КОТОРЫЙ БЫЛ СЛИШКОМ ЛЕНИВ, 2 глава




Такова радость лентяев. Кадеты‑офицеры народ здоровый, и шансы на то, что кто‑то достаточно серьезно заболеет, практически равны нулю.

Три года герой наш отстаивал свою вахту каждый десятый день. Дежурства от него особых усилий не требовали, но приходилось вставать на полчаса раньше или ложиться на столько же позже, да еще подолгу стоять, так что уставали ноги, – что шло вразрез с нежной заботой Дэйва о собственном покое.

Но в последний год на долю Дэвида выпало только три вахты, да и те он «стоял» сидя, как «младший офицер караула».

Наконец настал долгожданный день. Учеба была закончена. Дэвид получил документы, а потом направился в церковь, где еще раз сочетался браком с собственной женой. Живот ее оказался чуть более округлым, чем следовало бы, но в те времена подобные вещи нередко случались с невестами, и когда молодая пара вступала в брак, обо всем преспокойно забывали. Все знали – хотя и редко упоминали об этом, – что ретивая молодая невеста вполне способна за семь месяцев управиться с тем делом, на которое у коровы – как и у герцогини – уходит девять.

Итак, Дэйв благополучно миновал все рифы и мели и мог уже не опасаться возвращения к своему мулу и «честному труду».

 

* * *

 

Но в жизни младшего офицера на военном корабле оказались свои недостатки. Было в ней кое‑что неплохое – слуги, удобная постель, непыльная работа. И в два раза больше денег. Но ему все равно нужно было больше – жена ведь; к тому же корабль его слишком часто болтался в море, тем самым лишая Дэйва законной компенсации за все неудобства, сопутствующие женитьбе. Но что хуже всего – приходилось выстаивать вахты но короткому списку, который означал четырехчасовое дежурство каждую вторую ночь. Он не высыпался, ноги его гудели.

Поэтому Дэвид пошел учиться на аэронавта. Флотское начальство только что решило завести свои воздушные силы, а потому старалось заграбастать все, что можно, – лишь бы не попало в чужие руки, а именно армии. Но армия успела подсуетиться, флот отставал, а потому нуждался в волонтерах.

Дэвида быстро списали на берег, чтобы проверить, обладает ли он данными, необходимыми аэронавту.

Их было в избытке! Помимо умственных и физических качеств, он обладал высшей степенью мотивации: новая работа была сидячей – при учебе и во время полетов ночные вахты, само собой, отменялись, кроме того, он спал в собственной постели и получал полтора оклада; к тому же полеты считались делом опасным, а потому оплачивались повыше.

Надо бы кое‑что рассказать об этих аэропланах, поскольку они ничем не напоминают те тяжелые машины, к которым ты привык. Чем‑то они действительно были опасны. Дышать тоже опасно. А ездить в наземных экипажах тех лет было еще опаснее, а уж сколько бед поджидало пешехода… Обычно все авиакатастрофы, вне зависимости от тяжести их последствий, являлись следствием ошибок пилота – Дэвид не позволял себе подобных ошибок. Он хотел стать не самым отчаянным пилотом в небе, а самым опытным.

Аэропланы эти на взгляд были совершенно нелепыми, разве что в детском конструкторе можно найти нечто похожее. Их и звали‑то этажерками. У них было по два крыла – верхнее и нижнее, а аэронавт сидел между ними. От ветра его защищал небольшой прозрачный козырек – не удивляйся, они летали очень медленно, подгоняемые воздушным винтом.

Крылья делали из крашеной ткани, натянутой на деревянные рамы, – по одному этому ты можешь понять, что до звуковых скоростей им было далековато. Разве что в тех несчастных случаях, когда пилот‑неудачник пикировал вниз и обламывал оба крыла, пытаясь выровнять машину.

Но подобная судьба была не для Дэвида. Некоторые люди – врожденные логики. Стоило Дэвиду только увидеть аэроплан, как он сразу же понял пределы возможностей машины, как понимал возможности табурета для дойки, от которого убежал.

Летать он научился так же быстро, как и плавать.

Инструктор сказал ему: «Дэйв, у тебя дар божий. Я хочу рекомендовать тебя для подготовки в качестве пилота истребителя».

Пилоты истребителей были аристократией среди летчиков: они поднимались в воздух, чтобы в поединке сразиться с противником. Пилот, которому удавалось пять раз добиться победы – то есть уничтожить противника и самому в целости и сохранности вернуться домой – именовался асом, что было высоким отличием, поскольку, как легко видеть, простая вероятность этого события описывается половиной, возведенной в пятую степень, что соответствует одному шансу из тридцати двух. В то же время шансы быть убитым возрастали до полной уверенности.

Дэйв поблагодарил наставника, и пока у него по коже бегали мурашки, колесики в голове уже завертелись, подыскивая способ избежать подобной чести и одновременно не лишиться полуторной оплаты и возможности сидеть во время работы.

Помимо опасности – когда первый же встречный может напрочь отстрелить тебе задницу – должность пилота истребителя имела еще ряд недостатков. Истребители летали на своих «этажерках» в одиночку и были сами себе штурманами – без компьютеров, радиомаяков – всего, что принято в наши времена… впрочем, все это появилось в том же столетии, только немного позднее. Используемый метод именовался «мертвым счислением» – поскольку если ты ошибался в расчетах, то мог считать себя покойником: авиация флота летала над водой, поднималась с маленького плавучего аэродрома, и запаса топлива на истребителе хватало на считанные минуты. Добавим сюда еще, что пилоту‑истребителю в бою приходилось делить внимание между проблемами навигации и пытающимся его убить чужестранцем, – чтобы первым преуспеть в этом деле. Если летчик хотел сделаться асом – или же хотя бы отобедать вечером – приходилось в первую очередь заниматься самыми важными вещами, а уж потом обращаться к навигации.

Помимо возможности потеряться посреди моря и утонуть вместе с «этажеркой», когда кончится бензин… кстати, я рассказывал тебе, каким образом летали эти машины? Воздушный винт приводился во вращение двигателем, использующим химическую экзотермическую реакцию окисления углеводородной жидкости, называвшейся бензином. Вся эта конструкция была ужасно неэффективной. Летчику приходилось считаться не только с тем, что бензин может кончиться посреди океана… капризные двигатели нередко ни с того ни с сего принимались чихать и глохли. Что иногда приводило к смертельному исходу.

Недостатки в работе летчика‑истребителя не были связаны с отсутствием у Дэвида способностей: они просто не отвечали его генеральному плану. Летчики‑истребители приписаны к плавучим аэродромам – авианосцам. В мирное время – номинально те годы считались мирными – летчики не перерабатывали, вахт не стояли и большую часть времени проводили на сухопутном аэродроме, числясь тем временем в списках авианосца, и продвигались по морской службе как в чинах, так и в оплате.

Но несколько недель в году пилоты авианосцев обязаны были проводить в море, на маневрах. Приходилось вставать за час до зари, чтобы прогреть эти вздорные двигатели, а потом находиться возле самолетов, чтобы взлететь при первых же признаках реальной или смоделированной опасности.

Дэвиду все это пришлось не по душе – будь его воля, он бы и на Божий суд явился только после полудня.

Но был и еще один недостаток: посадка на этих плавучих аэродромах. На суше Дэвид мог приземлиться прямо на монетку в десять центов, да еще и выдать сдачу. При этом он полагался лишь на свою сноровку, развитую в высшей степени, поскольку в данном случае речь шла о его собственной шкуре. Но при посадке на авианосец приходилось полагаться на мастерство того, кто дежурит на палубе, а Дэвид сомневался, что можно рисковать этой самой шкурой, доверившись умению, добрым намерениям и быстроте реакции кого‑то другого.

Айра, просто не знаю, как объяснить, ты не видал ничего подобного. Представь себе свой воздушный порт в Новом Риме. Каждый корабль заводят на посадку с земли – верно? Ну вот так и аэропланы в те дни садились на авианосцы. Только аналогия здесь неполная – на тогдашних кораблях не было никаких приборов. Никаких. Я тебя не обманываю. Все делалось на глазок – как мальчишка ловит мошек. Только мошкой был Дэвид, а ловил его дежурный, находящийся на авианосце. Дэвиду приходилось забывать про собственное мастерство и доверять свою жизнь дежурному – иначе несчастья было не избежать.

Дэвид всегда полагался на свое собственное суждение – пусть хоть весь мир будет против. Довериться в такой же степени другому человеку можно было, только полностью забыв про собственную природу. Все равно что оголить пузо перед хирургом и сказать: «Режь на здоровье» – когда точно знаешь, что такой портач и ветчину‑то правильно не нарежет. Так что посадки на авианосец действительно могли заставить Дэвида отказаться и от полуторной платы, и от непыльной работы – ведь доверяться следовало оценкам другого человека, более того – ничем не рискующего в этот момент. Чтобы сесть в первый раз, Дэвиду потребовалось собрать в кулак всю свою волю, но и потом ему легче не стало. Но он совершенно неожиданно обнаружил вот что: оказывается, существуют обстоятельства, когда мнение другого человека не просто дороже его собственного, а несопоставимо дороже.

Видишь ли… нет, наверное, я не объяснил ситуацию. Аэроплан, приземляясь на авианосец, имел шанс уцелеть лишь потому, что крюк на его хвосте цеплялся за канат, протянутый поперек палубы. И если летчик следовал лишь своему собственному суждению, основанному на опыте приземлений на сухопутный аэродром, он мог разбиться о корму корабля… или же, зная об этой опасности и пытаясь учесть ее, пролетал слишком высоко и не зацеплялся за веревку. Вместо большого ровного поля, прощающего любые ошибки, перед ним было крошечное «окно», в которое он должен был попасть точно – ни выше, ни ниже, ни правее, ни левее, двигаясь ни слишком медленно, ни слишком быстро. И при этом почти не имея возможности убедиться, угадал ли он.

Позже процесс сделали полуавтоматическим, потом автоматическим, но когда его усовершенствовали в необходимой степени, авианосцев уже не стало. Точное описание человеческого прогресса: едва ты выясняешь, как следует поступать, как обнаруживается, что уже поздно.

Но порой бывает, что накопленные знания удается потом использовать для решения уже новой проблемы. В противном случае мы сейчас еще качались бы на ветках.

Итак, пилот аэроплана вынужден был доверять дежурному на палубе, который видел, что происходит. Дежурный этот звался «сигнальным офицером посадки»: он флажками сигналил о состоянии дел подлетающему пилоту.

Прежде чем в первый раз решиться на этот противоестественный поступок, Дэвид сделал три захода, наконец совладал с собой, доверился сигнальщику и получил разрешение приземлиться.

И только тогда обнаружил, какой пережил испуг, – его мочевой пузырь освободился от своего содержимого.

Вечером он получил презент – «королевский орден мокрой пеленки», с удостоверением, подписанным сигнальщиком, заверенным командиром эскадрильи и свидетелями – его сотоварищами. Такого унижения он не испытывал с тех пор, как перестал быть плебеем. Не утешало и то, что орден вручался часто: заготовленные заранее бланки дожидались каждой новой партии пилотов. После этого случая он аккуратно следовал указаниям посадочных сигнальщиков, повинуясь им, словно робот; все его эмоции словно подавлял некий самогипноз. И когда как‑то раз пришлось садиться ночью – что здорово действовало пилотам на нервы, поскольку они не видели перед собой ничего, кроме светящихся жезлов, которыми сигнальщики орудовали по ночам вместо флагов – Дэвид совершил идеальную посадку с первого же захода.

О своем намерении не искать славы летчика‑истребителя Дэвид помалкивал, пока не убедился, что добился репутации хорошего пилота. И тут же подал заявку на переподготовку – на многомоторный самолет. Добиться перевода оказалось нелегко, поскольку так высоко ценивший способности Дэвида инструктор стал теперь командиром его эскадрильи, и следовало ознакомить его с рапортом. И, подав прошение, Дэвид угодил на прием к своему боссу.

– Дэйв, что это такое?

– Там все написано, сэр. Хочется полетать на штуковине покрупнее.

– Ты свихнулся? Ты же истребитель. Три месяца в разведывательной эскадрилье – и через четверть года я смогу дать тебе прекрасную рекомендацию и направить на переподготовку – но как истребителя.

Дэйв молчал.

Командир эскадрильи настаивал:

– Или тебя расстраивает дурацкий «орден пеленки»? Так его же удостоилась половина эскадрильи! Наплюй, у меня тоже такой есть. Он не унизил тебя в глазах товарищей. Это просто чтобы ты не забывал считать себя человеком, когда решил, что удостоился нимба.

Дэвид по‑прежнему молчал.

– Черт побери, чего ты стоишь? Возьми бумажку и порви! И подай новую – на переподготовку. Отправляйся сейчас, я отпущу тебя, не дожидаясь трех месяцев.

Дэвид безмолвствовал. Босс поглядел на него, побагровел и коротко промолвил:

– Наверное, я не прав. Вероятно, из ягненка, мистер Лэм[11], не сделаешь истребителя. Все. Вы свободны.

На огромных, многомоторных летающих лодках Дэвид наконец почувствовал себя как дома. Они были чересчур велики, чтобы взлетать в море с авианосца, но служба на них считалась морской – но на деле Дэвид почти каждую ночь проводил дома: в собственной постели рядом с собственной женой. Лишь изредка ему приходилось ночевать на базе во время дежурства, еще реже большие лодки взлетали в небо по ночам. Они летали не слишком часто и днем, в отличную погоду: аэропланы эти были слишком дорогостоящими, каждый полет обходился недешево, а страну как раз захлестнула волна экономии. Лодки летали с полными экипажами; в двухмоторной числилось четверо или пятеро, а четырехмоторной – еще больше; зачастую на борт брали и пассажиров, чтобы люди смогли набирать полетное время, необходимое для повышения. Все это Дэйва устраивало – не нужно было управлять машиной, делая при этом еще шестнадцать разных дел, можно было забыть об офицерах‑сигнальщиках… о капризных двигателях, наконец, о горючем. Конечно же, будь его воля, он каждую посадку выполнял бы самостоятельно, но когда первый пилот отстранил его от этой обязанности, Дэвид заставил себя сдерживать беспокойство, а со временем даже избавился от него, поскольку тот, как и все пилоты большой лодки, вел себя осторожно, явно рассчитывая прожить долго.

(Опущено.).

…лет у Дэвида все было хорошо, и его дважды повышали в звании.

А потом началась война. В том столетии войны не прекращались – но чаще в краях далеких. А эта коснулась почти каждого народа Земли. Дэвид как‑то смутно представлял себе подобное. С его точки зрения, флот для того и был предназначен, чтобы одним только внешним видом лишать каждого желания воевать. Но его мнение никого не интересовало… Поздно было суетиться, уходить в отставку, бежать было некуда, и он не стал волноваться из‑за того, чего не мог переменить – и это было неплохо, поскольку война была долгой, жестокой и погубила миллионы людей.

– Дедушка Лазарус, а чем вы занимались во время войны?

– Я‑то? Продавал облигации займа, выступал с четырехминутными речами, служил сразу в призывной и продовольственной комиссиях, приложил руки не к одному важному делу… пока президент не вызвал меня в Вашингтон, а о чем говорил, велел помалкивать, да ты и не поверишь, если расскажу тебе. Но все это сейчас ни при чем, я же говорю о Дэвиде.

О, это был подлинный герой. Отвага его была всем известна, ему пожаловали украшение, о котором речь сейчас и пойдет.

Дэйв поставил своей целью – или, может быть, лишь надеялся, – уйти в отставку в чине лейтенанта, поскольку на летающих лодках командиров более старших было совсем немного. Но война сделала его лейтенантом и наконец капитаном – с четырьмя золотыми полосками – без специальной комиссии, экзаменов, ни дня не прокомандовав кораблем. Война быстро расходовала офицеров, и оставшиеся в живых немедленно получали повышение – если ничем себя не пятнали.

Дэйв был чист как ангел. Часть войны он провел, совершая полеты над прибрежными водами, – в боевых вылетах, по определению тех лет, но едва ли подвергаясь большей опасности, чем во время тренировочных полетов в мирное время. Совершал поездки, вербуя в летчики торговцев и клерков. Однажды он был послан в зону боевых действий и заработал свою медаль именно там. Я не знаю подробностей, но героизм зачастую заключается в том, чтобы не теряя головы выполнить свое дело, вместо того чтобы бежать и получить пулю в спину. Такие люди одерживают куда больше побед, чем отчаянные герои, ибо тот, кто ищет славы, порой в награду за храбрость получает и смерть.

Но, чтобы стать официальным героем, требуется удача. Мало выполнить под огнем служебные обязанности, необходимо, чтобы свидетелем подвига было начальство – и по возможности высокопоставленное. Удача улыбнулась Дэйву, и он заработал медаль.

Конец войны он встретил в столице своей страны, в аэронавтическом бюро флота, занимаясь разработкой патрульных аэропланов. Тут, наверное, от него было даже больше толку, чем в бою: едва ли кто‑нибудь лучше него знал эти многомоторные самолеты, и должность позволяла ему исправлять абсолютную чушь и вводить известные улучшения. В общем, войну он закончил, перебирая бумаги у себя на письменном столе и ночуя в своей постели.

Тут война и закончилась.

Оглядевшись, Дэйв обнаружил две перспективы. Во флоте числились сотни капитанов, которые три года назад были лейтенантами – подобно ему самому. Мир наступил на вечные времена – так всегда утверждают политики, и дальнейшее повышение ожидало немногих. А именно – не его, поскольку он не принадлежал к числу старших по возрасту, не одолел традиционной служебной лестницы, не имел необходимых служебных и личных связей.

Но за плечами было почти двадцать лет службы, и вскоре он получил право уйти в отставку с сохранением половины оклада. Или можно было продолжать службу – и выйти в отставку, так и не став адмиралом. Торопиться не следовало: до полной двадцатилетней выслуги оставалось еще год или два.

Но он ушел в отставку немедленно – по инвалидности. Диагноз включал слово «психоз» – этакий намек, что он свихнулся на своей работе.

Айра, я не знаю, как это понять. Из всех, кого я знаю, Дэйв производил впечатление самого нормального человека. Но я там не был, когда он уходил в отставку, а «психическое состояние» значилось вторым в числе причин, по которым тогда оставляли флот офицеры. Как сказать? Можно свихнуться и быть морским офицером… писателем, школьным учителем, проповедником – назови еще дюжину достопочтенных занятий – и никто этого не замечает. И пока Дэйв ходил на службу, подписывал подготовленные клерком бумажки и не лез с разговорами к начальству, этого никто и не замечал. Помню одного морехода – у него была превосходная коллекция дамских подвязок: он частенько запирался в своем должностном кабинете и разглядывал их… другой точно так же перебирал коллекцию бумажных наклеек, использовавшихся на почте. Кто из них свихнулся: первый, второй? Или оба? Или никто?

Впрочем, отставка Дэйва свидетельствует о том, что он прекрасно знал законы своего времени. Уйдя в отставку после двадцати лет, он получал бы половину оклада, минус налоги, на которые уходила ощутимая сумма. Инвалидность же обеспечивала ему три четверти заработка, к тому же пенсия не облагалась налогом.

Не знаю, просто не знаю. Но вся эта история прекрасным образом характеризует талант Дэйва, всегда добивавшегося максимального результата минимальными усилиями. Хорошо, будем считать, что он свихнулся, но на какой‑то особый манер.

Отставка его была вызвана не одной причиной. Он правильно рассудил, что не имеет шансов стать адмиралом – но, уходя в отставку, можно было получить звание почетного адмирала – так первым из своих одноклассников Дэйв сделался адмиралом, хотя никогда не командовал не то что флотом, а даже кораблем. Более того, он стал одним из самых молодых адмиралов в истории, по возрасту. Я думаю, что деревенский мальчишка, который ненавидел пахать поле на муле, был доволен.

В душе‑то он ведь так и остался деревенским мальчишкой. Для ветеранов той войны была учреждена еще одна льгота, предназначенная для тех, кто не доучился, уйдя на войну: им оплачивали обучение – столько месяцев, сколько они провели в армии или на флоте. Предназначалась такая льгота для людей молодых, но ничто не мешало воспользоваться ею и человеку, завершившему карьеру на флоте. Пенсия в три четверти оклада, свободная от налогов, субсидия на обучение, тоже не облагаемая ими… словом, женатый ветеран пошел учиться, получая теперь лишь чуть меньше, чем на службе. На самом деле выходило даже побольше – ведь уже не нужно было тратить деньги на дорогие мундиры и поддержание общественного положения. Он мог бездельничать, читать книги, одеваться, как пожелает, и не заботиться о своем облике. Иногда он вставал поздно и говорил, что в покер играют, в основном, оптимисты, а не математики. А потом поздно ложился спать. Но никогда, никогда не вставал спозаранку.

Как и не летал больше на аэропланах. Дэйв никогда не доверял этим летающим машинам – что бы ни случилось, они находились чересчур высоко над землей. Для него аэроплан всегда был только средством избежать худшего, и, использовав это средство, Дэйв навсегда забыл про самолеты – как и о фехтовальной рапире – и никогда не жалел об этом, как и о фехтовании. Вскоре он получил новый диплом бакалавра агрономических наук и сделался ученым фермером.

Сей сертификат, учитывая предпочтение, отдававшееся ветеранам, мог обеспечить ему место на гражданской службе, давал возможность учить людей сельскому делу. Но вместо этого он снял с банковского счета некоторую сумму, скопившуюся пока Дэйв бездельничал в школе, и вернулся в те самые горы, которые оставил четверть столетия назад, – чтобы купить ферму. То есть внес плату вместе с залогом – конечно же, не без очередной правительственной субсидии.

И стал работать на ферме? Не будь простаком – более Дэйв не вынимал рук из карманов. Наемные работники растили урожай, он же занимался другим делом.

Для завершения своего великого плана Дэйв предпринял шаг столь невероятный, что я должен просить тебя, Айра, принять мой рассказ на веру… поскольку нельзя надеяться, что рационально рассуждающий человек может понять это.

В те времена в период между двумя войнами на Земле проживало более двух миллиардов людей – и по крайней мере половина из них голодала. Тем не менее – тут я и прошу тебя поверить, как очевидцу мне незачем лгать, – невзирая на недостаток продуктов питания, который кое‑где и время от времени становился менее острым… невзирая на все эти жуткие нехватки, в стране Дэвида правительство платило фермерам за то, чтобы они не выращивали пищу.

Не качай головой. Пути Господни и правительства неисповедимы, и никому из смертных не дано постичь их. Никогда не думай, что ты и есть правительство; когда придешь домой, поразмышляй над этим; спроси себя, знаешь ли ты, что и зачем делаешь – а когда придешь ко мне завтра, расскажешь, до чего додумался.

Возможно, Дэвид так никогда и не вырастил урожая. На следующий год его земля осталась под паром, а он получил за это внушительную сумму, что устраивало его в высшей степени. Дэвид любил эти горы и всегда стремился домой, ведь покинул он их только затем, чтобы избежать тяжелого труда. Теперь же ему платили за то, что он не работал… это было весьма кстати, поскольку он полагал, что пыль, поднятая при вспашке, портит красоту здешних мест.

Правительственной субсидии хватало, чтобы возвращать залог, пенсия составляла приличную сумму, и он нашел человека, который согласился обслуживать ферму – не выращивать на ней урожай, а кормить цыплят, доить одну‑двух коров, возделывать огород и небольшой сад, чинить заборы… а жена работника тем временем помогала по хозяйству жене Дэвида. А для себя Дэвид приобрел гамак.

Бывший офицер не был суровым хозяином. Он подозревал, что коровы жаждут просыпаться в пять утра не более, чем он сам, и решил завести новый распорядок.

Оказалось, что коровы вовсе не настаивают на раннем пробуждении. Просто их следовало доить дважды в день – так уж устроены эти животные. И им было безразлично, в пять или девять утра проводится первая дойка – если только про нее не забыли.

Но выдержать характер не удалось: наемный работник Дэвида не мог избавиться от своей беспокойной привычки – склонности к работе. Для него новое время дойки было сродни греху. Тогда Дэвид предоставил ему свободу действий, и работник вместе с коровами возвратились к своим привычкам.

Что же касается Дэйва, то он повесил гамак между двумя густыми деревьями и поставил возле него столик с охлажденным питьем. Вставал он по утрам, когда проснется – в девять или в десять, – завтракал и медленно брел к гамаку – передохнуть перед ланчем. Труд его ограничивался снятием денег с текущего счета и подведением баланса в расходной книге жены. Он перестал носить ботинки.

Теперь он не читал газет и не слушал радио, полагая, что его не забудут известить, если начнется новая война… И таковая разразилась как раз тогда, когда он только что начал вести подобный образ жизни. Но в отставных адмиралах флот не нуждался. Дэйв не обратил на войну особого внимания – не хотелось расстраиваться. Вместо этого он прочел все книги о древней Греции, которые нашел в библиотеке штата или купил. Чтение успокаивало, приносило желание знать все больше и больше.

Каждый год в День флота он надевал парадную адмиральскую форму со всеми медалями – начиная от золотой, полученной в училище, и кончая той, что ему дали за храбрость в бою, той, что сделала его адмиралом, – и работник отвозил его в центр графства, где Дэйв выступал на заседании торговой палаты с речью на патриотическую тему. Айра, я не знаю, зачем он это делал. Быть может, он считал, что положение обязывает, или же у него просто такое было чувство юмора. Но его приглашали каждый год, и он никогда не отказывался. Соседи гордились им – в нем воплощалось Все, Чего Способен Достичь Наш Парень, – такой же, как все, живущий, как остальные. Его успех делал честь всем соседям. Им нравилось, что он остался таким, каким был – свой в доску, – и если кто‑то и замечал, что Дэвид ничего не делает, то не обращал внимания.

Я только поверхностно ознакомил тебя, Айра, с карьерой Дэйва – незачем вдаваться в подробности. Я не упомянул про автопилот, который он изобрел и разработал, когда перешел на соответствующую должность; о том, как он кардинально перестроил работу экипажа на борту летающей лодки, придумав, как меньшими усилиями добиться наилучшего результата. Командиру экипажа оставалось только проявлять бдительность, а когда это не требовалось, он мог и вовсе храпеть, припав к плечу второго пилота. Оказавшись начальником службы совершенствования патрульных самолетов флота, Дэвид внес изменения в приборы и пульты управления.

Сделаем вывод: не думаю, что Дэйв считал себя «экспертом в области эффективности», но он упрощал всякое дело, которым ему приходилось заниматься, и каждому его преемнику приходилось работать меньше, чем его же предшественнику.

Но обычно последователю приходилось вновь реорганизовывать дело – чтобы иметь в три раза больший объем работы, но и в три раза больше подчиненных… сей факт тоже своеобразно характеризует чудаковатость Дэйва. Некоторые люди – муравьи по натуре, они не могут не трудиться, даже если работа бесполезна. Талантом созидательной лени наделены немногие.

Так кончается повесть о человеке, который был слишком ленив, чтобы ошибаться. Оставим его там, в тени, в гамаке. Насколько мне известно, он и теперь там.

 

ВАРИАЦИИ НА ТЕМУ: III

 

 

ДОМАШНИЕ НЕУРЯДИЦЫ

 

– После двух‑то тысяч лет, Лазарус?

– А почему бы и нет, Айра? Дэйв был мне почти что ровесник. А я‑то жив.

– Да, но… Разве Дэвид Лэм принадлежал к Семьям? Или он был внесен в реестр под другой фамилией? Лэмов в списках не значится.

– Я его не спрашивал, Айра. А он и не говорил. В те дни члены Семьи держали этот факт при себе. А может быть, он и сам не знал. Ведь Дэйв оставил дом неожиданно. В те времена юнцам не говорили об этом, пока парень или девица не достигали брачного возраста. Значит, восемнадцати у мальчишек и шестнадцати для девушек. Помню свое собственное потрясение, а я узнал об этом незадолго до того, как мне исполнилось восемнадцать. От дедуси – потому что я намеревался натворить глупостей. Самое странное, сынок, в той животинке, которая называется человеком, это то, что мозг взрослеет гораздо медленнее, чем тело. Мне было семнадцать, я был молод и брыклив и подобрал себе самую неподходящую пару. Дедуся отвел меня за амбар и убедил меня в моей ошибке.

«Вуди, – сказал он, – никто не собирается мешать тебе бежать с этой девицей». Воинственным тоном я объявил, что мне в этом никто помешать и не сможет, потому что, оказавшись за границей штата, я могу провернуть все дело без согласия родителей.

«Об этом я тебе и говорю, – сказал дед. – Тебя никто не остановит. Но и помогать тоже не будет. Ни твои родители, ни другой дед с бабкой, ни я. Мы даже не поможем тебе оплатить брачные расходы, не говоря уж о том, чтобы поддерживать твою семью материально. Не то что доллара, Вуди, дайма тощего не получишь. А если не веришь мне, спроси у остальных». Я угрюмо ответил, что никакой помощи мне не нужно.

Кустистые дедусины брови словно подпрыгнули. «Ну‑ну, – проговорил он. – Или это она собирается поддерживать тебя? Ты не заглядывал в раздел «Помогите» во вчерашней газете?



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2022-11-01 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: