В коммунистическом Китае 10 глава




Хотя в 1960 году я видел в индийской газете сообщение о том, что президент Эйзенхауэр высказал свою готовность принять Далай Ламу, если он приедет в Америку, запрос о возможности моей поездки туда в 1972 году выявил, что в получении визы могут быть некоторые затруднения. Конечно, мне было очень любопытно увидеть страну, о которой говорят как о самой богатой и самой свободной державе мира, но я смог поехать туда только в 1979 году.

По прибытии в Нью-Йорк, куда я попал вначале, я сразу же ощутил атмосферу свободы. Люди, которых я встречал, казались настроенными очень дружески, открытыми и непринужденными. Но в то же самое время я не мог не заметить, как грязны и неухожены некоторые районы города. И я очень огорчался, видя множество бродяг и бездомных, находивших приют в подъездах домов. Я не мог поверить, что в этой богатой и процветающей стране могут быть какие-то нищие. Я вспомнил, что говорили мне мои друзья-коммунисты о несправедливостях "американского империалистического бумажного тигра", о том, как он эксплуатирует бедных ради наживы богатых. Другим сюрпризом было открытие, заключавшееся в том, что в США, хотя я, как и многие жители Востока, считал Америку самой свободной страной, в действительности очень немногие люди знали хоть что-нибудь о судьбе Тибета. Теперь, когда я узнал эту страну лучше, я начинаю понимать, что в некоторых отношениях американская политическая система не оправдывает своих собственных идеалов.

Совсем не хочу этим сказать, что я не получил огромного удовольствия от этого визита или не увидел много вещей, произведших на меня большое впечатление. Особенную радость я испытывал, обращаясь к студенческой аудитории, где неизменно видел проявление доброжелательности. Несмотря на то, что я довольно плохо изъяснялся на английском языке, я неизменно встречал горячий отклик, хотя люди не всегда понимали все, что я говорил. Это помогало мне преодолеть свою робость говорить перед аудиторией на этом языке и способствовало укреплению уверенности в себе, за что я очень благодарен. Однако теперь я думаю, не повлияла ли эта снисходительность некоторым образом на потерю с мой стороны решимости совершенствовать свой английский язык. Потому что хотя я и принял такое решение, но как только я вернулся в Дхарамсалу, то обнаружил, что мое намерение куда-то улетучилось! В результате, я вообще предпочитаю говорить с немцами и французами, а также другими европейцами, зачастую говорящими по-английски не лучше меня, — с грамматическими ошибками и сильным акцентом. Меньше всего мне нравится говорить с самими англичанами, многие из которых поражают меня своей сдержанностью и официальностью.

С тех пор, как я совершил эти первые поездки в различные уголки мира, я не раз еще побывал там. Я особенно ценю возможность, которую дают путешествия, — встречаться с людьми самых различных слоев общества: бедными, богатыми, учеными, малообразованными, религиозными, или неверующими людьми. До сих пор я всегда находил подтверждение своей уверенности в том, что, куда бы ты ни поехал, повсюду люди в основе своей одинаковы, несмотря на некоторые внешние различия. Все они, как и я сам, хотят счастья, никто не хочет страданий. Кроме того, каждый высоко ценит добрые чувства к себе и в то же самое время обладает потенциалом проявления добрых чувств к другим. Помня это, я считаю, что всегда можно развивать дружественные отношения и понимание.

Вообще я обнаружил много такого, что произвело на меня впечатление в западном обществе. В частности, я восхищен западной энергией, созидательной способностью и жаждой знаний. С другой стороны, некоторые стороны западного образа жизни вызывают мою озабоченность. Одна из особенностей, которую я заметил, заключается в том, что люди склонны думать в плане "черное-белое", "или-или", при этом не учитываются факты взаимозависимости и относительности. У них существует тенденция упускать из виду области различных оттенков серого, которые неизбежно существуют между двумя точками зрения.

Другое наблюдение состоит в том, что на Западе есть много людей, которые живут очень комфортабельно в больших городах, но по существу изолированы от широкой массы человечества. Мне это показалось очень странным — в условиях такого материального благосостояния, имея в качестве соседей тысячи братьев и сестер, оказывается, множество людей способны проявлять свои истинные чувства только по отношению к своим кошкам и собакам. Я думаю, это указывает на недостаток духовных ценностей. Часть проблемы заключается здесь, вероятно, в том, что жизнь в этих странах пронизана духом конкуренции, по-видимому, порождающей страх и глубокое чувство незащищенности.

Это чувство отчуждения символизируется для меня тем, что я однажды увидел в доме одного очень богатого человека, гостем которого я являлся в одной из поездок за границу. Это был чрезвычайно большой частный дом, спроектированный так, что все в нем предназначалось для удобства и комфорта, оборудованный всевозможной бытовой техникой.

Однако, когда я вошел в ванную, то не мог не заметить две большие бутыли с таблетками на полке над раковиной. В одной были транквилизаторы, а в другой снотворное. Это служило доказательством того, что одно материальное процветание не может принести продолжительного счастья.

Как я уже говорил, обычно я еду за границу по приглашению. Очень часто меня просят также выступить перед какими-либо группами людей. В таких случаях мой подход к этому тройственный. Во-первых, как человек я рассказываю о том, что называю Всеобщей Ответственностью. Под этим я подразумеваю ту ответственность, которую все мы несем друг перед другом и перед всеми живыми существами, а также перед всей Природой.

Во-вторых, как буддийский монах я стараюсь внести свой вклад в установление гармонии и понимания между различными религиями. Как уже было сказано, я твердо верю, что цель всех религий состоит в том, чтобы сделать людей лучше, и что несмотря на различия в философии, а некоторые из них фундаментальны, все религии имеют своей целью помочь человечеству обрести счастье. Это не означает, что я пропагандирую какой-то сорт мировой религии или "суперрелигии". Просто я смотрю на религию как на лекарство. Для разных болезней доктор пропишет различные лекарства. Так что поскольку у разных людей духовные "болезни" не одни и те же, требуются и различные духовные лекарства.

И наконец, как тибетец и, кроме того, как Далай Лама я рассказываю о своей родине, народе и культуре всякий раз, когда кто-либо проявляет к этому интерес. Но хотя меня крайне воодушевляет, если люди действительно проявляют озабоченность судьбой нашей родины и страдающих соотечественников в оккупированном Тибете, и хотя это питает мою решимость продолжать борьбу за справедливость, я не считаю тех, кто на нашей стороне, приверженцами Тибета. Я считаю их приверженцами Справедливости.

Во время путешествий я подметил еще одно явление — это большой интерес, проявляемый молодежью к вещам, о которых я рассказываю. Полагаю, этот энтузиазм обусловлен тем фактом, что их привлекает мое неизменное требование абсолютной неформальности. Я со своей стороны очень ценю обмен мнениями с молодежной аудиторией. Они задают самые разнообразные вопросы обо всем на свете, начиная от буддийской теории пустоты и моих идей относительно космологии и современной физики и кончая сексом и нравственностью. Больше всего я ценю неожиданные и сложные вопросы. Они очень помогают мне, так как вынуждают обратиться к тому, что не пришло бы иначе мне в голову. Это немного напоминает диспут.

Другое мое наблюдение состоит в том, что многие люди, с которыми я беседовал, особенно на Западе, обладают крайне скептическим складом ума. Я думаю, это может сыграть положительную роль, но при том условии, что такой скептицизм станет основой для дальнейшего исследования проблемы.

Может быть, самыми большими скептиками из всех являются журналисты и репортеры, с которыми мне неизбежно приходилось встречаться очень часто, особенно во время поездок, благодаря моему положению Далай Ламы. Однако, хотя принято говорить, что эти господа и дамы из мировой свободной прессы крайне напористы и агрессивны, я обнаружил, что в общем это не так. Большинство из них оказались чрезвычайно дружелюбными, если даже иногда поначалу атмосфера и была слегка напряженной. Только изредка вечера вопросов и ответов превращались в серьезный спор. Если это происходило, я обычно прекращал его, когда он переходил в область политики, чего я стараюсь избегать. Люди имеют право на собственное мнение, и я вовсе не считаю, что в мою роль входит менять их убеждения.

В недавней моей поездке за границу произошло именно так. После того, как пресс-конференция окончилась, некоторые сочли, что Далай Лама не дал должных ответов. Однако, я так не считал. Люди сами должны решать, обоснован тибетский вопрос или нет.

Гораздо хуже, чем эти "неудовлетворительные" встречи с газетчиками, были два инцидента, связанные с выступлениями по телевидению. Один раз, когда я был во Франции, меня пригласили участвовать в программе новостей, идущей в прямом эфире. Мне объяснили, что ведущий будет обращаться ко мне прямо по-французски, а для меня его речь будет синхронно переводиться на английский язык при помощи маленьких наушников. Но когда эта передача началась, я не мог понять ни слова.

В другой раз, когда я был в Вашингтоне, меня попросили сделать то же самое, но на этот раз я был один в студии. Задающий вопросы находился в Нью-Йорке. Мне сказали смотреть прямо на экран, который показывал не его лицо, а мое собственное. Это совершенно сбивало меня с толку. Было настолько непривычно беседовать с самим собой, что смысл сказанных слов ускользал от меня!

Всякий раз, когда я еду за границу, я стараюсь общаться с возможно большим числом практикующих другие религии, с тем, чтобы развивать диалог между различными вероисповеданиями. В одной из поездок я встретился с некоторыми христианами, имея в виду то же намерение. В результате встречи мы договорились об обмене между монастырями, и тибетские монахи на несколько недель поехали в христианский монастырь, а такое же число христианских монахов приехало в Индию. Для обеих сторон это оказалось весьма полезным опытом. В частности, это дало нам возможность - глубже понять образ мыслей других людей.

Среди многих религиозных деятелей, с которыми я встречался, выделю нескольких. Нынешний Папа Иоанн-Павел-II — человек, которого я ценю очень высоко. Начать с того, что у нас есть что-то похожее в происхождении, судьбе, поэтому мы быстро находим общий язык. Когда мы встретились с ним впервые, он поразил меня как человек с очень реальным взглядом на вещи, чрезвычайно широко мыслящий и открытый. У меня нет никаких сомнений в том, что это великий духовный лидер. Всякий человек, который сможет воззвать "Брат!" к тому, кто пытается убить его, как это сделал Папа Иоанн-Павел-II, несомненно, является достигшим высокого уровня духовным практиком.

Мать Тереза, с которой я познакомился в делийском аэропорту, возвращаясь с конференции в Оксфорде в 1988 году (в которой она тоже принимала участие), относится к людям, вызывающим у меня самое глубокое уважение. Я сразу же был покорен ее предельно скромной манерой поведения. С буддийской точки зрения ее можно считать Бодхисаттвой. Другим человеком, которого я признаю высокосовершенным духовным мастером, является католический монах, с которым я встретился в его келье недалеко от Монсеррата в Испании. Там он провел очень много лет совсем как восточный святой мудрец, не принимая ничего, кроме хлеба, воды и иногда чая. Он немного говорил по-английски — еще меньше, чем я — но по его глазам я мог понять, что передо мной необычайная личность, истинный религиозный практик. Когда я спросил его, чему посвящены его медитации, он ответил просто: "Любви". С тех пор я всегда думаю о нем как о современном Миларепе, — по сходству его с тибетским йогином, носившим это имя, который провел большую часть своей жизни, укрывшись в пещере, занимаясь созерцанием и слагая духовные стихи.

Одним из религиозных лидеров, с которым я имел несколько хороших бесед, является Архиепископ Кентерберийский доктор Роберт Ранси (мужественного эмиссара которого, Тэрри Уэйта, я всегда поминаю в своих молитвах). Мы разделяем с ним тот взгляд, что религия и политика сочетаются друг с другом, и оба согласны, что долг религии служить гуманности, и здесь нельзя игнорировать реальность. Религиозные люди не должны ограничиваться только молитвами: нет, их моральный долг — делать все возможное для решения мировых проблем.

Помню, однажды один индийский политик заставил меня высказаться по этому вопросу. Он сказал мне простую фразу: "О, ведь мы же политики, а не люди религии. Наша первая забота служить людям посредством политики". На что я ответил: "Политики нуждаются в религии даже еще больше, чем отшельник в своей келье. Если отшельник действует из дурных побуждений, он вредит только себе. Но если тот, кто может непосредственно повлиять на все общество, действует с дурными намерениями, то неблагоприятному воздействию подвергнется большое число людей". Я не нахожу никакого противоречия между политикой и религией. Что такое религия? Насколько я понимаю, всякое деяние, совершенное с добрыми намерениями, есть религиозный поступок. С другой стороны, собрание людей в храме или церкви, которое не имеет добрых намерений, не совершает религиозного действия даже во время общей молитвы.

Хотя я специально не стремился к этому, я познакомился во время своих поездок также и с некоторыми политиками. Одним из них был Эдвард Хит, бывший премьер-министр Великобритании, с которым я встречался четыре раза. При нашей первой частной встрече мне показалось, что он, как и Неру, не мог сосредоточиться на том, что я говорю. Однако в последних трех случаях мы имели длинные и свободные беседы о Тибете и Китае, во время которых г-н Хит выразил свой энтузиазм по поводу успехов Китая в сельском хозяйстве. На правах человека, видевшего Китай в более недавнее время, чем я, он сказал также, что на моей родине произошли большие перемены, и я должен это понять — особенно относительно всего, что касается поддержки Далай Ламы. По его мнению, она быстро сходит на нет, особенно среди молодого поколения.

Было очень интересно услышать эту точку зрения от такого видного политика и, более того, политика, имевшего обширные деловые связи с Пекином. Тем не менее, я объяснил, что моя озабоченность связана не с положением Далай Ламы, а с правами тех шести миллионов, которые живут в оккупированном Тибете. Заявив это, я сказал ему, что, насколько знаю, поддержка Далай Ламы молодежью Тибета никогда не достигала такого высокого уровня, как сейчас, и что мой уход в изгнание так сплотил тибетский народ, как это не было возможно раньше.

Несмотря на то, что наши мнения расходятся, мы продолжаем поддерживать с ним контакт, и я неизменно ценю г-на Хита как человека, обладающего большими познаниями в международных делах. Но в то же время я все-таки не могу не поражаться эффективности дезинформации, выдаваемой Китаем, и тем, что она вводит в заблуждение даже таких опытных людей, как он.

Заслуживающим внимания явлением, наблюдаемым за последние два десятилетия, представляется мне быстрый рост интереса к буддизму среди западных народов. Я не вижу особенного значения в этом, хотя, конечно же, очень рад, что теперь во всем мире насчитывается более пятисот буддийских центров, многие из них находятся в Европе и Северной Америке. Я всегда счастлив, если кто-то получает пользу от следования буддийским практикам. Но если в действительности дело касается людей, меняющих свою религию, я обычно советую им обдумать этот вопрос чрезвычайно осторожно. Когда поспешно бросаются в новую религию, это может привести к душевному конфликту, и такой процесс почти всегда очень труден.

Тем не менее, даже в таких местах, где буддизм представляет собой совершенно новое явление, я несколько раз совершал определенные церемонии ради тех, кто желал в них участвовать. Например, я дал посвящения Калачакры во многих странах за пределами Индии — и делал это не только для того, чтобы дать возможность проникнуть в тибетский образ жизни и мыслей, но также чтобы приложить усилия на внутреннем уровне во имя мира на земле.

Затрагивая вопрос о распространении буддизма на Западе, я хочу сказать, что заметил некоторую тенденцию к сектантству среди новых практикующих. Это абсолютно неправильно. Религия никогда не должна становиться источником конфликта, еще одним фактором размежевания внутри человеческого общества. Со своей стороны, я, исходя из своего глубокого уважения того вклада, который способна сделать каждая религия для блага человечества, участвовал даже в религиозных церемониях других вероисповеданий. И следуя примеру большого числа тибетских лам, как древних, так и современных, я продолжаю черпать учения из различных традиций, каких только возможно. Потому что, хотя некоторые школы полагали предпочтительным, чтобы практикующий оставался в рамках своей традиции, люди всегда вольны поступать так, как они считали и считают нужным. Кроме того, тибетское общество всегда было в высшей степени терпимым по отношению к верованиям других народов. В Тибете существовала не только процветающая мусульманская община, но было и несколько христианских миссий, которые не встречали никаких препятствий. Поэтому я твердо стою за либеральный подход к этому вопросу. Сектантство — это яд.

Что касается моей религиозной практики, я стараюсь следовать в своей жизни тому, что называю идеалом Бодхисаттвы. Согласно буддийской философии, Бодхисаттва — это тот, кто находится на пути к состоянию Будды и целиком посвящает себя помощи другим живым существам в том, чтобы освободиться от страдания. Можно лучше понять слово Бодхисаттва, если перевести отдельно "Бодхи" и "Саттва": "Бодхи" означает понимание или мудрое знание конечной природы реальности, а "Саттва" — это тот, кто движим всеобщим состраданием. Таким образом, идеал Бодхисаттвы представляет собой стремление осуществлять безграничное сострадание с безграничной мудростью. Чтобы иметь возможность выполнить эту задачу, я предпочел быть буддийским монахом. Существует 253 правила тибетского монашества (364 для монахинь), и чем более строго я соблюдаю их, тем свободнее могу быть от множества тревог и бед этой жизни. Некоторые из этих правил относятся к этикету, как например, правило о том, на каком расстоянии должен идти монах за настоятелем своего монастыря; другие относятся к поведению. Четыре основных обета содержат в себе простые заповеди, а именно: монах не должен убивать, воровать или лгать о своих духовных достижениях. Он должен также строго соблюдать целомудрие. Если он нарушит какой-либо из этих обетов — он больше не монах.

Меня иногда спрашивают: так ли, действительно, нужен обет безбрачия, и в самом ли деле он реально выполняется? Достаточно сказать, что практика целомудрия — это не просто подавление сексуальных желаний. Наоборот, необходимо целиком признать существование этих желаний и выйти за их пределы путем размышлений. Когда это удается, то результат очень благоприятен для психики. Недостаток сексуального желания состоит в том, что это слепое желание. Сказать: "Хочу вступить в связь с этим человеком", — значит выразить желание, которое не направляется интеллектом, как, например, такое высказывание: "Я хочу искоренить нищету во всем мире", которое выражает желание, направляемое интеллектом. Кроме того, исполнение сексуального желания может принести только временное удовлетворение. Как сказал Нагарджуна, великий индийский ученый:

 

"Когда зудит — чешитесь,

Но лучше не иметь

И вовсе зуда,

Чем чесаться вволю".

 

Что касается того, какой реальной ежедневной практикой я занимаюсь, то я трачу, по самой меньшей мере, пять с половиной часов в день на молитву, медитацию и учение. Помимо этого я использую для молитвы все выпадающие свободные моменты в течение дня, например, во время еды или поездки. В последнем случае у меня для этого имеются три основные причины: во-первых, таким образом я исполняю свою ежедневную обязанность; во-вторых, это помогает проводить время с пользой; в-третьих — это заглушает страх! Но если говорить более серьезно, то как буддист я не вижу разницы между религиозной практикой и повседневной жизнью. Религиозная практика — это занятие, охватывающее двадцать четыре часа в сутки. Существуют и молитвы, предписываемые для любой деятельности, от ходьбы до умывания, еды и даже сна. Для практикующего тантризм эти упражнения, которые осуществляются во время глубокого сна и дремоты, являются самой важной подготовкой к смерти.

Для меня, однако, наилучшим временем для практики представляется раннее утро. Тогда сознание находится в самом свежем и остром состоянии. Поэтому я встаю около четырех часов. Поднявшись, я начинаю свой день чтением мантр. Затем пью горячую воду и принимаю лекарство перед тем, как совершать простирания в течение около получаса, приветствуя всех Будд. Цель простираний двойная: во-первых, это увеличивает ваши собственные заслуги (при условии надлежащей мотивации), а во-вторых, это хорошее упражнение. Совершив простирания, я умываюсь — произнося в это время молитвы. Затем обычно выхожу прогуляться, продолжая читать молитвы, и завтракаю около 5 часов 15 минут утра. Я отвожу около получаса на еду (довольно плотную) и во время еды прочитываю священные тексты.

С 5 часов 45 минут приблизительно до 8 часов я медитирую, делая перерыв в 6 часов 30 минут, чтобы послушать сводку новостей международной редакции Би Би Си. Затем с 8 часов до полудня изучаю буддийскую философию. В промежутке между этим занятием и вторым завтраком, который бывает в 12 часов 30 минут, я обычно читаю или официальные бумаги, или газеты, но во время еды я снова прочитываю священный текст. В час дня я иду в свою канцелярию, где решаю правительственные и другие вопросы, а также принимаю посетителей до 5 часов дня. Затем по возвращении домой следует короткий период для молитвы и медитации. Если идет что-нибудь стоящее по телевизору, я смотрю его до 6 часов и потом пью чай. Наконец, после чая, во время которого я опять читаю текст, произношу молитвы с 8 часов 30 минут до 9 часов вечера, а затем иду спать. Сон у меня спокойный и крепкий.

Конечно же, в этом режиме бывают варианты. Иногда утром я принимаю участие в ритуалах или вечером преподаю учение. Но тем не менее, я очень редко видоизменяю свою повседневную практику — то есть утренние и вечерние молитвы и медитацию.

Смысл этих практик довольно прост. На первом этапе, когда я делаю простирания, я совершаю обращение к Будде, Дхарме (Учению) и Сангхе (Общине) как к духовному Прибежищу. Следующий этап состоит в том, чтобы зародить в себе Бодхичитту, или Добросердечие. Это осуществляется, во-первых, посредством осознавания непостоянства всех вещей, а во-вторых, благодаря пониманию того, что истинная природа бытия есть страдание. На основе этих двух соображений возможно зародить альтруизм.

Чтобы породить в себе альтруизм, или сострадание, я практикую определенные умственные упражнения, которые способствуют возникновению любви ко всем живым существам, особенно к моим так называемым врагам. Например, я напоминаю себе, что мне враждебны действия людей, а не сами эти люди. Изменив свое поведение, тот же самый человек легко мог бы стать добрым другом.

Остальные мои медитации касаются Шуньи, или пустоты, в них я концентрируюсь на самом тонком смысле Взаимообусловленности. Часть этой практики включает в себя то, что называется "йогой божества", "лхэи нэлджор", в ней я использую различные мандалы, чтобы визуализировать себя как различных "божеств". (Однако, не следует понимать это в том смысле, что здесь имеется вера в каких-то независимых внешних существ.) Совершая это, настраиваю свое сознание таким образом, что оно прекращает быть захваченным информацией, поступающей от органов чувств. Это не транс, ведь мое сознание остается полностью функционирующим; скорее, это упражнение в чистом осознавании. Трудно объяснить, что я точно имею под этим в виду: так же трудно, как, например, ученому объяснить словами, что он имеет в виду под термином "пространство-время". Ни язык, ни повседневная практика, не могут передать ощущение "чистого сознания". Достаточно сказать, что это практика не из легких. Чтобы овладеть ею, требуется много лет.

Одним из важных аспектов моей ежедневной практики является то значение, которое придается в ней идее смерти. На мой взгляд, в жизни можно относиться к смерти двумя способами: или вы предпочитаете игнорировать ее, в этом случае удастся отбросить мысль о ней на некоторый отрезок времени; или же вы можете смотреть в лицо перспективе вашей собственной смерти и пытаться анализировать ее, стараясь при этом свести к минимуму неизбежные страдания, которые она причиняет. Нет никакого способа, которым вы могли бы в действительности преодолеть ее. Но я, будучи буддистом, рассматриваю смерть как нормальный процесс жизни и принимаю ее как реальность, которая всегда будет присутствовать, пока я нахожусь в сансаре (круговерти существований — санскр.). Зная, что не могу избежать ее, я не вижу повода для беспокойства. Я придерживаюсь той точки зрения, что смерть скорее похожа на смену одежды, когда она порвется и износится. Это не конец сам по себе. И все же смерть непредсказуема — вы не знаете, когда и как она наступит. Поэтому разумно принять определенные меры предосторожности, пока она в самом деле еще не пришла. Как буддист я верю еще, что реальный опыт смерти чрезвычайно важен. Именно тогда может прийти самый глубокий и полезный опыт. По этой причине многие великие духовные мастера освобождаются от земного существования — то есть умирают — во время медитации. Когда это случается, часто бывает, что их тела не разлагаются долгое время даже после своей клинической смерти.

Мой духовный "режим дня" изменяется только тогда, когда я ухожу в затворничество. В таких случаях в дополнение к обычной ежедневной практике я исполняю особые медитации. Это происходит во время, отведенное для моих обычных медитаций и изучения буддийской философии между завтраком и полуднем. Их я отодвигаю на послеполуденное время. После чая все остается без перемен. Однако здесь нет суровых и твердых правил. Иногда вследствие давления извне я вынужден заниматься официальными вопросами или даже принимать посетителей в период затворничества. В таком случае я могу пожертвовать временем, предназначенным для сна, чтобы успеть сделать все.

Цель затворничества состоит в том, чтобы дать возможность человеку сконцентрироваться полностью на внутреннем совершенствовании. Как правило, мои возможности для этого очень ограничены. Я счастлив, если могу найти для этого время два раза в году по неделе, хотя изредка мне удается уйти на месяц или около того. В 1973 году у меня было сильное желание предпринять трехлетнее затворничество, но к сожалению, обстоятельства мне не позволили. Я хотел бы все-таки совершить его однажды. А пока обхожусь только короткими "подзаряжающими" занятиями — как я их называю. Одна неделя — недостаточно долгий срок, чтобы достичь какого-либо реального прогресса или каким-то образом усовершенствоваться, но его как раз достаточно, чтобы я смог перезарядить себя. Дабы в какой-то степени дисциплинировать ум, требуется, в действительности, гораздо больше времени. Это одна из причин, почему я считаю себя во многом на первых ступенях духовного совершенствования. Конечно же, одной из главных причин, почему у меня так мало времени для затворничеств, является то количество поездок, которое я совершаю в настоящее время, хотя и не сожалею об этом. Благодаря путешествиям у меня появляется возможность поделиться своим опытом и надеждами с гораздо большим числом людей. И несмотря на то, что я всегда делаю это с позиций буддийского монаха, это не означает, что я считаю, будто только практикуя буддизм, люди могут принести счастье себе и другим. Наоборот, я полагаю, что это возможно даже для людей, у который совсем нет никакой религии. Я использую буддизм только как пример, потому что все без исключения в жизни подтверждает мою веру в его правоту. Кроме того, будучи монахом с возраста шести лет, я кое-что знаю в этой области!

 

Глава двенадцатая

О "магии" и "тайнах"

 

Мне часто задают вопросы о так называемых магических аспектах тибетского буддизма. Многие жители Запада хотят знать, правда ли написана о Тибете такими людьми, как Лобсан Рампа, и некоторыми другими в книгах, в которых они говорят об оккультной практике. Также меня спрашивают, правда ли, что существует Шамбала (легендарная страна, упоминаемая в некоторых текстах и, по предположениям, скрытая в незаселенных местностях Северного Тибета). Затем, есть еще письмо, которое я получил от одного выдающегося ученого в начале 1960-х годов, в нем говорится, что автор слышал, будто некоторые высшие ламы способны совершать сверхъестественные действия, и спрашивается, не может ли он провести эксперименты, чтобы установить так это или нет.

Отвечая на первые два вопроса, я обычно говорю, что большинство этих книг — плод воображения, а Шамбала существует, да, но совсем не в том смысле, как это понимается. В то же самое время, неправильно было бы отрицать, что некоторые тантрийские практики действительно порождают непостижимые явления. Поэтому я уже почти решил написать этому ученому, дабы сообщить, что он получил правильную информацию, и далее, что я не возражаю против проведения опытов; но должен разочаровать его, поскольку пока не родился такой человек, на котором можно было бы поставить эти эксперименты! И в действительности в то время существовали различные причины практического характера, почему было невозможно участвовать в научно-исследовательских работах такого рода.



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2020-05-09 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: