуждать

его вкусы. Одному нравится одно, другому - другое. Ароматы здесь были

крепкие и весьма земные, но не тошнотворные.

Когда совсем завечерело, я прошел вместе с Чарли среди этих упоительных

для него гор до гребня холма и глянул вниз в небольшую долину. Зрелище,

открывшееся моему взору, ошеломило меня. Я решил, что, наверно,

переусердствовал за рулем и усталость сказалась на моем зрении или же у меня

совсем ум за разум зашел, ибо земля внизу, в темноте, двигалась,

пульсировала и дышала. Там была не вода, а будто какая-то темная жидкость,

по которой пробегала рябь. Я быстрыми шагами сошел с холма, чтобы поскорее

рассеять это наваждение. Дно долины, точно ковром, было покрыто индюшками -

миллионами индюшек, так тесно сгрудившихся, что из-за них не было видно

земли. Я облегченно вздохнул. Ну конечно, это же резервуар, наполненный в

предвидения Дня благодарения <Официальный праздник в память первых

колонистов Массачусетса, отмечаемый в США в последний четверг ноября.>.

Устраивать такую толчею к вечеру вполне в духе индюшек. Помню, в

детстве у нас на ранчо индюшки обседали по вечерам кипарисы и устраивались

там на ночлег, чтобы не попадаться диким кошкам и койотам, и, по моим

наблюдениям, только это одно и свидетельствует о наличии у индюшек хоть

какого-то интеллекта. Общение с ними не располагает в их пользу, потому что

они существа пустоголовые и истеричные. Легко уязвимы, даже когда сбиваются

в кучу, ибо паникуют от любого слуха. Подвержены всем болезням птичьего

племени и изобрели еще кое-какие собственные. Относятся к

маниакально-депрессивному типу то кулдычат, потрясая багровыми сережками,

распускают хвост, чертят крыльями землю в азарте любовного молодечества, а

то вдруг празднуют труса и шалеют от ужаса. Трудно поверить, что у этой

птицы может быть что-то общее с ее дикими, смышлеными и сторожкими родичами.

Здесь, в долине, индюшки клубились тысячами, застилая землю в ожидании того

дня, когда им суждено лечь кверху лапками на блюдо в каждом американском

доме.

С моей стороны, конечно, нехорошо, что я никогда не бывал в наших

прекрасных городах-двойняшках Сент-Поле и Миннеаполисе, но, к стыду моему,

мне и до сих пор не удалось их повидать, хотя я был в них обоих. На

приступах к Сент-Полу меня поглотил могучий прибой транспорта - волны

пикапов, буруны ревущих грузовиков. Не знаю почему, но стоит только мне

подробно разработать свой маршрут, и от него камня на камне не остается, а

если я, сам того не ведая, качу бог знает куда, то в конце концов все

обходится как нельзя лучше. Рано утром я занялся изучением карты и

старательно прочертил по ней намеченный маршрут. Эта карта со следами моего

дерзновенного замысла хранится у меня до сих пор: в Сент-Пол по шоссе 10,

потом, не торопясь, через Миссисипи. Из-за того, что лука Миссисипи изогнута

здесь в форме латинской буквы "S", мне предстояло пересечь ее в трех местах.

После столь приятной увеселительной прогулки я собирался свернуть в Золотую

долину, привлеченный ее названием. Казалось бы, чего проще? И, наверно, это

выполнимо, но только не для меня.

Началось с того, что Росинанта захлестнула волна транспорта,

захлестнула и понесла, как поблескивающий обломок в фарватере бензовоза

длиной с полквартала. Позади меня шел страшенный механизированный

цементовоз, вращающий на ходу своей огромной гаубицей. Справа то, что, по

моему разумению, было не чем иным, как атомной пушкой. Верный себе, я

ударился в панику и сбился с пути. Точно обессиленный пловец, я кое-как

выбрался вправо на тихую улочку, где был немедленно остановлен полицейским,

который уведомил меня, что для грузовиков и прочей подобной же мрази здесь

проезда нет, и швырнул Росинанта обратно в ненасытный поток.

Я ехал час, другой, третий, не в силах отвести глаза от теснящих меня

мамонтов. Наверно, переезжал Миссисипи, но разве ее можно было увидеть? Так

я и проглядел и Миссисипи, и Сент-Пол, и Миннеаполис. Единственное, что я

видел, это реку грузовых машин; единственное, что я слышал, - рев моторов.

Воздух, насыщенный выхлопными газами, жег мне легкие. На Чарли напала

перхота, а я даже не мог протянуть руку и похлопать его по спине. Когда

Росинант остановился на красный свет, выяснилось, что мы едем по

Эвакуационной трассе. Я не сразу сообразил, что это значит. Голова у меня

шла кругом. Я полностью потерял ориентацию. Но указатели "Эвакуационная

трасса" продолжали сменять один другой. Ну конечно! Это же дорога, по

которой будут спасаться от бомбы, которую еще никто не сбросил. Здесь, в

самой середине Среднего Запада, дорога для беженцев - путь, начертанный

страхом. Я мысленно представил себе, как все это будете потому что мне

приходилось видеть людей, спасающихся бегством: дороги, забитые намертво, и

паника на краю нами же самими созданной бездны. Я вдруг вспомнил долину, где

толклись индюшки, и подумал; хватило же у меня наглости обозвать ту птицу

глупой. У нее даже есть преимущество перед нами. Она по крайней мере

вкусная.

Мне понадобилось без малого четыре часа, чтобы проехать

города-близнецы. По слухам, некоторые районы в них очень красивы. Золотую

долину я так и не нашел. От Чарли проку было мало. Он не имел ничего общего

с расой, которая способна создать нечто такое, от чего ей самой надо

спасаться бегством. Ему не требуется улетать на луну от земного окаянства.

Вынужденный сталкиваться с нашей дуростью, Чарли так ее и оценивает: дурость

есть дурость.

За эти сумасшедшие часы я, вероятно, в какой-то момент еще раз переехал

через реку, потому что теперь Росинант опять мчался по федеральному шоссе

10, которое вело по левобережью Миссисипи на север. Когда мы снова выехали

на вольный воздух, я, совершенно измученный, остановил Росинанта у

придорожного ресторана. Ресторан оказался немецкий, и в нем было все, что и

должно быть в таком заведении: сосиски, колбасы, кислая капуста и ряд

глянцевитых пивных кружек, висевших над стойкой без употребления. В этот час

я был там единственным посетителем. Встретила меня официантка - отнюдь не

Брунгильда, а нечто худощавое и темное лицом - не разберешь, то ли юное,

чем-то опечаленное существо, то ли разбитная старушка. Я заказал Bratwurst

<Жареная колбаса (нем.).> с кислой капустой и своими глазами видел, как

повар сорвал целлофановый чехольчик с сардельки и бросил ее в кипяток. Пиво

подали консервированное. Bratwurst была отвратительна, а капуста -

издевательски водянистое месиво.

- Не знаю, может, вы посоветуете, как мне быть? спросил я древне-юную

официантку.

- А в чем дело?

- Да я, кажется, заплутался.

- То есть как это заплутался?

Повар просунулся в кухонное окошко и налег голыми локтями на

раздаточный стол.

- Мне надо в Соук-Сентр, а я никак туда не доберусь.

- А едете вы откуда?

- Из Миннеаполиса.

- Так как же это вас занесло на левый берег?

- Наверно, я и в Миннеаполисе плутал.

Официантка посмотрела на повара.

- Он заплутался в Миннеаполисе, - сказала она.

- В Миннеаполисе нельзя заплутаться, - сказал повар. - Уж поверьте мне,

я оттуда родом.

Официантка сказала:

- Я хоть сама из Сент-Клауда, но в Миннеаполисе не заплутаюсь.

- Значит, у меня особые таланты в этой области. Но все-таки до

Соук-Сентра мне добраться надо.

Повар сказал:

- Если он будет ехать по шоссе, то не заплутается. Вы же на Пятьдесят

втором. Переедете через реку у Сент-Клауда и так и держитесь Пятьдесят

второго.

- Разве Соук-Сентр тоже на Пятьдесят втором?

- А где же еще? Вы, наверно, нездешний, если плутали в Миннеаполисе.

Мне завяжи глаза, я там не заплутаюсь.

Я сказал несколько раздраженно;

- А в Олбани, а в Сан-Франциско?

- Я там сроду не был, но ручаюсь, что все равно плутать не буду.

- Я была в Дулуте, - сказала официантка. - А на Рождество поеду в

Су-Фоле. У меня тетка там живет.

- Разве в Соук-Сентре у тебя никого нет? - спросил повар.

- Как нет-есть, да ведь это недалеко отсюда. А хочется подальше, вот

как он говорит-Сан-Франциско. Брат у меня служит во флоте. Они сейчас в

Сан-Диего. А у вас есть кто-нибудь в Соук-Сентре?

- Нет, просто хочу посмотреть город. Это родина Синклера Льюиса.

- А-а, да! Там есть такая вывеска. Туда многие ездят вот так же,

посмотреть. А городу от этого прибыль.

- Он первый мне рассказал про эти места.

- Кто?

- Синклер Льюис.

- А-а, да! Вы с ним знакомы?

- Нет, только читал.

Еще секунда, и она бы спросила: "Что?" Но я пресек ее:

- Значит, переезд у Сент-Клауда и дальше по Пятьдесят второму?

Повар сказал:

- По-моему, этот, как его... там больше не живет.

- Да, я знаю. Он умер.

- В самом деле?

 

Да, действительно, в Соук-Сентре была доска с надписью: "Здесь родился

Синклер Льюис".

Я почему-то не стал задерживаться в этом городе и сразу свернул на

шоссе 71, к Уодене. Скоро совсем стемнело, а я все еще ехал и ехал,

стараясь поскорее добраться до горда Детройт-Лейкса. Передо мной неотступно

стояло лицо - худое, сморщенное, как яблоко, слишком долго пролежавшее в

бочке, и на этом лице была печать одиночества, мучительной тоски

одиночества.

Я был с ним не так уж близок, а в те дни, когда он шумел и слыл

"красным", и вовсе его не знал. В последние годы жизни он несколько раз

звонил мне, приезжая в Нью-Йорк, и мы с ним завтракали в "Алгонкине". Я

называл его мистер Льюис и мысленно до сих пор так называю. Пить он уже не

мог и от еды тоже не получал удовольствия, но глаза его то и дело

поблескивали сталью.

Я прочел "Главную улицу" еще в школе и до сих пор помню, с какой

яростью накинулись на эту книгу в его родных местах.

Навещал ли он их впоследствии?

Да, изредка, проездом. Хорош только тот писатель, которого нет в живых.

Тогда он никого больше не всполошит, никого больше не разобидит. В последнюю

нашу встречу мне показалось, будто он совсем ссохся. Он говорил тогда:

"Что-то холодно. Все время знобит. Я уезжаю в Италию".

И уехал, и умер там, и не знаю, правда это или нет, но говорят, что

умирал он в полном одиночестве. А теперь он пригодился своему родному

городу. Привлекает туда туристов. Теперь он хороший писатель.

Если бы в Росинанте хватило места, я погрузил бы в него все сорок

восемь "Путеводителей по штатам Северной Америки" издания WPA. У меня их полный комплект, а ведь некоторые тома

- библиографическая редкость. Если не ошибаюсь. Северная Дакота напечатала

только восемьсот экземпляров, а Южная - около пятисот. Эти сорок восемь

томов представляют собой наиболее полный обзор Северо-Американских

Соединенных Штатов, выпущенный под одной маркой, и с ним пока что нельзя

сравнить никакое другое справочное издание. Его составителями в годы кризиса

были лучшие писатели Америки, которые находились в кризисном положении даже

более тяжком, чем какая-либо другая общественная прослойка - если только это

возможно, - но в то же время сохраняли неугасимую в человеке инстинктивную

потребность утолять голод. При поддержке WPA рабочие опирались в те годы на

свои лопаты, писатели - на свои перья. Но эти путеводители вызывали ярость

тех, кто стоял в оппозиции к мистеру Рузвельту. В результате некоторые штаты

выпустили всего по нескольку экземпляров, а потом матрицы уничтожили, о чем

можно только пожалеть, так как эти справочники - кладезь

систематизированных, документально обоснованных, изложенных хорошим языком

сведений по геологии, истории и экономике нашей страны. Возьмем, например,

меня: будь при мне эти путеводители, я бы нашел в них город Детройт-Лейке,

штат Миннесота, и узнал бы, почему ему дали такое название и кто и когда его

так окрестил. Поздно вечером я остановился на ночь неподалеку от

Детройт-Лейкса, то же самое сделал и Чарли, ко я знею об этом городе не

больше того, что известно ему.

На следующий день одно мое желание, которое я лелеял давным-давно,

расцвело пышным цветом и принесло плоды.

Иной раз диву даешься -почему это место или город, где мы никогда не

были, может возыметь такую власть над вашим воображением, что одно только

название его звоном отдается у вас в ушах. Есть такой город и у меня. Это

Фарго в Северной Дакоте. Может быть, впервые он привлек к себе мое внимание

в связи с оружием системы "Уэлс-Фарго", но я интересуюсь им не только

потому. Возьмите карту Соединенных Штатов, согните ее пополам, соединив

правый край листа с левым, проведите ногтем по сгибу и в самой серединке

этой карты вы найдете город Фарго. Если карта дана на разворот, Фарго иногда

застревает в глубине брошюровочной складки. Может быть, это не совсем

научный метод определения центра нашей страны между ее восточной и западной

границами, но ничего, сойдет и так. И еще Фарго в моем представлении -

родной брат мифических краев нашей планеты: он сродни тем баснословным

далям, о которых повествуют Геродот, Марко Поло и Мандевиль <Вымышленный

анонимным французским автором XIV века персонаж популярной книги

"Путешествие сэра Джона Мандевиля", совершивший двадцатилетнее

фантастическое путешествие по Центральной Азии, Китаю, Индии и Ближнему

Востоку.>. Я с детства помню: если ударил холод, то самым холодным местом в

Америке оказывался Фарго. Если на повестке дня стояла жара, газеты

утверждали, что более сильного зноя, чем в Фарго, нет на всем континенте; а

не зноя, так сильных дождей, или засухи, или снежных заносов. Во всяком

случае, такое у меня cosдалось впечатление об этом городе. Но не менее

десятка городов, а может быть, и несколько десятков наверняка ополчатся на

меня и, вооружившись фактами и цифрами, будут доказывать, что погода у них в

любое время года несравненно хуже, чем в Фарго. Заблаговременно прихожу к

ним с повинной. Чтобы умерить их негодование, должен признаться в следующем:

когда мой Росинант въехал в Мурхед, штат Миннесота, прогромыхал по мосту

через Ред-Ривер и добрался до Фарго на противоположном берегу, был золотой

осенний денек, улицы Фарго были так же забиты машинами и людьми, так же

залеплены неоновой рекламой и так же деловито бурлили, как и в любом другом

растущем городке с населением в сорок шесть тысяч человек. Тамошний пейзаж

ничем не отличался от левобережья Миннесоты. Как и повсюду, я проехал этот

городок, мало что замечая вокруг, кроме грузовика, идущего впереди, и

"крайслера" в зеркале заднего вида. Тяжело, когда созданный тобой миф

рушится у тебя на глазах. Неужели такая же судьба постигла бы и Самарканд, и

Катай, и Чипангу <Катай, Чипангу - средневековые названия Китая и Японии.>

при ближайшем знакомстве с ними? Как только окраина Фарго - опоясывающий его

круг покореженного металла и битого стекла - осталась позади и мы проехали

Мэплтон, я нашел хорошее местечко для отдыха на берегу Мэпл-Ривер, недалеко

от Алисы. Какое прелестное название для городка - Алиса! В 1950 году в нем

насчитывалось 162 жителя, а по данным последней переписи - 124. На этом

разговор о бурном росте населения в городе Алисе можно закончить. Вдоль

берега Мэпл-Ривер низко нависали над водой деревья - кажется, сикоморы, и

там я принялся зализывать раны, нанесенные мне в области мифотворчества. И,

к радости своей, обнаружил, что встреча с Фарго нисколько не поколебала

моего представления о нем. Он остался для меня таким же, каким был прежде, -

погребенным в снегах, спаленным жарой, засыпанным пылью. Счастлив доложить,

что в поединке между действительностью и фантазией сила не всегда на стороне

действительности.

Хотя было только около десяти часов утра, я приготовил себе роскошный

обед, но из чего он состоял, сейчас уже не помню. А Чарли, еще сохранявший

остатки красоты, которую навели на него в Чикаго, залез в реку и опять

превратился в замарашку.

После уюта и человеческого тепла в Чикаго к одиночеству пришлось

привыкать заново. На это требуется время. Но на берегу Мэпл-Ривер,

неподалеку от Алисы, этот дар снова осенил меня. Чарли отпустил мне мои

грехи, проявив при этом такое высокомерие, что тошно было смотреть, а теперь

у него тоже нашлись кое-какие дела. Место для стоянки было выбрано удачно -

у причальных мостков. Я вынес из Росинанта мусорное ведро (оно же стиральная

машина) и выполоскал в реке белье, два дня проболтавшееся в мыльной воде. А

когда поднялся легкий ветерок, разостлал простыни на низких кустах для

просушки. Что это были за кусты - не знаю, но листья их сильно пахли

сандалом, а, по-моему, нет на свете ничего лучше надушенных простынь. Я взял

лист желтой бумаги и занес туда свои мысли о сущности и природе одиночества.

По естественному ходу событий таким заметкам следовало бы затеряться, как

они у меня всегда теряются, но эти обнаружились долгое время спустя. В них

была завернута бутылка томатного соуса - завернута и обмотана для верности

резинкой. Запись первая: "Взаимосвязь между Временем и Одиночеством". Это

течение мысли я помню. Если рядом с тобой человек, ты закреплен за

определенным временем, и это время - настоящее, но когда к одиночеству

притерпишься, то прошлое, настоящее и будущее текут рядом. Воспоминания, то,

что происходит сейчас, предвидение будущих событий - все это охватывает тебя

сразу.

Вторая запись так и останется нерасшифрованной под засохшим ручейком

томатного соуса, но в третьей заложена сила электрического тока. Там

написано: "Возврат к доминанте "Удовольствие - Боль", но это наблюдение

относится к другим временам.

Много лет назад мне пришлось испытать, что значит жить в одиночестве.

Два года, по восемь месяцев в году, я проводил один в горах Сьерра-Невада на

озере Тахо. Я сторожил там одну летнюю Дачу, когда к ней нельзя было

пробраться из-за снежных заносов. Вот в ту пору у меня и накопились эти

наблюдения. Я обнаружил, что круг моих реакций начинает постепенно сужаться.

Я люблю насвистывать. Свист прекратился. Прекратились разговоры с собаками.

Я чувствовал, как притупляется у меня острота восприятия, все стало

ограничивать доминанта "Удовольствие - Боль". И тогда в голову мне пришла

мысль, что тончайшие оттенки чувств, быстрота реакций - это результат

человеческого общения, а без общения они имеют тенденцию к постепенному

угасанию. Когда человеку нечего сказать, у него и слов нет. А если это

повернуть? Когда у человека нет никого, кому он мог бы что-то сказать, то

слова ему не надобны. Время от времени в печати появляются сообщения о

детях, взращенных животными - волками и другим зверьем. В таких случаях

ребенок, как пишут, ходит на четвереньках, издает звуки, которые он перенял

от своих приемных родителей, и, может быть, даже думает по-волчьи.

Самобытность вырабатывается в нас только путем подражания. Возьмем,

Например, Чарли. Всю свою жизнь, и во Франции и в Америке, он общался с

существами образованными, начитанными, обходительными и разумно

действующими. И в Чарли так же мало собачьего, как и кошачьего. Восприятие у

него обостренное, тонкое, и он умеет читать в мыслях. Не берусь утверждать,

будто Чарли читает мысли других собак, но за свои ручаюсь. Не успеет у меня

возникнуть какой-нибудь план, как Чарли уже в курсе дела и, кроме того, ему

сразу становится известна степень его причастности к моему плану. Тут и

сомнений быть не может. Я слишком хорошо знаю этот взгляд, осуждающий и

полный отчаяния, когда у меня только промелькнет мысль, что ему лучше

остаться дома. Вот и все о трех рукописных строчках на запачканном листке, в

который была завернута бутылка томатного соуса.

Чарли отправился вниз по речке, нашел пакеты с мусором и начал весьма

дотошно обследовать их. Перевернул носом пустую консервную банку из-под

фасоли, понюхал, но остался недоволен ею. Потом взял один пакет в зубы,

осторожно тряхнул его, и оттуда посыпались новые сокровища - среди них

скомканный лист плотной белой бумаги.

Я развернул этот комок и разгладил тянувшиеся по нему сердитые

морщинки. Это была судебная повестка на имя Джека такого-то, уведомлявшая

его, что, если он не уплатит просроченных алиментов, ему предъявят обвинение

в неуважении к суду и привлекут за это к ответственности. Суд заседал в

одном из восточных штатов, а здесь была Северная Дакота. Бедняга алиментщик,

обретающийся в нетях. Зря только он оставляет после себя такие улики, ведь

его, должно быть, разыскивают. Я щелкнул зажигалкой и спалил это

вещественное доказательство, отдавая себе полный отчет в том, что становлюсь

соучастником по делу о неуважении к суду. Боже правый! Каких только следов

мы не оставляем после себя! Допустим, нашел бы кто-нибудь ту бутылку с

томатным соусом и попытался бы составить представление обо мне по моим

записям! Я помог Чарли разобраться в мусоре, но ничего письменного там

больше не оказалось, одни только банки из-под консервированных продуктов.

Кулинарными талантами этот человек, видимо, не отличался, сидел на одних

консервах. Но, может, его бывшая жена тоже была из таких?

Время только-только перевалило за полдень, а я уже успел отдохнуть, мне

было очень хорошо здесь, и о том, чтобы трогаться дальше, не хотелось и

думать.

- Ну как, Чарли, заночуем?

Он внимательно посмотрел на меня и помахал хвостиком, точно профессор

карандашом, - раз налево, раз направо и стоп посередке. Я сел на берегу,

снял сапоги, носки и опустил ноги в воду, такую холодную, что она жгла, как

огнем, покуда холод не проник глубже и ступни у меня не онемели. Моя мать

считала, будто ледяные ножные ванны гонят кровь к голове и это способствует

работе мозга.

- Подошло время для подведения итогов, старик, - проговорил я вслух, -а

сие значит, что меня разморило от лени. Я пустился в это путешествие с тем,

чтобы выяснить, какая она стала, наша Америка. Ну и как же, выясняется

что-нибудь? Может быть, и выясняется, но что именно? Могу ли я вернуться

домой с целым мешком всяких умозаключений, с охапкой разгаданных ребусов?

Вряд ли. Хотя почему бы и нет? Когда я поеду в Европу и меня станут там

расспрашивать про Америку, что я им скажу? Не знаю. Ну а ты, друг мой, что

тебе дал твой метод исследования с помощью органа обоняния? - Хвост вправо и

влево. По крайней мере не оставил вопрос открытым. - Как ты считаешь:

Америка пахнет повсюду одинаково или в разных местах и запахи разные?

Чарли начал крутиться сначала в одну сторону, потом сделал восемь

поворотов в другую и, наконец, улегся головой ко мне, так, чтобы я мог

дотянуться до него, а носом уткнувшись в лапы. Процедура укладывания - дли

Чарли нелегкое дело. В щенячьем возрасте он попал под машину - в результате

перелом бедра. Нога у него долго была в гипсе. И теперь, в зрелые годы, он

мается, когда устанет. Побегает подольше - и начинает припадать на правую

заднюю. И глядя, как он вытанцовывает, прежде чем улечься, мы иногда

называем его "чарльстон", что, конечно, не делает нам чести. Если верить

материнскому рецепту, то голова у меня действительно работала хорошо. Но

ведь моя мать еще говорила: "Ноги холодные - сердце горячее". А это иной

коленкор.

Я выбрал место для стоянки подальше от шоссе и от снующих машин, решив

как следует отдохнуть и отчитаться перед самим собой. Моя поездка для меня -

дело нешуточное. Я поборол в себе лень и пустился в дальнюю дорогу не ради

нескольких забавных анекдотов. Мне надо было узнать, какая она стала, наша

Америка. Но прибавляется ли у меня знаний о ней? Трудно сказать. Я поймал

себя на том, что говорю вслух, обращаясь к Чарли. В теории он такие

разговоры одобряет, а как доходит до дела, начинает клевать носом.

- Ну хоть для смеху давай попробуем произвести некоторые обобщения.

Правда, мои сыновья именуют такое занятие мурой. Распределим материал по

разделам и рубрикам. Возьмем еду, какую нам приходится есть в пути. Более

чем вероятно, что в городах, которые мы проезжали без остановок,

подхваченные общим потоком транспорта, имеются хорошие, первоклассные

рестораны с такими изысканными меню- пальчики оближешь. Но в придорожны:;

закусочных и барах блюда были чисто приготовленные, безвкусные, бесцветные и

повсюду одни и те же. Создавалось впечатление, будто людям все равно, что

есть, лишь бы не было ничего неожиданного. Это относится к любой трапезе,

кроме завтраков, которые отменно хороши повсеместно, если вы твердо

придерживаетесь одного меню: яичница с беконом и жареная картошка. В

придорожных ресторанах меня ни разу не накормили ни по-настоящему хорошим

обедом, ни по-настоящему плохим завтраком. Бекон и колбасы там были вкусные,

в фабричной упаковке, яйца свежие, вернее, сохранившие свою свежесть с

помощью холодильников, а холодильные установки получили у нас самое широкое

распространение.

Я берусь даже утверждать, что придорожная Америка - это рай, поскольку

дело касается завтраков. Впрочем, с одной оговоркой. Время от времени на

автострадах мне попадались таблички, на которых было написано: "Домашняя

Колбаса", или "Бэкон и Ветчина Домашнего Копчения" или "Яйца из-под курицы",

и тогда я останавливался и запасался этими продуктами. А потом,

сообственноручно приготовив себе завтрак и вскипятив кофе, я сразу

чувствовал разницу. Только что снесенное яйцо не имеет ничего общего с тем,

что вынули из холодильника - белесым, от инкубаторной курицы. Домашняя

колбаса бывала пахучая, сочная, со специями, а кофе собственной заварки

цвета темного вина веселил мне душу. Итак, имею ли я право сказать, что



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2022-10-12 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: