Этическая реабилитация талиона




При всех тех снятиях, обобщениях и возвышениях, которые прослеживаются в движении от талиона к золотому правилу и новозаветной заповеди любви, было бы неверно оставлять талион за рамками морали. На это важно обратить внимание, поскольку при том, что историческая роль талиона ни у кого не вызывает сомнения, его значение как реального регулятора человеческих взаимоотношений в рамках современной морали как правило игнорируется.

Талион несомненно следует рассматривать как правило нравственности. Он нуждается в этической реабилитации. Но его этическая реабилитация возможна на основе концептуального расширения пространства нравственности и переосмысления самой этики. Игнорирование талиона является результатом не недоразумения, но доминирования в этике и моральном сознании ориентации на морально идеальное содержание. Это результат присущего этике скрытого или косвенного морализирования, выражающегося в том, что предметом преимущественного исследовательского внимания оказываются «чистые» и предельные нормативные содержания – мораль в ее «незамутненном», идеальном воплощении. Все остальное рассматривается как выражение несовершенства или, что то же, знак совершенствования; и в любом случае – несоответствия императивному, ценностному или логически-цельному моральному образцу, сформулированному этическим сознанием. Практическая слабость «практической философии» обусловлена ее ослепленностью идеалом, теоретически сконструированным стандартом, ее невниманием к формам, переходным к этому стандарту и тем более уходящим от него.

Эта особенность философского понимания морали была изначально присуща моралистике и философской этике. Ее можно проследить уже у Аристотеля, хотя он не проводил еще жесткой грани между, говоря современным языком, моральным и внеморальным. В средневековой христианской этике это различение нарастает. И наоборот, в этике Возрождения совершается радикальный в сравнении с теологической этикой поворот к «живому индивиду», ищущему, преодолевающему и обретающему себя. То, что позднему, посткантовскому философскому уму может казаться в моральной философии Просвещения выражением неспецифического понимания морали или даже этической наивности, было естественным проявлением более менее целостного восприятия человека. В современных учебниках по этике известная шиллеровская эпиграмма по поводу кантовского категорического императива приводится как пример недоразумений, вызванных этической теорией Канта. Проблема же заключается в том, готова ли моральная философия, совершив существенную дизъюнкцию «морального» и «внемораль­ного», ограничиться осознанием ее только как методологического принципа, пусть и основополагающего, и не опираться на нее как на объяснительную теоретическую схему. В качестве последней она оставляет исследователя внутри «чистой» и в этом смысле «неживой» морали, отворачичвает его от перипетий нравственной жизни реального человека. Этим вызван критицизм, например, А.Швейцера в отношение этики совершенства, – хотя, понятно, без перфекционистской компоненты никакая сильная этика невозможна. «Упоение» золотым правилом и скептицизм к талиону как раз и происходят из жизне- и мироотрицающего (говоря словами Швейцера) перфекционизма.

Другим возможным теоретически-концептуальным фактором игнорирования роли талиона для современной морали является одномерное восприятие морали в контексте этики совершенства и личного выбора. Проблематика социальной этики, для которой человек выступает главным образом как носитель прав и обязанностей, как субъект поступков и объект воздаяний (наград и наказаний), как участник контракторных, корпоративных, коммунитарных и т.п. отношений, – вытесняется из моральной философии в другие области знания: теорию права, социальную теорию, исследования человека (humanstudies), включая прикладные психологические разработки. Между тем, в социальной этике и сама мораль, и соотнесенный с нею человек предстают иначе, чем в этике индивидуального выбора и личного совершенства. Это различие двух уровней реальной морали по-своему отражается в выделенной выше паре добродетелей: «справедливость» – «милосердие».

Мы с легкостью произносим слова: «этика Пятикнижия». Но если исходить из предположения, что нравственность возникает лишь с оформлением золотого правила, то вычленяемую в Пятикнижии императивно-ценностную систему следовало бы рассматривать как систему вне- или донравственного порядка: среди 613 законов Моисея не встречается золотого правила; среди них нет и схожих с ним правил[23]. Тем не менее, если взять Пятикнижие, никто не скажет, что, коль скоро в нем нет золотого правила, в нем нет и этики – этики даже в более узком смысле это понятия, как просто совокупности коммунально принятых норм взаимоотношений между членами сообщества. Заметим, что для О.Г.Дробницкого отсутствие золотого правила среди законов Моисея было знаком не только того, что золотое правило исторически младше этого памятника, но и того, что оно не было исторически изначальным нравственным требованием. Как он полагал, ко времени осознания золотого правила уже существовали императивы, сформулированные в безусловно-долженствовательной форме[24]. К этому надо добавить, что, как мы видели, ко времени осознания золотого правила сушествовали и требования, чье императивное содержание было ассимилировано в золотом правиле.

Если принять во внимание преимущественный теоретический интерес Дробницкого к функциональным особенностям морали, его акцент на безусловно-долженствовательной характеристике предшествующих золотому правилу императивов понятен. И, разделяя его взгляд на мораль как сферу безусловного (абсолютного) и универсального долженствования, можно сказать, что, по этому критерию, нравственность действительно оформляется раньше собственно золотого правила. В частности, талион является императивом, как универсальный (всеобщий), так и универсализуемый характер которого очевиден. Строго говоря, ситуативность, которая атрибутируется талиону, является характеристикой не талиона как императива, а тех конкретных поступков, которые совершаются в ответ на конкретные действия, – но по общему принципу, задаваемому талионом[25]. С формально-функциональной точки зрения, талион – несомненно нравственное правило, хотя бы в той ограниченной мере, в какой он, во-первых, надситуативен, универсален и, во-вторых, апеллирует к самому действующему индивиду (пусть и как к члену некоего более широкого сообщества).

Но этическая реабилитация талиона не ограничивается установлением его соответствия формально-функциональным характеристикам морали. Более того, это соответствие не существенно за рамками строгого формально-функционального подхода к морали.

Собственно реабилитация должна состоять в установлении действительного места талиона в пространстве нравственности. Принимая во внимание двумерный характер морали, ее разделенность на этику справедливости и этику милосердия, а также традиционную ассоциацию золотого правила с этикой справедливости и заповеди любви с этикой милосердия, – талион следует отнести именно к этике справедливости. И здесь он выступает одновременно противовесом золотого правила и гарантом его действенности.

У золотого правила, как мы видели, нет однозначного коррелята в форме правила реактивного действия. В этике милосердия такой коррелят заповеди любви есть. Таковы, в частности, заповеди непротивления и прощения. Обе заповеди противоречат этике справедливости. Принцип справедливости требует, чтобы несправедливость была наказана. В цивилизованном и правосообразно организованном обществе эта функция наказания несправедливости в той мере, в какой несправедливость принимает общественно опасные формы, осуществляется правом. Однако даже в самом развитом в правовом отношении обществе совершается масса проступков, не подпадающих под юрисдикцию права. Право не всевластно. Есть формы несправедливости, противодействие которым является нравственной обязанностью личности как агента морали. Но нравственной обязанностью является и противодействие таким формам зла, которые подпадают под статьи уголовного права, но в своих конкретных проявлениях не поддаются в силу разных причин правовой, в частности, уголовной идентификации.

Золотое правило дает принцип инициативного действия. Но оно ни перекрывает, ни отменяет талион как принцип реактивного действия. Реабилитация талиона предоставляет человеку нравственно легитимные средства противодействия «глухому», бесчувственному злу – в духе вышеприведенного комментария Иоанна Златоуста. При столкновении с активным и неугомонным злом заповедь любви, золотое правило, требования непротивления силой, прощения, невреждения порой ничего не могут предложить. Может быть, есть смысл в непротивлении силой злу в случае, когда всего лишь я сам являюсь объектом неправоты и злодеяния (хотя терпеть несправедливость и зло в отношении себя не есть ли самое настоящее потворствование несправедливости и злу?). Но допустимо ли терпеливое (и значит, снисходительное) отношение к несправедливости, творимой в отношении моего ребенка, моих родителей, любимого и близкого мне человека? А если нет, то каким здесь может быть ответ на несправедливость? При условии непризнания талиона человек морали оказывается морально бессильным перед лицом зла.

Талион это исторически первая форма справедливости. Но это и определенная форма справедливости – репрессивной справедливости по отношению к тем, кто не желает принять и разделить предлагаемые золотым правилом равенство и взаимность (взаиморасположенность) или предлагаемые заповедью любви великодушие, щедрость, открытость. Талион зарезервирован для общения с теми, кто как бы полагает, что «мораль – это бессилие в действии», что «мораль – это ухищрение слабых». И опыт повседневного, в особенности, неперсонализированного, общения показывает, что для противодействия хамству, злобности и агрессивности порой достаточно лишь демонстрации готовности говорить на жестком языке силы. Талион – последняя возможность сохранения человечности в неприспособленных для человечности обстоятельствах подобных тем, что передаются нормативной моделью «войны всех против всех», не важно, понимается ли эта модель как метафора или дескриптивно достоверная концепция. Талион в полной мере актуален, когда угроза решительного отпора является единственным условием ограничения и подавления потенциального злодея.

Конечно, реабилитация талиона происходит под сенью золотого правила и заповеди любви, в соотнесении с ними. Это не исторически изначальный талион безусловно равного воздаяния: смерть за смерть, насилие за насилие. Если говорить о нормативных приоритетах и иерархии, любое реактивное действие должно сначала полагаться на этику любви, затем этику прав и обязанностей в ее либеральной версии (опосредствованной эффективно функционирующим общественным законодательством). И когда эти ответы оказываются недейственными, должно решительно переходить к этике кары – кары, адекватной проступку. Случаются ситуации, когда к этике кары приходится переходить немедленно, как это показал в «Трех разговорах» В.С.Соловьев.

Другой вопрос, что такое изменение отношения к талиону и его этическому статусу требует разработки дополнительной этики, аналогичной той, что была развита И.А.Ильиным, утверждавшим в полемике с Л.Н.Толстым, что требование противостояния злу этически приоритетнее требования ненасилия. Реабилитация талиона требует разработки и особой прагматики нравственного действия, а именно прагматики справедливости, один из развитых прецедентов которой – по отношению к прагматике социального действия – можно найти во второй части «Теории справедливости» Дж.Ролза. Но это – именно аналогии и прецеденты. Их проблемная и предметная локализация нам еще только предстоит.

 

[1] Лафарг П. Экономический детерминизм Карла Маркса. М.: Московский рабочий, 1923. С. 109–123. Лафарг специально подчеркивал: «Талион есть только осуществление равенства в оскорблении, – искупление, по объему равное обиде; только ущерб с точностью равный повреждению» (С. 116).

[2] Эта точка зрения высказывалась, например, A.Dihle (Dihle A. Die goldene Regel: eine Einfuhrung in die Geschichte der antiken und fruhchristlichen Vulgarethik. Gottingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1962); она была воспринята, например, А.А.Гу­сейновым (Гусейнов А.А. Социальная природа нравственности. М.: МГУ, 1974. С. 65, 81–85) и П.Рикёром (Ricoeur P. The Golden Rule: Exegetical and Theological Perplexities // New Testament Studies, 1990, Vol. 36. P. 393–394).

[3] Заслуживает внимания тот факт, что у П.Лафарга не возникает потребности по рассмотрении талиона перейти к золотому правилу; гораздо более актуальным в контексте анализа генезиса идеи справедливости было для него показать роль частной собственности как существенного фактора в механизме сохранения социальной справедливости.

[4] В сборнике: Этика: новые старые проблемы. К 60-летию А.А.Гусейнова. М.: Гардарики, 1999. С. 9–29.

[5] Гусейнов А.А. Указ. изд. С. 78–80.

[6] Соловьев В.С. Оправдание добра // Соловьев В.С. Соч. в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1988. С. 168.

[7] Следовало бы сказать резче: различные моральные системы, – имея в виду не только различие их императивно-ценностных составов, но и различие в принципах принятия решений и в правилах выбора (ср. Шелер М. Ресентимент в структуре моралей. М.: Наука; Университетская книга, 1999. С. 65–67) или различие в «способах подчинения правилам» и «формах субъективации» моральных требований (ср. Фуко М. Использование удовольствий. Введение // Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. М.: Касталь, 1996. С. 293–296.).

[8] DihleA. Op. cit. S. 82 (Цит. по Гусейнов А.А. Указ. изд. С. 80).

[9] Аристотель. Никомахова этика, 1133а 4 // Аристотель. Соч. в 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1984. С. 155.

[10] Сенека. О благодеянии. IV, 18 // Римские стоики. Сенека, Эпиктет, Марк Аврелий. М.: Республика, 1995. С. 87.

[11] Сенека. Нравственные письма к Луцилию, LXXX, 19. М.: Наука, 1977.

[12] Гусейнов А.А. Указ. изд. С. 65.

[13] Иоанн Златоуст. Толкование Евангелия Святого Матфея Евангелиста. М.: Паломник, 1994. С. 178.

[14] Так, А.Диле рассматривает золотое правило как высшее выражение талиона (См. Гусейнов А.А. Указ. изд. С. 80); П.Рикёр вслед за Диле усматривает в золотом правиле утонченное выражение закона возмездия (Ricoeur P. Op. cit. P. 395).

[15] Этика: новые старые проблемы. С. 16.

[16] Содержательный анализ заповеди любви проведен мною в статье «Заповедь любви» (Человек, 1994, № 1–3), вошедшую затем с некоторыми изменениями в качестве главы в книгу «Идея морали и базовые нормативно-этические программы» (М.: ИФРАН, 1995).

[17] См. Гусейнов А.А. Указ. изд. С. 71.

[18] Эту точку зрения разделял и я в книге «Идея морали» (С. 28–31), там же представлен очерк упомянутой тенденции в истории этических идей (С. 294–299).

[19] Ксенофонт. Воспоминания о Сократе // Ксенофонт. Сократические сочинения. СПб.: Комплект, 1993. С. 88.

[20] Анализ золотого правила в свете принципа универсальности требует специального исследования. Возможные подходы к этому вопросу и эскиз возможного исследования содержится в заключительной части моей статьи «Золотое правило».

[21] Спиноза Б. Этика // Спиноза Б. Избр. произв.: В 2-х т. Т. I. М.: Госполитиздат, 1957. С . 550.

[22] Там же. С. 551.

[23] См. Scholem G. The 613 Commandments // Encyclopedia Judaica / Ed.: C.Roth, G.Wigoder. Vol. 5. Jerusalem: Reter Publishing House, 1996. P. 760-791.

[24] См. Дробницкий О.Г. Понятие морали: Историко-критический очерк. М.: Наука, 1974. С. 367.

[25] Об универсальности и универсализуемости моральных принципов см. Hare R. Universalizability // Hare R. Essays on the Moral Concepts. London: Macmilan; University of California Press, 1972; Дробницкий О.Г.. Понятие морали. С. 299–329; Гусейнов А.А., Апресян Р.Г. Этика. М.: Гардарики, 1999. С. 255–257.

 





©2015-2017 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.

Обратная связь

ТОП 5 активных страниц!