Дыра, которую она звала окном 10 глава




Зеруниза была очень благодарна Айше за поддержку в первые дни после несчастья, случившегося с Одноногой. Несмотря на политические антипатии к мусульманам и мигрантам, Айша неутомимо вела переговоры с разными чиновниками от имени Хусейнов, и не требовала за свою помощь денег. Она попыталась убедить Фатиму, чтобы та отозвала свое ложное обвинение, а также сопровождала Зерунизу в полицию, чтобы вместе с ней попытаться убедить стражей порядка, что пострадавшая сама подожгла себя. Но этот поход закончился провалом. Офицер полиции раскричался:

– Женщины, что вы себе позволяете? Вы вздумали вести собственное расследование? А ну идите отсюда и не мешайте нам работать!

В Аннавади Айша пользовалась большим авторитетом, но за пределами трущобного квартала считаться с ней не хотели.

– В первые дни Айша помогала мне бесплатно, – сказал Зеруниза мужу через окошко «камеры» предварительного содержания. – Но теперь она намекает, что довольно мне сидеть на мешке с деньгами – пора раскошелиться. И я готова заплатить, чтобы вызволить вас отсюда, но я не уверена, сможет ли она что-либо сделать.

Госпожа Хусейн уже дала денег офицеру Тхокалу, тому самому, который предложил ей «уладить отношения», когда она сидела в участке после первой стычки с Фатимой. После самосожжения Одноногой он уверил Зерунизу, что сможет проследить, чтобы расследование велось честно и чтобы с ее мужем и сыном хорошо обращались во время допросов.

– Я пообещала, что в любом случае заплачу за его услуги. Мне кажется, что он действительно нам симпатизирует, – говорила Зеруниза Караму. – Он мог бы потребовать гораздо больше денег, чем запросил на самом деле.

Следователь по особым делам, посетившая Фатиму в больнице, также ждала взятки. Она навестила Зерунизу, чтобы поставить ее в известность: показания пострадавшей и свидетелей в Аннавади – все это у нее, Пайкрао, под контролем. Чиновница была столь же любезна с госпожой Хусейн, как и с Фатимой:

– Что мне делать? – сказала она и развела руками. – Каким показаниям дать ход – за вас или против? Я представляю власти штата, так что к моему мнению прислушаются. Все в ваших руках, но вам надо принять решение как можно скорее.

Пересказывая эту историю, Зеруниза качала головой:

– Она повторяет то же самое, что и Айша, мол, деньги не для нее. Она передаст их мужу Одноногой. Но я уже поговорила с ним напрямую и пообещала, что помогу содержать девочек, переведу Фатиму в частную клинику и заплачу за все – за койку, еду, лекарства. А давать взятку «собирательнице показаний» я боюсь. Вдруг она исчезнет со всей суммой и не поделится с семьей Фатимы? В этом случае она так и останется в больнице Купер.

– А что сказал муж Одноногой, когда ты предложила перевести его жену в частную клинику?

– Ничего не сказал. Он так растерян, что не может ни на что решиться. Это какое-то безумие! Он что, хочет, чтобы она умерла? Может, он мечтает жениться на другой? В государственной больнице ее уморят, и тогда мы пропали…

Как-то раз Зеруниза слышала, как Мирчи напевает сочиненную им песенку: «Тот, кто попадает в Купер, тот уже почти что умер». Если Фатима отправится к праотцам, то мужа, сына и дочь госпожи Хусейн упрячут в тюрьму лет на десять или больше.

Карам согласился с супругой в том, что надо проигнорировать предложения следователя по особо важным делам и продолжать давить на мужа Фатимы, чтобы тот согласился перевести ее в частную клинику.

– Да, так я и сделаю, – сказала Зеруниза и заплакала. – Но может произойти следующее: чиновная дама разозлится и сделает так, что полиция будет собирать показания только тех людей, которые мечтают о нашем крахе. Если бы мы жили в родной деревне среди своих близких и родственников, можно было надеяться, что свидетели посочувствуют нам и скажут правду. Но в этом городе у нас нет друзей.

Начал накрапывать небольшой дождь. В одну из ночей, слушая, как капли стучат по крыше здания участка, Абдул вспомнил триллер, который они как-то посмотрели вместе с Калу. Он назвался «Олдбой». Герой провел многие годы в тюрьме, не понимая, за что сидит, и сходя с ума от этого непонимания.

Калу понравилось окончание фильма, когда узнику удалось бежать. Он выяснил, кто виноват в его заточении, и забил до смерти всех виновников – это при условии, что за пояс у него был заткнут нож и он мог их просто зарезать.

А Абдул припомнил сейчас другой эпизод. Заключенный изо дня в день колотил кирпичную стену, которая, вероятно, была намного крепче, чем перегородка между Фатимой и Хусейнами, потому что только через несколько лет ему удалось пробить маленькое отверстие. Герой просунул туда руку и наслаждался тем, как струи дождя стекают по коже.

Дома Абдул мало задумывался о будущем, если не считать туманных фантазий о переезде в Васаи и более приземленных забот, связанных со здоровьем. Может, у него, как у отца, скоро сдадут легкие? И останется ли навсегда деформированным и неестественно вывернутым правое плечо? Позвоночник у него сильно искривился, потому что мальчик большую часть жизни провел, сгорбившись над кучей мусора.

Абдул еще в детстве смирился с тем, что его вечный удел – сортировка отходов. Он считал, что сделан из особого теста и не похож ни на Мирчи, ни на умницу Манджу, ни на прочую молодежь из Аннавади, верившую, что они смогут как-то изменить свою судьбу. Абдул всегда полагал, что будущее окажется таким же, как прошлое, только, возможно, денег будет чуть больше. Он никак не рассчитывал, что его погубит озверевшая от зависти соседка, которая была лишь не намного беднее, чем Хусейны.

Мать не раз говорила ему, что дети бедняков еще в нежном возрасте принимают удел, который посылают им их боги. Они смиряются с тем, что предначертано небесами, и поэтому добрее и терпимее относятся друг к другу. Абдул не был уверен, что это правда. Сама Зеруниза с детства знала нищету и ненавидела само воспоминание о ней. Она приложила много сил для того, чтобы подготовить сына к жесткой конкурентной борьбе, без которой не выживешь в современном мире. Именно в молодом возрасте одни хорошо «поднимались», закладывая основу будущего благополучия, другие же «опускались на дно». Мать внушила Абдулу, что он, мальчик невысокого роста, обязательно должен «подниматься», «расти».

Да, Хусейны уже не раз переживали тяжелые времена. Они очень много потеряли в 2005 году во время наводнения. Но тогда и другие обитатели Аннавади были в такой же ситуации. А как переживать крах в одиночку, Абдул не знал. Мать его к этому не подготовила.

Какой сегодня день? Сколько времени он провел под стражей? Этого он точно сказать не мог. Иногда его били, а потом снова водворяли в камеру. В соседней комнате часто звонили телефоны – там, по-видимому, была дежурка, потому что помимо звонков слышались также обрывочные разговоры по рации. Полицейские говорили между собой на языке маратхи, но слова Абдул разбирал с трудом. Чтобы хоть чем-то себя занять и отвлечься от тревожных мыслей о том, что он, невиновный, сидит в тюрьме и регулярно подвергается истязаниям, он пытался прислушаться и понять, о чем беседуют за стеной.

Обычно мучители с удовольствием выкручивали ему руки. А ведь это его «рабочие инструменты», именно ими он зарабатывал себе на хлеб. Маленькие ладони в рыжих пятнах от ржавчины; запястья с хорошо различимыми венами. У Абдула было много зарубцевавшихся шрамов, что вполне типично для его рода занятий. Но серьезных травм у него никогда не было, за исключением того случая, когда велосипедная спица глубоко пропорола руку.

Он на время отключился и перестал слушать телефонные переговоры, доносившиеся из соседней комнаты. Но чуть позже голоса стали доноситься громче, и он вдруг понял, что речь идет о нем.

– Да, те самые, что напали на хромую женщину… Не отец, а сын… Никаких избиений, что ты, Айша… Ничего такого мы не делаем.

Это звонила Айша из Аннавади. Абдул испугался. Она, наверное, просила, чтобы их мучили посильнее. Тогда мать скорее решится ей заплатить.

Вдруг в «неофициальную» камеру вошел Тхокал.

– Айша говорит, что этот парень никого не поджигал, и вообще никого не трогал в Аннавади. Так что не надо его больше бить, – обратился он к своим коллегам в погонах.

Обоих Хусейнов, отца и сына, оставили в покое, больше не пороли и даже сняли с них наручники.

Абдул пытался понять, почему это произошло. Мирчи дружит с сыном Айши. Может, Раул уговорил мать помочь Абдулу? А может, сама Айша заметила, как самоотверженно и безропотно он целыми днями сортирует мусор на майдане, прямо у нее на виду? Не исключено, что она поняла: это простой трудяга, тихий и неприметный, и не нужно с ним обращаться жестоко.

У Карама были другие, более реалистические соображения на этот счет. Тот звонок, скорее всего, показуха. Предполагалось, что отец и сын услышат разговор и расскажут Зерунизе. Айша и Тхокал нередко работали вместе. Сейчас Тхокал продемонстрировал им свою власть и тем самым доказал, что сможет сделать так, чтобы Хусейнам не причинили вреда в участке. Именно это он обещал Зехурнизе в обмен на деньги. Айша, со своей стороны, пыталась показать им, что имеет все же влияние в полицейском участке Сахар. В этом случае и она могла претендовать на свою долю в вознаграждении.

Однако отец не стал объяснять всех этих хитростей своему измученному сыну. Пусть мальчик верит, что кто-то обратил внимание на то, как он трудится и содержит всю семью. Пусть считает, что его оправдали и защитили просто из добрых побуждений.

 

Через четыре дня после происшествия с Фатимой на закате в Аннавади пришел факир[68]-мусульманин с опахалом из павлиньих перьев, раздающий благословения и изгоняющий злых духов. Такие факиры редко захаживали в этот район, потому что здесь было немного последователей ислама, то есть клиентуры, которая готова была бы оплатить его «трансцендентные» услуги. Как только сестра Абдула Кекашан увидела старика, она вскочила и побежала ему навстречу. Мать упросила Тхокала не забирать девушку в участок или хотя бы отсрочить взятие под стражу: она с ужасом думала, что может случиться с молодой красивой женщиной, если она окажется в полиции. Но недавно Кекашан было приказано самой явиться в отделение. Поэтому ей было жизненно необходимо приносящее удачу напутствие старого факира.

Она вытащила из-за пазухи десять рупий и протянула ему, а затем благоговейно закрыла глаза, ощущая, как опахало коснулось ее макушки. Как хорошо, что он именно коснулся, а не ударил ее этой метлой из перьев, как иногда делали некоторые факиры, выполняя джхаад-пхунк[69]. Она решила, что он так деликатен потому, что не видит в ней дьявольских сил. Ей не пришло в голову, что старик просто решил использовать более современную и приятную для заказчиков технику совершения ритуала. Кекашан все еще сидела неподвижно, как бы давая благословению глубже проникнуть в душу и тело, а факир тем временем направился к двери Фатимы.

Но муж Одноногой уже вылетел на порог хижины, бешено вращая глазами:

– У тебя что, нет рук и ног? – кричал он. – Ты осмеливаешься просить милостыню у меня? Во имя Аллаха, найди себе работу и трудом заработай себе на жизнь!

Факир посмотрела на небо, потрепал золотые нити – зари – в кармане курты, и пошел прочь от дома.

Кекашан, наблюдавшую эту сцену, обезумела от ужаса:

– Господи! Как он решился прогнать факира и навлечь на себя его проклятие?

Своими грубыми словами он обрек себя на несчастья, а они, скорее всего, повлекут за собой и беды для Хусейнов.

– Что с ним такое? – поинтересовался факир.

– Его жена подожгла себя, – тихо объяснила Кекашан.

– И когда она умерла?

– Нет, нет! – закричала девушка. – Молитесь о том, чтобы она выжила, иначе нам всем конец.

Дочь Фатимы Нури обняла Кекашан. Она не отходила от девушки ни на шаг с того дня, как с одноногой произошла трагедия.

– Я сегодня играю в игру, будто я мальчик, – сказала Нури. – И разговариваю, как мальчик.

– Ты прямо как моя сестра Табу, – ответила рассеянно Кекашан. – Она хочет носить только ту одежду, в которой ходят мальчики. А если ей не дают, начинает плакать.

– Принеси рис, и я его почищу перед варкой, – велела она Мирчи, вставая и стряхивая с себя оцепенение. – Чья очередь сегодня идти за водой?

Ее младший брат Лаллу уже достаточно подрос, чтобы ругаться, как мать:

– Подавай скорее ужин, а то я тебе глаза выцарапаю!

А одна из сестер закатила истерику из-за того, что ей дали мало печенья.

Факир завершил свои ритуалы и покинул Аннавади, а в доме у Хусейнов все еще не было мира и покоя, хотя обычно, когда ночь опускалась на трущобный район, жители успокаивались, забывали обиды, отирали слезы и все вместе садились за скудный ужин.

На следующее утро Фатима вернулась домой в гробу из светлого металла.

 

Ее убила попавшая в организм инфекция. Но лечащий врач подправил записи в карте так, чтобы больница не несла ответственности за эту смерть. «Ожоги 35 процентов тела», зафиксированные при поступлении в Купер, он заменил на «ожоги 95 процентов тела». При таком положении вещей у больной не было шансов выжить: летальный исход был предопределен. «Обожженные кожные покровы с желто-зелеными гнойными образованиями с неприятным запахом, – значилось в заключении патологоанатома. – Гиперемия мозга, легких, сердце бледное».

Карту Фатимы перевязали красной резинкой и отправили в архив морга. В этом помещении прямо на полу высились кипы папок и бумаг, а между ними спали злобные полудикие псы, нередко лакомившиеся мертвечиной. Окно архива было открыто, и через него доносилось пение птиц. Стая пестрых громко перекликавшихся на разные голоса голубей расселась на соседних пальмах.

После смерти Фатима будто бы усохла. Ее тело занимало половину гроба. Все жители Аннавади высыпали из своих лачуг, так же, как и во время ее самосожжения, но на этот раз зеваки не решились приблизиться. Над трущобами повисла тишина. Она стала еще пронзительней, когда Зеруниза и Кекашан с покрытыми головами вышли из хижины и направились к трупу, чтобы омыть его.

Этот ритуал очищения усопшей от ее земных грехов могли совершать только женщины-мусульманки. Зеруниза всегда считала: что бы ни случилось, последователи ислама должны быть вместе – в горе и в радости. Согласно традиции, нужно было сообщить душе, что тело Фатимы умерло и сейчас будет готовиться к погребению. Поэтому, окуная хлопковые пелены в сосуды с водой и камфорным маслом, Зеруниза и Кекашан непрестанно шептали слова молитв. Отгородившись подобием занавеса из белой кисеи, они принялись обтирать тело соседки. Сначала прошлись вдоль здоровой ноги, потом омыли короткую ногу, и вот так постепенно добрались до почерневшего и лоснящегося лица.

– Закройте ей рот, – подсказал кто-то. – А то в него залетают мухи.

И вот покойница уже чиста и безгрешна. Кекашан закрыла крышку гроба и положила на погребальные носилки покрывало – лучшее лоскутное одеяло Хусейнов в мелкую бело-синюю клетку. Фатима будет покоиться на мусульманское кладбище в километре от Аннавади, а Кекашан отправится в тюрьму. Теперь придется открыть дело, и основываться оно будет на втором заявлении одноногой: Хусейны избили ее и довели до самоубийства. Из показаний потерпевшей следовало, что главным виновником насилия был Абдул. В полицейском участке Зерунизе уже объявили, что она должна заплатить еще пять тысяч рупий, чтобы ознакомиться с обвинениями.

Госпожа Хусейн вернулась из полиции в свою хижину и разрыдалась. Она все еще сжимала в руке тряпку, которой обтирала покойную соседку. Она плакала не о судьбе мужа, сына, дочери, и не о тотальной коррупции, где на каждом этапе надо давать взятки (а сейчас ей уж точно предстоит пройти все эти круги ада). И даже не о том, что в этом безумном мире одни обездоленные старались отомстить другим, чуть менее обездоленным, и с этой целью привлекали прогнившую до основания систему правосудия, которая губила как истцов, так и ответчиков. Нет, Зеруниза лила слезы не об этом, а о том, что могла в тот момент уместить в своем истерзанном сердце: ей было жалко красивого одеяла. Она отдала его как прощальный дар женщине, которая пожертвовала собственным телом, чтобы погубить своих соседей.

Доступ на мусульманские кладбища разрешен только мужчинам. Мирчи стоял рядом с мужем Фатимы, державшим один из концов погребальных носилок. Был самый час-пик, когда небольшая процессия, сопровождавшая благоухавший камфорой гроб, вышла за ворота Аннавади. На трассе, ведущей в аэропорт, царило оживление. На его фоне трущобные жители казались еще более маленькими и жалкими. Огромные билборды анонсировали запуск индийской версии журнала People[70]. От «Хайата» отъезжали блестящие черные автомобили. В них сидели делегаты фармацевтической конференции, после заседания отправившиеся познакомиться с городом.

В отеле «Лила» американцы, представители фирмы по возведению развлекательных парков, обсуждали, насколько перспективным может быть их выход на индийский рынок:

– Процент обеспеченных людей здесь невелик, но посмотрите на эти цифры в их абсолютном значении! Клиентов достаточно, чтобы проект окупился. Не надо мне рассказывать о Диснее, мы сделаем намного лучше. Мы устроим тематические аттракционы по мотивам «Человека-паука» и «Возвращения мумии». И сюжеты из Гарри Поттера тоже позволят нам увеличить сборы. Да-да, знаю, все говорят, что надо ехать в Диснейленд, посмотреть, что они делают для привлечения клиентуры. Но я не собираюсь давать конкурентам ни цента, поэтому не буду платить даже за входной билет. Мы обгоним их и не советуясь с ними…

Погребальная процессия миновала этот оживленный участок дороги, затем прошла мимо школы Марол, проследовала по переулкам одного трущобного района, затем другого, и, наконец, добралась до стоявшей под папайей зеленой мечети, стены которой были покрыты влажными разводами. Рядом раскинулось небольшое кладбище, облюбованное сотнями голубей.

Фатиму похоронили рядом с ее утонувшей в тазу двухлетней дочерью. А через несколько дней двух других ее девочек отправили на попечение к сестре Полетт.

Муж Фатимы любил дочерей и очень горевал, что приходится помещать их в приют. Но он работал по четырнадцать часов в день, сортируя мусор. А если оставить девочек одних без присмотра в Аннавади, то местные алкоголики могут надругаться над ними, как уже не раз здесь случалось.

 

Глава 8

Наставник

 

Зарядили сильные ливни. Состоятельные жители Мумбаи, обитавшие в капитальных, расположенных на возвышениях домах, которым не грозил потоп, любили рассуждать о том, как романтичен сезон дождей. Прекрасное время для томного секса, похода по магазинам в период распродаж и горячих джалеби[71], помогающих пережить тяжелые месяцы – июль и август.

В Аннавади сточный пруд вышел из берегов: вода подобралась совсем близко к людям, точно хищное животное. Водяной буйвол, страдающий расстройством желудка, рылся в горах промокшего и потому никому не нужного мусора в поисках еды. Сзади он извергал зловонные струи. Такому напору позавидовали бы местные водопроводные колонки. Люди, также страдающие от различных сезонных болезней, стряхивали с ног прилипшую грязь и сетовали: «Ах, у меня горит все внутри, в желудке и в груди!» или «Всю ночь судороги сводили колени!». Лягушки в озере хором заводили жалостливые песни, будто сочувствовали жителям Аннавади. Но в домах их кваканья не было слышно, потому что капли барабанили по железным крышам с такой силой, будто на них танцевали зебры.

Сунилу кто-то сказал однажды, что дожди вымывают из человеческих сердец зло. «Не факт», – думал мальчик. Очевидным было только то, что с крашеных зебр от влажности сошли нарисованные полоски. Несколько недель костлявые желтоватые клячи простояли без дела, пока Роберт, «староста в отставке», не взялся обновить «принт» с помощью краски для волос Garnier Nutrisse.

Количество утилизируемого мусора всегда сокращалось в это время года. Число авиарейсов резко упало, и туристов в городе почти не было. Все строительные проекты приостановились. Выступ над рекой Митхи, с которого собирал «урожай» Сунил, опустел: его вычистили дождь и ветер. Некоторое утешение маленький мусорщик нашел за одним из ограждений, тянувшихся вдоль ведущей к аэропорту трассе. Здесь в небольшом болотце, заросшем высокой травой, расцвело шесть лиловых лотосов. Сунил хранил свое открытие в секрете, опасаясь, что другие мальчишки сорвут цветы и попытаются продать их.

Он бродил по улицам неподалеку от своего тайного сокровища и выискивал рваные вьетнамки, пустые пластиковые бутылки и другой не портящийся от сырости мусор. Иногда он встречал Зерунизу Хусейн, закутанную в покрывало, что было для нее нехарактерно. Она то и дело оступалась, так как спешила и старалась побыстрее перепрыгнуть через необъятные грязные лужи, покрывшие все дороги.

Мусорщики шептались о том, что она продала комнату, расположенную на задах ее хижины. Это пришлось сделать, чтобы заплатить адвокату. Сунил надеялся, что ей как-то удастся вызволить своих родных, особенно Абдула. От Мирчи в семейном бизнесе не было никакого проку. Теперь именно он стоял у весов и принимал товар, но толком не знал, что почем. А когда Сунил и другие ребята пытались ему помочь, начинал издеваться над ними и над их испещренной фурункулами кожей.

Это больно задевало мусорщиков, вечно страдавших от нарывов. Да и правильная оценка товара была для них важна. Тем временем бизнес главного конкурента Хусейнов, тамила, владевшего залом с игровыми автоматами, расцвел.

Зеруниза видела, что у Мирчи не хватает опыта и поэтому дело идет плохо. Но она была слишком поглощена юридическими процедурами и не могла сама дежурить у весов и торговаться. Времени не хватало даже на то, чтобы кормить и купать младших детей. Эти обязанности пришлось также переложить на Мирчи. А мать целыми днями ходила по родственникам и знакомым, живущим в разных трущобных районах мегаполиса, захлебывающегося от ливней.

Везде нужно было умолять:

– Пожалуйста, выступите поручителями, чтобы моего больного мужа, дочь и сына отпустили домой хотя бы на время!

В каждом доме нужно было выдержать унизительную процедуру: сначала ей долго соболезновали, а потом придумывали повод для отказа. Только один визит был кратким. Ей пришлось практически плыть через район Саки-Нака. Проклятое покрывало ужасно мешало. Наконец она добралась до дома невесты Абдула. Но отец девушки посмотрел на Зерунизу как на сумасшедшую или пьяную. На этом аудиенция и кончилась.

Арестованных иногда отпускали под залог, но проблема была в том, что она не могла распоряжаться собственностью семьи, чтобы передать ее в залог. Оказалось, что все имущество записано на мужа и она не могла производить с ним никаких действий. Она не умела читать, поэтому все бумаги просматривал Мирчи. Он нашел их в серой пластиковой папке, где хранились также стихи Икбала и потрепанная книжонка – порнографический триллер на урду в мягкой обложке. Здесь были документы на пять важных приобретений, отмечавших рост благосостояния семьи. Первой была куплена тачка, которая позволила отцу отвозить мусор на утилизацию. Так он стал скупщиком вторичного сырья. Затем у приезжего, покинувшего Мумбаи, приобрели хижину. Далее следовал находящийся возле дома сарай, в котором можно было складировать товар и пережидать периоды снижения цен, а также трехколесная колымага с большим грузовым кузовом – более вместительная, чем тачка. И, наконец, в папке нашлось свидетельство о том, что Карам сделал первый взнос за участок в Васаи. Имя госпожи Хусейн как совладелицы этих богатств нигде не фигурировало.

Тюрьма на Артур-роуд, где содержали Хусейнов, имела самую дурную славу среди всех мест заключения в городе. Зерунизе приходилось выстаивать по четыре часа в очередях, чтобы попасть на свидание. Взятки охранникам и офицерам нужно было раздавать еще задолго до того, как войдешь в ворота. А в камерах содержалось раза в четыре больше заключенных, чем эти помещения могли вместить согласно официальным нормативам.

– Мама, успокойся, у меня все в порядке, – лгала ей Кекашан, когда мать навещала ее.

Зато Карам не стеснялся жаловаться:

– Я в отчаянии, – причитал он. Его камера была настолько переполнена, что невозможно было лечь. Дышать нормально он не мог и даже не мог глотать пищу. Он обвинял жену в том, что она затеяла ту ссору с Фатимой; требовал, чтобы она вытащила его из тюрьмы. Как будто она не пыталась это сделать! Как будто не он предпринял идиотскую попытку запугать соседку, пригрозив, что побьет ее! Как будто не он оформил имущество на себя, не включив в документы Зерунизу!

Уходя со свидания, она ужасно злилась на мужа, но недолго. Тюрьма на Артур-роуд вызывала ужас у всякого разумного мумбайца, включая Зерунизу, которая почти уже потеряла рассудок. Кто мог подумать, что ее вечно недужный супруг ввяжется в ссору и станет узником страшного застенка? Ни муж, ни жена не были готовы к такому повороту судьбы.

Однажды утром во время страшного ливня она снова пришла к воротам тюрьмы. Лаллу скандалил, потому что покрывало матери мешало ему добраться до ее груди. Она переложила его на другую руку, потому что зазвонил телефон Карама, которым сейчас пользовалась она. На том конце провода Зеруниза услышала голос офицера Тхокала, единственного ее союзника во всем участке Сахар. Он был в ярости и кричал громче, чем Лаллу: «Как могло оказаться, что в Аннавади знают о том, что он принимал от нее деньги и обещал помочь подследственным?»

Что можно было на это ответить? В первые дни после ареста близких госпожа Хусейн ходила по району, как безумная, и рассказывала о своих делах направо и налево. Она своими ушами слышала, как стонет под пытками ее сын; своими глазами видела, как полиция уводит ее кроткую дочь. В тот момент в голове у нее вертелось одно слово – «каямат» – конец света.

Она не могла спать по ночам. Да и сейчас растерялась и забыла, где находится. Что это за тюрьма? Вслед за дождем город окутал противный белый туман. Лаллу орал: «Сейчас я натравлю на тебя эту собаку!» Мимо, сигналя, проезжали велосипедисты, доставлявшие еду служащим в офисы. Рядом притормозила «Скорая помощь»: у нее спустилось колесо.

Офицер в трубке продолжал кричать. Она, дрожа, пыталась ответить:

– И да и нет, сахиб. Я сейчас на улице. Я в больнице. Кто вам это сказал? Нет-нет, сахиб. Они вам солгали, чтобы вы разозлились. Они специально натравливают вас на меня. Я сейчас в больнице и очень плохо себя чувствую. Я так переживаю по поводу сына, по поводу дочери. Пожалуйста, послушайте… Нет, сэр, я у вас в долгу. Тот, кто это сказал, наверное, сошел с ума. Нет, я вообще ничего никому не говорила.

К вечеру облака растянуло, и закатное небо окрасилось в красный цвет. Зеруниза прибежала в участок и на коленях просила прощения у Тхокала. Кто знает, какие еще неприятности может причинить семье разгневанный полицейский?

До суда могут пройти еще годы, но деньги, полученные от продажи комнаты во внутреннем дворе, уже разлетелись. Того, что Мирчи зарабатывает на сортировке мусора, хватает только на еду, и больше почти ничего не остается. Что делать дальше? Продать склад-сарай? Муж в тюрьме, и все решения приходится принимать в одиночку. Однако, похоже, до нынешнего момента она совершала одну ошибку за другой. Может, и правда, она «полный ноль», хотя всю жизнь и пыталась уверить супруга в обратном?

Наверное, надо было заплатить Айше, чтобы та утихомирила Фатиму, в тот самый день, когда ее забрали в участок. Наверное, надо было дать взятку следователю по особо важным делам, под контролем которой были все свидетельские показания. Надо было молчать о том, что Тхокал за вознаграждение прекратил избиение ее близких и отсрочил арест дочери. Было лишь одно решение, в котором она была уверена – решение о дальнейшей судьбе Абдула.

 

Абдул должен был понести наказание, как взрослый: он выглядел взрослым, и у его матери не было никаких документов, подтверждавших то, что он несовершеннолетний. Поэтому мальчика содержали в той же тюрьме на Артур-роуд, что и его отца.

Зеруниза сама толком не могла определить возраст сына. До самосожжения Фатимы, если ее спрашивали о возрасте старшего мальчика, она всем говорила, что ему семнадцать. Но с тем же успехом могла ответить «двадцать семь». Когда ежедневно борешься за выживание ребенка, перестаешь считать года. А у нее было много детей, и каждого нужно было накормить и одеть. Такова судьба всех матерей в Аннавади: тысячи забот и волнений, пока малыш не подрастет.

Айша, например, сама придумала своим детям дни рождения: устраивала им небольшие праздники и пекла пирог. Так, в январе Манджу второй раз отметила восемнадцатилетие – эту маленькую хитрость придумала ее мать, чтобы подольше поддерживать ценность дочери на рынке невест.

Абдул никогда не требовал праздников и тортов. Он только хотел, чтобы ему назвали дату. На что госпожа Хусейн отвечала:

– Незадолго до твоего рождения Саддам Хусейн в какой-то стране убил много народу. Может, это было за год или за два до того, как ты появился на свет. Точно я не помню. А ты очень сильно пинался, когда был у меня в животе – хуже, чем все твои братья и сестры. От этого я часто кричала. Вот люди и начали говорить, что у меня внутри сидит новый Саддам Хусейн. Но родился ты очень маленьким, как крысенок, и на грозного Саддама совсем не был похож. Мы постарались выбрать для тебя мирное и спокойное имя, чтобы предсказанное соседями уж точно не сбылось. «Абдул Хаким» – это человек, который лечит других, умеет исцелять. Ты подрос, и я с радостью увидела, что ничто в твоем характере не напоминает Саддама.



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2022-11-27 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: