Рассказанная Агамемноном 6 глава




Возможно, они такими и были, но те, которые дал мне Одиссей, были намного лучше. Я постучал по безупречному золотому покрытию костяшками пальцев, и оно отозвалось глухим, тяжелым звуком, совершенно не похожим на звон, который издает многослойный металл. Озадаченный, я перевернул невероятно тяжелый щит и увидел, что он был сделан не так, как другие, многослойные и толстые. Здесь, похоже, слоев было всего два: внешнее золотое покрытие и под ним единственный слой темно-серого металла, который не давал ни блеска, ни отражения при свете лампиона.

Я слышал про него раньше, но никогда не видел, если не считать наконечника моего копья, Старого Пелиона, — его называли закаленным железом. Но мне и не снилось, что оно существует в количестве, достаточном для изготовления полного набора доспехов такого размера. Каждый предмет был сделан из того же самого материала и покрыт золотом.

— Их сделал Дедал триста лет назад, — сообщил Одиссей. — Он был единственным человеком в истории, который знал, как закалять железо, плавить его в тигле вместе с песком, чтобы оно вобрало немного его в себя и стало тверже бронзы. Он собирал куски железной руды, пока их не набралось достаточно, чтобы отлить эти доспехи, а потом набил сверху золото. Если его поцарапает стрелой или клинком, золото можно быстро выправить. Видишь? Фигурки отлиты вместе с железом, а не накованы сверху.

— Они принадлежали Миносу?

— Да, тому самому Миносу, который со своим братом Радамантом и твоим дедом Эаком сидит в Аиде и судит тени мертвых, которые собираются на берегах Ахерона.

— Любой благодарности будет мало. Когда мои дни будут сочтены и я предстану перед этими судьями, возьми эти доспехи обратно, чтобы отдать своему сыну.

Одиссей рассмеялся.

— Телемаху? Нет, он никогда до них не дорастет. Отдай их своему сыну.

— Меня захотят в них похоронить. Поручаю тебе позаботиться о том, чтобы Неоптолем их получил. Похороните меня в хитоне.

— Как скажешь, Ахилл.

Автомедонт помог мне одеться на битву, пока рабыни стояли у стены, бормоча молитвы и заклинания, чтобы отогнать зло и наделить доспехи силой. При малейшем движении доспехи сверкали золотом.

Агамемнон выступил на собрании перед командирами, слушавшими его с деревянными лицами. Потом настала моя очередь принять унижение верховного царя, после чего Нестор вернул мне Брисеиду; Хрисеиды нигде не было видно, но вряд ли ее отправили в Трою. В конце концов мы разбрелись, чтобы поесть, — трата драгоценного времени.

Высоко подняв голову, Брисеида молча шла рядом. Она казалась больной, изнуренной и более встревоженной, чем когда выходила со мной из горящих руин Лирнесса. Войдя в мирмидонские укрепления, мы прошли мимо Патрокла, лежавшего на своем помосте, — его перенесли сюда из-за собрания. Она вздрогнула.

— Брисеида, пойдем.

— Он сражался вместо тебя?

— Да. Его убил Гектор.

Я заглянул ей в лицо, чтобы найти там крупицу нежности. В ее улыбке сияла сама любовь.

— Дорогой мой Ахилл, ты так устал! Я знаю, как много он для тебя значил, но нельзя же так убиваться.

— Он умер, презирая меня. Он отказался от нашей дружбы.

— Значит, он совсем не знал тебя.

— Тебе я тоже не смогу все объяснить.

— Ты не должен мне ничего объяснять. Как бы ты ни поступил, ты поступил правильно.

 

Мы перешли через насыпь и построились на равнине под подернутым дымкой солнцем нового дня. Дул ласковый ветерок, похожий на касание непряденой шерсти. Они выстроились перед нами, одна шеренга за другой, потом третья, словно устраивали нам смотр. От возбуждения у меня стоял ком в горле, а когда я мельком взглянул на свои руки, сжимавшие древко Старого Пелиона, костяшки пальцев на фоне почерневшего дерева казались совершенно белыми. Я отдал Патроклу свои доспехи, но копье оставил себе.

Гектор с грохотом выехал с правого фланга в колеснице, запряженной тремя вороными жеребцами, слегка покачиваясь в такт движению. Мои доспехи сидели на нем превосходно. Гребень шлема уже украсили пурпуром. Он подъехал ближе и остановился напротив меня, мы обменялись холодными взглядами. В каждом читался вызов. Одиссей выиграл. Мы оба знали: только один из нас покинет поле боя живым.

Когда мы ждали звука рогов и барабанов — сигнала начать битву, — повисла странная тишина: ни одна из армий не издавала ни звука, не было слышно ни лошадиного фырканья, ни стука щитов. Мои новые доспехи оказались очень тяжелыми; чтобы привыкнуть к ним и наловчиться двигаться, потребуется время. Гектору придется подождать.

Загрохотали барабаны, затрубили рога, и богини судьбы подбросили ножницы над разделявшей нас с Гектором полосой земли.[24]

Я прокричал свой военный клич, Автомедонт хлестнул упряжку, бросив колесницу вперед, но, прежде чем мы встретились, Гектор свернул в сторону и помчался вдоль своих рядов. Меня остановил бурлящий поток колесниц, и преследовать его не стоило и пытаться. Мое копье поднималось и опускалось, обагряясь троянской кровью; все чувства исчезли, осталась только страсть убивать. Я не думал даже о своей клятве Патроклу.

Я услышал знакомый военный клич и увидел колесницу, пробиравшуюся сквозь давку, — Эней хладнокровно наносил удары, не давая воли гневу, когда мирмидоняне ловко от них уворачивались. Я крикнул свой клич. Он услышал меня и поприветствовал, тут же спрыгнув с колесницы и приготовившись к поединку. Я принял его первый удар на щит — меня до мозга костей пробрало гулкое колебание, но копье не причинило чудесному металлу никакого вреда. С искореженным острием, оно упало на землю. Старый Пелион прочертил ровную дугу над головами разделявших нас воинов, высоко и точно. Эней увидел острие, летящее к его горлу, вскинул щит и пригнулся. Мое любимое копье насквозь пронзило обтянутый шкурой металл, опрокинуло щит и вошло в плоть Энея, приколов его к щиту, словно булавкой. С обнаженным мечом я расталкивал своих воинов, собираясь настичь его раньше, чем он освободится. Его дарданцы отступали под нашим натиском, и на моем лице уже сияла победоносная улыбка, как вдруг я почувствовал толчок неведомой силы — обескураживающий, приводящий в бешенство феномен, который иногда возникает, когда огромная масса людей тесно сжимается вместе. Словно мелкая морская зыбь сменилась мощной волной и разметала людские шеренги от края до края; воины падали друг на друга, как кирпичи из каменной кладки.

Когда людской волной меня почти сбило с ног и подхватило, словно смытый с корабля груз, я испустил отчаянный крик: я потерял Энея. К тому времени, как я освободился, он успел удрать, а я оказался на сто шагов дальше от моего прежнего места. Призывая мирмидонян и приказывая им сомкнуть строй, я проложил дорогу назад. Вот то, что я искал: Старый Пелион по-прежнему прикалывал шит к земле, никем не взятый. Я вытащил копье и бросил щит одному из нестроевых помощников, отвечавшему за трофеи.

Вскоре после этого я оставил колесницу и Автомедонта на задней половине поля, поручив Старый Пелион его заботам. Эта битва была занятием для секиры. Ах, как же это оружие подходит для давки! Мирмидоняне держались рядом со мной, и мы были непобедимы. Но какой бы исступленной ни была драка, я все время продолжал искать глазами Гектора. И нашел его сразу же после того, как убил воина, на груди которого был знак сына Приама. Сражаясь невдалеке, Гектор с перекошенным лицом наблюдал за судьбой брата. Наши взгляды встретились; поле боя, казалось, исчезло. Мы впервые посмотрели друг другу в лицо, и в его мрачной задумчивости я прочел удовлетворение. Мы сходились все ближе и ближе, сражая врагов с одной только мыслью: встретиться, оказаться в пределах удара. И тут поле всколыхнулось еще раз. Что-то ударило мне в бок, и я почти потерял опору под ногами, когда меня потащило обратно сквозь воинские шеренги. Мужи падали и превращались в месиво, а я рыдал, ибо Гектор был для меня потерян. Мое горе сменилось гневом и угаром битвы.

Кровавая ярость отступила, когда около меня осталась только горстка воинов с пурпурными гребнями на шлемах и у них под ногами проглянула истоптанная трава. Троянцы исчезли. Они вышли из боя, их вожди снова встали на колесницы, и Агамемнон отпустил их, решив воспользоваться моментом и перестроить собственные шеренги. Откуда-то появилась моя колесница, и Автомедонт остановил ее позади меня.

— Найди Агамемнона, — выпалил я, со вздохом облегчения поставив щит на решетчатый пол колесницы. Защита замечательная, но слишком тяжелая.

Все вожди уже собрались. Подъехав, я встал между Диомедом и Идоменеем. Почувствовав вкус победы, Агамемнон снова был царем царей. На предплечье у него виднелся порез, перевязанный куском льна, с которого на землю падали темно-красные капли, но он не обращал на это внимания.

— Они отступают всем фронтом, — сказал Одиссей. — Однако ничто не указывает на то, что они готовы укрыться в городе, по крайней мере сейчас. Гектор все еще надеется победить. Торопиться нам некуда.

Он бросил на Агамемнона взгляд, говоривший о том, что ему в голову пришла замечательная идея.

— Мой господин, а если нам сделать то, что мы делали все эти девять лет? Давай разделим армию на две части и попытаемся вклиниться к ним в середину! В трети лиги отсюда Скамандр изгибается в большую петлю по направлению к городским стенам. Гектор уже направился в ту сторону. Если мы сманеврируем так, чтобы их силы сосредоточились у жерла петли, то с помощью Второй армии мы сможем загнать по крайней мере половину из них внутрь, а остальные наши войска продолжат теснить их вторую половину в направлении Трои. Мы не сможем разбить тех, кто побежит к Трое, но мы сможем разделаться с теми, кто окажется в наших руках у Скамандра.

План был отличный, Агамемнон сразу это понял.

— Согласен. Ахилл, Аякс, возьмите из Второй армии те отряды, которые вам по душе, и разделайтесь со всеми троянцами, которых вам удастся загнать в западню у Скамандра.

Я предупредил:

— Только если ты не дашь Гектору удрать в город.

— Согласен, — тут же сказал Агамемнон.

 

Они шли в западню, словно рыба в сеть. Мы настигли троянцев, когда они поравнялись с жерлом речной петли, а Агамемнон тем временем бросил свою пехоту прямо в середину их рядов, разметав их в разные стороны. Напор огромной массы войск Агамемнона лишил их надежды на стройное отступление. На левом фланге мы с Аяксом держали позиции до тех пор, пока основная часть отступающих не поняли, что попали в тупик. Потом мы ринулись к жерлу, чтобы перекрыть единственный выход. Я собрал пехотинцев и повел их внутрь петли, Аякс с ревом заходил справа, делая то же самое. Троянцы ударились в панику, беспомощно заметались в разные стороны и отступили еще больше, пока их ряды не оказались на самом берегу. Масса воинов, продолжавших отступать под нашим натиском, неумолимо толкала их все дальше; те, кто оказался позади всех, словно овцы на вершине утеса, начали падать в загаженную стоками воду.

Половину работы за нас сделал Скамандр — пока мы с Аяксом кромсали их под истошные вопли о пощаде, они тонули в нем сотнями. Со своей колесницы я видел, что речной поток стал чище и сильнее обычного — Скамандр разлился. У тех, кто потерял почву под ногами на берегу, уже не было надежды обрести ее вновь и сразиться с течением, им мешали доспехи и паника. Но почему разлился Скамандр? Дождей уже давно не было. Потом я взглянул на Иду; небо над ней почернело от грозовых туч, над предгорьями позади Трои повисли серые полотна дождя, отсекая их от остальной ойкумены.

Я отдал Старый Пелион Автомедонту и сошел с колесницы с секирой в руках, щит был слишком тяжел. Придется обойтись без него, и не было Патрокла, чтобы меня прикрыть. Но прежде, чем ринуться в сечу, я подозвал одного из нестроевых помощников, — я обещал Патроклу положить в его могилу двенадцать знатных троянских юношей. В такой свалке собрать нужное количество не составляло труда. И меня снова захлестнула та жуткая, бездумная жажда крови, которую я не мог утолить, сколько бы троянцев ни полегло от моей руки. Я не остановился даже у самой кромки воды, преследуя тех несчастных, которых загнал в реку. Вес доспехов служил мне якорем в нарастающем напоре течения, и я убивал, пока воды Скамандра не стали красными от крови.

Один из троянцев попытался сойтись со мной в поединке. Он назвался Астеропеем и явно принадлежал к знати, поскольку был одет в позолоченную бронзу. Преимущество было на его стороне, ибо он стоял на берегу, а я — по пояс в воде, с одной лишь секирой против его пучка копий. Но пусть никто не считает Ахилла глупцом! Когда он приготовился метнуть в меня свой первый снаряд, я схватил секиру за конец рукоятки и бросил в его сторону, словно кинжал. Он кинул в меня копье, но вид моего оружия, рассекающего воздух, помешал ему прицелиться. Секира летела, сверкая на солнце, и попала ему прямо в грудь, глубоко вонзив в его плоть свои челюсти. Он прожил всего мгновение, потом наклонился вперед и камнем упал в воду, лицом вниз.

Намереваясь высвободить секиру, я побрел к нему и перевернул его на спину. Но секира вошла в него по самую рукоятку, торчавшую из искореженной кирасы. Я был так сосредоточен на секире, что не обратил внимания на глухой рев в ушах и не почувствовал, что река взбрыкивает, будто недавно отвязанный жеребец. Внезапно вода забурлила у моих подмышек, и Астеропей закачался на ней, словно кусок коры. Я схватил его за руку и притянул к себе, используя собственное тело в качестве якоря и продолжая вытаскивать секиру. Рев превратился в грохот, и мне приходилось бороться изо всех сил, чтобы устоять на ногах. В конце концов секира была освобождена. Чтобы не потерять ее, я намотал ее ремень на запястье. Бог реки разгневался на меня — он, похоже, предпочитал, чтобы собственные дети оскверняли его нечистотами, нежели я осквернял его их кровью.

Стена воды навалилась на меня, словно оползень. Даже Аякс или Геракл не смогли бы ей противостоять. А, вот! Ветка вяза над водой! Я прыгнул к ней. Мои пальцы схватились за листья, и я с огромным усилием подтянулся на несколько ладоней вверх, пока не нащупал твердое дерево; ветка согнулась под моей тяжестью, и я снова погрузился в поток.

На мгновение берег навис надо мной, словно выросшая у бога водяная рука, а потом он обрушил ее мне на голову со всей яростью, на которую был способен. Я вдохнул побольше воздуха, прежде чем мир вокруг превратился в жидкость. Сила, намного превосходившая мою, толкала меня и тянула во все стороны сразу. Моя грудь готова была разорваться, обе руки вцепились в ветвь вяза; в агонии я подумал о солнце и небе, и сердце мое рыдало от горькой иронии — меня победила река. Я растратил слишком много сил, скорбя о Патрокле и круша троянцев, а железные доспехи сулили мне смерть.

Я взмолился дриаде, домом которой был вяз, но вода перекатывалась над моей головой с прежней силой; потом дриада, а может быть, нимфа, услышала меня, и моя голова поднялась над поверхностью. Я жадно глотал воздух, моргая, удалял воду Скамандра с ресниц и осматривался. Берега, которого я должен был вот-вот коснуться, больше не было. Я покрепче ухватился за вяз, но дриада меня покинула. Размыв остатки берега, вода оголила могучие корни старого дерева. Мое тело в железных доспехах оказалось для него дополнительным грузом. Масса ветвей и листьев накренилась, и вяз рухнул в реку с гневным урчанием, потонувшим в реве потока.

Я продолжал держаться за ветку, гадая, хватит ли у Скамандра сил снести все это вниз по течению. Но вяз остался на месте, окунув ветви в воду и превратившись в плотину, которая задерживала обломки, плывущие к нашему лагерю и мирмидонским укреплениям. Тела сбивались в кучу, цепляясь за его громаду, словно коричневые цветы с темно-красными чашечками, пурпурные гребни вплелись в зелень листвы, руки покачивались на воде, белые, отвратительные и бесполезные.

Я отпустил ветку и побрел к берегу, который хотя и стал ниже после того, как его размыло, но все же был достаточно высок. Снова и снова неумолимый поток утягивал меня на глубину, разрывая ненадежное сцепление моих ног со скользким речным дном; снова и снова моя голова уходила под воду. Но я отвечал ударом на удар, все ближе подбираясь к цели. Мне даже удалось ухватиться за пучок травы, только для того, чтобы увидеть, как он выдирается из пропитанной влагой почвы. Я ушел под воду, забарахтался, встал прямо и потерял надежду. Земля размытого скамандрского берега темными струйками просочилась у меня между пальцами, я воздел руки к небу и взмолился повелителю мира:

— Отец, отец, позволь мне жить до тех пор, пока я не убью Гектора!

Он услышал меня. Он ответил мне. Его внушающая трепет голова внезапно склонилась надо мной, выглянув из бесконечных небесных далей; несколько кратких мгновений он любил меня настолько, чтобы простить мне мой грех и мою гордость, помня, может быть, только о том, что я был сыном его внука Эака. Я ощутил его присутствие всем своим существом, и мне показалось, что я увидел мимолетную тень его исполинской руки, мелькнувшую по реке. Скамандр вздохнул, покоряясь силе, правившей богами так же, как и людьми. Только что я готовился умереть, но вдруг вода зажурчала у моих щиколоток, и мне пришлось отпрыгнуть в сторону — вяз упал в грязь.

Противоположный, более высокий берег обвалился; Скамандр растратил свою силу, набросив на равнину тонкий водяной покров, серебряный дар, который истомившаяся жаждой почва выпила одним жадным глотком.

Я, шатаясь, выбрался из реки и обессиленно сел на затопленную траву. Колесница Феба над моей головой уже проехала свой зенит, мы сражались уже половину его пути по небесному своду. Гадая, где сейчас моя армия, я вернулся к реальности с чувством стыда — так велика была во мне страсть к убийству, что я совершенно забыл про своих воинов. Неужели я так никогда ничему и не научусь? Или страсть убивать — это часть безумия, которое я, без сомнения, унаследовал от матери?

Раздались крики. Ко мне приближались мои мирмидоняне, а вдалеке Аякс выстраивал свое войско. Повсюду ахейцы, и ни одного троянца. Широко улыбаясь Автомедонту, я вскарабкался на свою колесницу.

— Отвези меня к Аяксу, дружище.

Он стоял, держа в огромной руке копье, мечтательно глядя перед собой. Я сошел с колесницы, с меня все еще стекала вода.

— Что с тобой произошло?

— Соревновался в борьбе с богом Скамандра.

— Что ж, ты победил. Он выдохся.

— Сколько троянцев уцелело в нашей засаде?

— Не много. — Он говорил тихим голосом. — Нам с тобой на пару удалось убить пятнадцать тысяч. Может быть, столько же смогло вернуться в армию Гектора. Ты хорошо поработал, Ахилл. В тебе есть такая жажда крови, какой не дано даже мне.

— Я предпочел бы твою любовь своей страсти.

— Пора возвращаться к Агамемнону, — сказал он, не поняв меня. — Сегодня у меня тоже есть колесница.

Я поехал вместе с ним в его колеснице (хотя вернее было бы назвать ее повозкой, ведь у нее было четыре колеса), а Тевкр встал в мою колесницу с Автомедонтом.

— Что-то подсказывает мне, что Парис приказал открыть Скейские ворота. — Я указал на стены.

Аякс зарычал. Когда мы подъехали ближе, стало ясно, что я был прав. Скейские ворота были открыты, и армия Гектора, преследуемая Агамемноном, прорывалась внутрь, мешая самой себе из-за количества троянцев, сгрудившихся у входа. Я искоса взглянул на Аякса и оскалил зубы.

— Забери их Аид, там Гектор! — прорычал он.

— Гектор — мой. У тебя была возможность поквитаться с ним.

— Знаю, маленький братец.

Мы заехали в гущу войск Агамемнона и отправились его искать. Как обычно, стоит рядом с Одиссеем и Нестором. Хмурится.

— Они закрывают ворота, — сообщил я.

— Гектор набил туда столько народу, что у нас нет никакой надежды отогнать их или взять ворота штурмом. Большинство успело зайти внутрь. Два отряда намеренно оставлены снаружи, защищают вход. Диомед скоро заставит их подчиниться.

— А что сам Гектор?

— Внутри, наверно. Никто его не видел.

— Трус! Он знал, что я ищу его!

Подходили остальные: Идоменей, Менелай, Менесфей и Махаон. Вместе мы стали наблюдать, как Диомед приканчивает тех, кто остался снаружи, — разумные мужи, ибо они сразу сдались, как только поняли, что им не миновать смерти. Сочувствуя их мужеству и дисциплине, Диомед взял их в плен, вместо того чтобы убить. Потом, ликуя, он направился к нам.

— У Скамандра они потеряли пятнадцать тысяч, — сказал Аякс.

— Тогда как мы потеряли не больше тысячи, — заявил Одиссей.

Отдыхающие позади нас воины громко вздохнули, а с вершины смотровой башни раздался крик, исполненный такой страшной муки, что мы перестали смеяться.

— Смотрите! — Нестор указывал на что-то дрожащим костлявым пальцем.

Мы медленно повернулись. Опираясь на бронзовую лепнину, у ворот стоял Гектор с прислоненным к двери щитом и двумя копьями в руке. На нем были мои золотые доспехи с чужеземным пурпуром на гребне шлема и сверкающая аметистами пурпурная перевязь, которую ему подарил Аякс. Я, никогда не видевший себя в этих доспехах, заметил, как ловко они облегали мужа, которому были впору. В тот самый миг, как я отошел назад, чтобы взглянуть на облаченного в них Патрокла, я должен был понять, что обрек его на гибель.

Гектор поднял щит и сделал несколько шагов вперед.

— Ахилл! — позвал он. — Я остался, чтобы сразиться с тобой!

Мой взгляд встретился со взглядом Аякса, который кивнул мне. Я взял у Автомедонта щит и Старый Пелион, отдав ему секиру. Такого мужа, как Гектор, нельзя было оскорблять секирой.

У меня сжалось горло от радости, я выступил из рядов царей и размеренным шагом пошел ему навстречу, словно на жертвенник; я не поднял копья, и он тоже. В трех шагах друг от друга мы остановились, каждый полный решимости понять, кто же такой его противник, которого он никогда не встречал ближе чем на расстоянии броска копьем. Нам пришлось заговорить, прежде чем начать поединок, и мы стояли так близко друг к другу, что едва не соприкасались. Я взглянул в непоколебимую черноту его глаз и понял, что он во многом такой же, как и я. За одним исключением: его дух незапятнан. Он — совершенный воин.

Я любил его намного больше, чем себя самого, больше, чем Патрокла, или Брисеиду, или отца, ибо он был я сам в другом теле; он был предвестником смерти, не важно, сам ли он нанесет мне роковой удар, или я протяну еще несколько дней, пока меня не сразит кто-нибудь из троянцев. Один из нас должен был умереть в поединке, второй — чуть позже: так было решено, когда переплелись нити наших судеб.

— Все эти долгие годы, Ахилл… — начал он, но замолчал, словно не мог выразить чувства словами.

— Гектор, сын Приама, я хотел бы, чтобы мы называли друг друга друзьями. Но кровь, которая нас разделяет, нельзя смыть.

— Лучше погибнуть от руки врага, чем от руки друга, — ответил он. — Сколько воинов погибло у Скамандра?

— Пятнадцать тысяч. Троя падет.

— Только после того, как паду я. Мои глаза этого не увидят.

— Мои тоже.

— Мы рождены для войны. Ее исход нас не заботит, и я рад, что это так.

— Твой сын уже взрослый и сможет за тебя отомстить?

— Нет.

— Тогда у меня преимущество. Мой сын придет в Трою, чтобы за меня отомстить, а Одиссей позаботится, чтобы твой сын недолго оплакивал свои младенческие годы.

Его лицо исказилось.

— Елена предупреждала меня, чтобы я остерегался Одиссея. Он — сын какого-нибудь бога?

— Нет. Он сын негодяя. Я бы назвал его духом Эллады.

— Я хотел бы предупредить отца.

— Ты не проживешь так долго, чтобы это сделать.

— Я могу победить тебя, Ахилл.

— Если ты победишь меня, Агамемнон прикажет изрубить тебя на куски.

Он на мгновение задумался.

— У тебя есть женщины, которые оплачут тебя? Отец?

— Я не умру неоплаканным.

И в этот момент наша любовь горела сильнее, чем ненависть; я быстро вытянул руку вперед, прежде чем во мне умрет родник этой страсти. Он взял мою руку в свою.

— Почему ты остался сразиться со мной?

Его пальцы напряглись, лицо потемнело от боли.

— Как я мог уйти за ворота Трои? Как я мог посмотреть в глаза отцу, зная, что это мои горячность и глупость погубили тысячи его воинов? Мне следовало отступить в Трою в тот день, когда я убил твоего друга, того, кто носил эти доспехи. Полидамант предупреждал меня, но я его не послушал. Я хотел сразиться с тобой. Вот истинная причина того, почему я оставил армию на равнине.

Он шагнул назад, выпустив мою руку, его лицо снова стало лицом врага.

— Я наблюдал за тобой, Ахилл, в твоих таких красивых золотых доспехах, и решил, что это наверняка чистое золото. Оно тебя тяготит. Мои доспехи намного легче. Поэтому, прежде чем скрестить мечи, давай устроим состязание в беге.

С последним словом он сорвался с места, захватив меня врасплох, но через мгновение я припустил за ним. Задумано умно, Гектор, но это ошибка! Зачем мне пытаться тебя догнать? Ты и так скоро повернешься ко мне лицом.

На расстоянии четверти лиги от Скейских ворот в направлении нашего лагеря — в том направлении, в котором он бежал, — троянские стены выбрасывали на юго-запад огромную опору, и там ахейская армия перекрыла ему путь.

Мне дышалось легко, может быть, после схватки со старым Скамандром у меня открылось второе дыхание. Он повернулся, я остановился.

— Ахилл! — прокричал он. — Если я убью тебя, клянусь, что верну твое тело неоскверненным! Поклянись мне, что сделаешь то же самое для меня!

— Нет! Я обещал твое тело Патроклу!

У меня над головой вдруг просвистел порыв ветра, и в глаза полетела пыль. Гектор уже поднимал свою руку, Старый Пелион уже покидал мою. Его копье было брошено прямо в цель — древко отскочило от центра моего щита, а Старый Пелион безвольно упал мне под ноги. Прежде чем я смог нагнуться и поднять его, Гектор метнул второй снаряд, но капризный ветер изменил направление. Я так и не поднял Старый Пелион. Гектор вытащил из перевязи Аякса меч и бросился на меня. Передо мной встала дилемма: сохранить щит и прикрыться им от умелого противника или отбросить его в сторону и сражаться необремененным? С доспехами я мог справиться, но щит был слишком тяжел. Поэтому я отшвырнул его и встретил Гектора с обнаженным мечом в руках. Даже наступая, он был способен остановиться, — он тоже отшвырнул щит в сторону.

Мы сошлись, познав удовольствие сразиться с равным. Он рубил сверху вниз, и я останавливал его удары своим клинком; наши руки сохраняли твердость, и ни один не хотел уступать; мы одновременно отпрыгнули назад и пошли по кругу в ожидании, когда один из нас приоткроется. Рассекая воздух, мечи пропели смертельную песнь. Когда он сделал выпад, я молниеносно ударил его в левую руку, и в тот же момент он поддел кожаную птеригу, прикрывавшую мне бедро, и рассек плоть. Мы оба были покрыты кровью, но ни один из нас не остановился, чтобы позаботиться о своих ранах; мы слишком хотели покончить с этим. Раз за разом сверкали клинки, опускались, встречали отпор и разили снова.

Ища удобное место для удара, я осторожно поменял позицию. Гектор был чуть ниже меня, поэтому в моих доспехах должен быть зазор, где защита не столь надежна. Но где? Я почти добрался до его груди, но он быстро скользнул в сторону, и, когда он поднял руку, я заметил, что кираса отошла от шеи сбоку, куда не доходил шлем. Я отступил назад, заставив его последовать за собой. И тогда это случилось, я почувствовал досадную слабость в сухожилии правой пятки, от которой нога подвернулась и я оступился. Но даже когда я задохнулся от ужаса, мое тело сработало как противовес, удержав меня вертикально, но оставив открытым мечу Гектора.

Он тут же увидел эту возможность и бросился на меня со скоростью жалящей змеи, высоко подняв лезвие, чтобы нанести смертельный удар, во все горло крича от радости. Его кираса — моя кираса — с левой стороны шеи отодвинулась в сторону. Я ударил в тот же миг. Моя рука все-таки выдержала мощную силу его руки, опускавшей меч. Его меч с лязгом встретился с моим и отлетел в сторону. Мой клинок без помех продолжил свой путь и погрузился в левую сторону его шеи, между кирасой и шлемом.

Увлекая мой меч за собой, он упал так быстро, что я не успел подхватить его, чтобы помочь. Я выпустил рукоять, словно обжегшись, видя, как он лежит у моих ног, еще живой, но смертельно раненный. Его огромные черные глаза уставились на меня, говоря, что он знает об этом и принимает свою судьбу. Клинок наверняка рассек все кровяные жилы на своем пути и вошел в кость, но, пока он находился в ране, смерть не могла наступить. Гектор медленно, судорожно задвигал руками, пока они не сомкнулись на отчаянно остром клинке. В ужасе решив, что он хочет выдернуть его прежде, чем я буду к этому готов — буду ли я готов когда-нибудь? — я упал рядом с ним на колени. Но он больше не двигался. Он тяжело дышал, костяшки пальцев побелели от усилия, с которым он сжимал меч, из раненой руки сочилась кровь.

— Ты хорошо сражался.

Его губы дрогнули; он немного повернул голову набок и с усилием попытался заговорить. Из раны струей хлынула кровь. Я взял его лицо в ладони, покрытые его кровью. Шлем откатился в сторону, и его свернутая в кольцо коса черных волос упала в пыль, ее кончик начал расплетаться.

— Самым большим наслаждением для меня было бы сражаться с тобой бок о бок, а не лицом к лицу.

Хотел бы я знать, что он желал от меня услышать. И сказал бы все, что угодно. Почти.

В его глазах светилось понимание. Из уголка рта потекла тонкая струйка крови — его время быстро уходило, но мысль о его смерти все еще была мне невыносима.

— Ахилл…

Я едва расслышал свое имя и наклонил голову, пока мое ухо почти коснулось его губ.



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2019-07-14 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: