СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТЫ И ТЕРРОР 2 глава




Многие из вышеперечисленных лиц обратились к идее террора частично в результате голода, последовавшего за неурожаем 1891 года и совпавшего с эпидемиями холеры и тифа в европейской части России в 1891—1892 годах. Общая нищета деревень усугубляла последствия стихийных бедствий(Ю). К направленным на облегчение ситуа­ции действиям правительства прибавились усилия мно­гих добровольцев (в первую очередь студентов и либера­лов из числа лиц интеллигентных профессий), отпра­вившихся в деревню на помощь голодающим(И). Часть из них искренне хотела облегчить жизнь крестьян, но значительное число радикалов ухватилось за этот шанс, чтобы вызвать новую волну революционной активнос­ти, направив недовольство голодающих в русло борьбы с царским режимом(12). В затронутых неурожаем облас­тях стали повсеместно появляться революционные круж­ки, члены которых усиленно принялись за печатание и распространение антиправительственной литературы и за открытую пропаганду насилия против государствен­ных чиновников, полиции и богачей, обвиняя их во всех несчастьях крестьян и городской бедноты(13).

И власти, и революционеры понимали, что голод и эпидемии 1891 — 1892 года придадут новый импульс радикализму в центральных областях России(14). Тем не менее на пути этой радикализации деревни встретилось серьезное препятствие: даже самые ярые идеалисты, верующие в прогрессивную природу русского кресть­янства, должны были признать, что отношение дере­венских жителей к приехавшим из города было явно враждебным. Крестьяне не доверяли врачам и были уве­рены, что образованные люди могут им только навре­дить. Многие даже считали, что правительство засылает медиков, чтобы их отравить, и в некоторых деревнях врачей избивали и прогоняли. Когда же радикалы по­пытались направить крестьянский гнев против прави­тельства, оказалось, что крестьяне относятся к зажига­тельным речам так же недоверчиво, как к медицинс­кой помощи. Они не видели связи между своими несча­стьями и центральной властью, да к тому же были бла­годарны правительству за оказываемую им материаль­ную помощь, называя ее «царским пайком»(15). Таким образом, крестьянство представляло собой полную про­тивоположность «сознательной революционной силе», и это заставило многих противников царского режима усомниться в своей способности мобилизовать все еще дремлющие русские массы. Многие из тех, кто пытался поднять крестьян в 1890-х гг., стали искать новых путей борьбы и вернулись к мысли о том, что для обеспечения участия в революции широких народных масс не­обходимо разжигать эту самую революцию с помо­щью индивидуального террора(16).

Не все противники самодержавия были согласны посвятить свою жизнь профессиональной революцион­ной или террористической деятельности, однако к концу XIX века было достигнуто понимание и даже сотрудни­чество между большой частью российского образован­ного общества и экстремистами. То, что либеральные круги симпатизировали террористам, стало очевидным уже в 1878 году, во время суда (с оправдательным при­говором) над дебютировавшей как террористка-мститель­ница Верой Засулич. После убийства Александра II1 мар­та 1881 года умеренные либералы смотрели на террор сквозь пальцы, а во время контрреформ Александра III и в последующий период становится очевидным их стрем­ление объединяться с революционерами в антиправи­тельственной деятельности. В своих мемуарах Вера Фиг­нер, в молодости одна из самых активных участниц Исполнительного комитета «Народной воли», писала о том, что общество не видело выхода из существующего положения: одна его часть одобряла насилие, в то вре­мя как другая видела в нем только необходимое зло — но даже они восторгались доблестью и ловкостью борца... Посторонние смирялись с террором из-за бескорыстия его целей; он оправдывал себя отказом от материальных выгод, тем, что революционер не хотел довольствовать­ся личным благосостоянием, искупая вину тюрьмой, ссыл­кой, каторгой и смертью.

Таким образом, либеральная общественность конца XIX века видела в действиях террористов примеры са­мопожертвования и героизма, а в них самих — людей редких гражданских качеств, которыми двигал глубо­кий гуманизм, и поэтому им прощали даже преступле­ния (17). Такое отношение могло только способствовать экстремизму, ибо можно считать очевидным, что, «как правило, террористы добиваются наибольшего успеха, если им удается заручиться пусть небольшой практи­ческой, но зато широкой моральной поддержкой в уже нестабильном обществе»(18).

В последующие десятилетия даже некоторые консерваторы, разочарованные оборонительной и излишне осторожной политикой Николая II, перестали под­держивать борьбу правительства с экстремистами, предпочитая оставаться в стороне от политического процесса (или хотя бы от участия в работе правитель­ственных структур) и осуждая обе стороны(19). Более того, несмотря на свое презрение к революционным идеям, многие люди умеренных взглядов и даже кон­серваторы не верили официальной точке зрения, что все радикалы и террористы — уголовники или поло­умные мальчишки(20). Они считали такой подход к проблеме экстремизма в России упрощенным и даже опасным, потому что он как бы освобождал самодер­жавие от необходимости решать неотложные соци­альные, экономические и политические проблемы.

Естественно, такие настроения в кругах, лояльных правительству, не способствовали успеху официальных мер против терроризма, а терпимость, понимание и даже оправдание революционной тактики либералами, которые к тому же с осуждением относились к репрес­сивным мерам властей, еще более усложняли положе­ние правительства. Вдобавок к этому, к середине 1890-х годов либералы начали выказывать готовность присое­диниться к радикалам в борьбе с существующим поли­тическим режимом. Эта тенденция проявилась особенно отчетливо, когда, после более десятка лет разобщенно­сти вследствие распада «Народной воли», представители различных группировок антиправительственного лагеря стали искать пути к объединению своих сил в единую мощную политическую организацию, к определению современных принципов идеологии и тактики борьбы с самодержавием. Их первой сравнительно удачной по­пыткой такого рода стало создание в сентябре 1893 года Партии народного права. Это недолговечное и разно­родное по составу образование включало в себя и рево­люционеров и либералов, что и стало главной причи­ной неспособности Партии сформулировать свою по­зицию по вопросу о революционном терроре(21). Партия народного права была разгромлена полицией в апреле 1894 года, но она создала прецедент для формирования в Российской империи политических партий современно­го типа. Политическая активность вступила в новую фазу своего развития, во время которой возникли все главные радикальные антиправительственные организации на­чала XX века, в том числе основанная в 1901 году Партия социалистов-революционеров.

Создание ПСР, с ее откровенно протеррористи-ческой позицией, теоретическим обоснованием тер­рора как формы борьбы с правительством и усовер­шенствованной организационной структурой, при­вело к увеличению числа политических убийств в Рос­сии. Заметно увеличилось число террористов и сочув­ствующих им: никогда не было нехватки людей, же­лавших участвовать в эсеровском терроре(22). Не ме­нее важным было и создание эсерами сильной техни­ческой базы для проведения удачных террористичес­ких акций.

Начать с того, что эсеры теперь могли рассчитывать на более основательную финансовую поддержку и на­правили особые усилия на добывание денег в России и особенно за границей, достигая в этом деле боль­шого мастерства(23). Далее, меценаты, желавшие под­держать российское революционное движение, пред­почитали жертвовать большие суммы денег в пользу не мелких экстремистских группировок или отдель­ных террористов, а организованной политической партии(24). Постоянно пополняющаяся партийная казна позволяла эсерам не только содержать своих боевиков, но и широко закупать оружие и взрывча­тые вещества для террористических акций. И наконец, организация разветвленной партийной сети значитель­но облегчила задачу незаконного ввоза оружия и ди­намита в Россию из-за границы.

Такая же ситуация складывалась и в случаях, когда другие радикальные группировки становились _ррга-низованными политическими партиями(25).

Научный прогресс и технические нововведения об­легчали производство оружия и взрывных устройств, что также способствовало распространению насилия. Со­временники отмечали, что производство бомб приоб­рело огромные масштабы, а техника в этой области достигла таких успехов, что теперь любой ребенок мог сделать взрывное устройство из пустой консервной бан­ки и аптечных препаратов. Во всех городах открывались мастерские по изготовлению бомб(26). Неудивительно, что люди стали говорить о взрывных устройствах как о повседневных вещах, и прозвание ручной гранаты — «апельсин» — прочно вошло в речь того времени(27). «Осторожно, апельсины», — было шуткой дня, по ру­кам ходило много шуточных стихотворений на эту тему, например:

Боязливы люди стали — Вкусный плод у них в опале. Повстречаюсь с нашим братом — Он питает страх к гранатам. С полицейским встречусь чином — Он дрожит пред апельсином(28).

Появились афоризмы по поводу взрывных устройств: «Счастье подобно бомбе, которая подбрасывается: се­годня — под одного, завтра — под другого»(29). Шутки шутками, но этот черный юмор зачастую отражал об­щее недовольство социальной, экономической и поли­тической действительностью. Один популярный анек­дот высмеивал министра финансов графа Сергея Вит­те, который якобы решил заменить золотые деньги ди­намитом, поскольку динамит течет в Россию, а золото - утекает(ЗО).

Всплеску террористических настроений в начале века предшествовал период относительного спокойствия, который начался после убийства членами «Народной воли» Александра II в 1881 году. Несмотря на продолжав­шуюся подпольную агитацию насильственных действий изолированными революционными группировками, в России за это время не было совершено ни одного круп­ного террористического акта (за исключением неудав­шегося покушения на жизнь Александра III 1 марта 1887 года, предпринятого группой подпольщиков, в кото­рую входил старший брат Ленина Александр Ульянов). Таким образом, время между этим покушением и сере­диной 1890-х годов было затишьем перед бурей. До са­мой смерти Александра III осенью 1894 года продолжа­тели дела «Народной воли» намеревались свести счеты с человеком, в котором они видели виновника разгула тирании в стране. В 1893 году, например, полицейские агенты сообщали о подготовке террористического акта «первостепенной важности»(31). Естественная смерть Александра III не остановила сторонников террора, особенно находившихся за границей; они продолжали вынашивать планы крупных убийств сразу же после воцарения Николая II, еще перед тем, как новый царь определил свою политику; в центре этих планов по-прежнему стояло цареубийство. Другие заговорщики про­должали разработку новых взрывных устройств — бомб, начиненных гвоздями. Все же решено было ничего не предпринимать до коронационных торжеств, чтобы дать Николаю шанс объявить курс на политические рефор­мы и уступки оппозиции(32). Когда же новый царь зая- I вил, что он будет неуклонно продолжать политику сво­его отца, цареубийство снова стало главной целью всех сторонников террора(ЗЗ). Эта цель была, однако, неосу­ществима и абстрактна, хотя и оставалась излюбленной и нежно лелеемой мечтой этого поколения радикалов. Их фантазии на эту тему доходили до невероятных про­ектов вроде сооружения летательного аппарата для сбра­сывания бомб на Зимний дворец(34).

В это же время большое число революционеров, наиболее ярким из которых был живший тогда в Лон­доне и вскоре ставший знаменитостью Владимир Бур­цев, начали открыто говорить о том, что пришло вре­мя для новой волны политического терроризма, по­добной событиям 1879—1881 годов, и даже более мощ­ной. Не оставляя мысли о цареубийстве, они теперь рассматривали и менее важных государственных дея­телей как подходящие объекты для террора(35).

В России же небольшая экстремистская группа, об­разованная в начале 1901 года, члены которой называ­ли себя социалистами-террористами и своей главной целью ставили проведение террористических выступ­лений, объявила своей первой задачей убийство ми­нистра внутренних дел Дмитрия Сипягина. Резолю­ция этой группы показывает, как важно для ее членов было общественное мнение: они объясняли свой вы­бор жертвы в частности тем, что убийство реакцион­ного министра получит полное одобрение со стороны не только оппозиции, но и всего русского общества. После Сипягина эта группа намеревалась убить обер-прокурора Синода Константина Победоносцева и только тогда, набравшись боевого опыта, обратиться к планам покушения на жизнь Николая 11(36).

До образования Партии эсеров анархисты и представители неонароднических кругов, верные идеям разгромленной «Народной воли», были особенно активны в разработке планов политических убийств(37). Практика терроризма постепенно рас­пространилась и на окраины империи, к примеру — на Польшу, где члены Польской социалистической партии уже с конца XIX века время от времени унич­тожали «врагов революции», в том числе полицейс­ких осведомителей и штрейкбрехеров. Некоторые ев­рейские антиправительственные группы также нача­ли говорить о необходимости создания боевых орга­низаций и вступления на путь террористической борь-бы(38). Но большая часть немногочисленных терак­тов этого времени все-таки была совершена боевика­ми нового типа: малоизвестными лицами, экстреми­стами с неопределенными идейными убеждениями, не принадлежавшими ни к каким организациям и действовавшими по собственной инициативе(39). Уже к 1897 году некоторые из таких лиц прибегали к бес­порядочному насилию по сугубо личным мотивам. В одном случае некий рабочий Андреев, уволенный с предприятия, выразил свое недовольство социаль­но-экономическим порядком нападением на пред­ставителя режима — армейского генерала, приехав­шего на концерт в Павловск(40). Некоторые акты ин­дивидуального террора в это время имели более ясно выраженную политическую направленность; самый известный из них — убийство 4 февраля 1901 года консервативного министра образования Н.П.Боголе-пова студентом Петром Карповичем, незадолго до того исключенным из университета(41). Это было первое политическое убийство в XX веке. Вероятно, основное значение этого теракта было в том, что он оправдал предсказание, сделанное ранее нескольки­ми приверженцами террористической деятельности: первая удачная бомба соберет под знамя террора ты­сячи сторонников, и тогда денежные средства поте­кут рекой(42). Российские радикалы явно устали от вечных споров по теоретическим и программным "опросам, считая эти прения пустой тратой времени и сил. Все больше преобладало мнение, что «пока правит деспот, пока все в стране решает самодержав­ное правительство, никакие дебаты, программы, ма-

нифесты не помогут. Необходимо действие, настоя­щее действие... и единственно возможное действие при нынешних условиях — это самый широкий, разно­сторонний террор»(43).

Чрезвычайно знаменательно, что некоторые радика­лы своими терактами стремились спровоцировать уси­ление репрессий, рассчитывая, что это усугубит об­щественное недовольство и приведет ко всеобщему восстанию(44). Таким образом, неудивительно, что в ситуации, когда в России все чаще раздавались голоса в пользу террора, летом 1901 года, еще до вызванной образованием партии эсеров новой волны обществен­ной поддержки террористической тактики, предста­вители царской администрации боялись, что револю­ционная деятельность в стране вскоре выльется в це­лую серию терактов(45).

Итак, радикалы были готовы взять в руки оружие и динамит; сердца и душевные силы революционеров в России были напряжены до предела; все антиправитель­ственные силы ждали сигнала к началу главной экстре­мистской кампании, первого удара «вечевого колокола», зовущего к открытой революционной борьбе(46). Их тер­пение испытывалось недолго. Долгожданный сигнал к дей­ствию прозвучал в воскресенье 9 января 1905 года.

События «кровавого воскресенья», когда правитель­ственные войска убили и ранили сотни рабочих и чле­нов их семей, направлявшихся к Зимнему дворцу с пе­тицией царю, обычно считаются началом революцион­ного процесса(47). Этот эпизод достаточно полно осве­щен в историографии в контексте сложных социальных, экономических, политических и дипломатических фак­торов, приведших к постепенной радикализации россий­ской политики. По всей империи действия революционе­ров подчинялись закономерности, подмеченной учены­ми, занимающимися проблемами политического наси­лия: «Когда непопулярный... режим... испытывает неуда­чи и проявляет признаки разложения, определенные под­польные или эмигрантские группы могут попытаться ус­корить его падение с помощью кампании террора. Такие группы особенно охотно прибегают к террору в периоды перемен»(48). Принимая во внимание усугубляющиеся про­блемы как в деревне, так и в городе, общий процесс модернизации и изменение политического сознания, а также неожиданные и разрушительные последствия русско-японской войны 1904—1905 годов, приведшие к революции, необходимо все же подчеркнуть (как это делают и некоторые другие историки), что объек­тивные обстоятельства сами по себе не являются дос­таточным, а возможно, даже и необходимым услови­ем возникновения терроризма(49).

Российский терроризм распространился в то вре­мя, когда, по словам Вильяма Брюса Линкольна, «убийства, самоубийства, сексуальные извращения, опиум, алкоголь были реалиями русского Серебряно­го века»(50). Это был период культурного и интеллек­туального брожения и декадентства, когда многие мечущиеся бунтующие умы под влиянием жажды мод­ного тогда артистического экстаза искали поэзию в смерти(51). Для растущего числа образованных людей, отвергших не только официальную Православную Цер­ковь, но и самые основы веры и духовности вообще, экспериментирование с разными суррогатами стало стилем жизни. Эти поиски новой идеологии привели многих к принятию идеи революции в качестве под­ходящей интеллектуальной формулы, конструирую­щей их мировоззрение и направляющей их действия. Около 1905 года наиболее тонкие и восприимчивые люди (часто — представители литературной среды) начали предсказывать неизбежный крах традицион­ного уклада. Их пессимизм отражал не только пред­чувствие приближающегося политического кризиса, но и более глубокое ощущение духовной катастрофы, постигшей страну. Для некоторых, например, для круп­нейшего поэта современности Александра Блока, было очевидно: революционное кровопускание стало обыч­ным явлением потому, что нужен какой-то иной выс­ший принцип. А поскольку такового нет, бунт и на­силие всякого рода занимают его место(52). Очевидно, что чисто политическое решение не могло разрешить внутренние конфликты российского общества.

Неудивительно поэтому, что, несмотря на распрос­траненное мнение о том, что «оружие политического насилия будет вырвано из рук» экстремистов установ­лением конституционного строя (53), террористичес­кие акты не прекратились после опубликования Мани­феста 17 октября 1905 года, гарантировавшего соблю-

дение основных прав человека для всех граждан России и представлявшего законодательную власть Государ­ственной думе. Революционеры рассматривали эту ус­тупку как признак слабости (чем она на самом деле и была) и, ободренные, бросили все силы на свержение существующего строя. «Наихудшие формы насилия про­явились только... после опубликования Октябрьского манифеста»(54), когда действия радикалов, направлен­ные на ослабление государства вплоть до его падения, превратили страну в кровавую баню. Мало кто мог ос­таваться беспристрастным свидетелем этих событий: были дни, «когда несколько крупных случаев террора сопровождались положительно десятками мелких по­кушений и убийств среди низших чинов администра­ции, не считая угроз путем писем, получавшихся чуть ли не всяким полицейским чиновником; ...бомбы швы­ряют при всяком удобном и неудобном случае, бомбы встречаются в корзинах с земляникой, почтовых по­сылках, в карманах пальто, на вешалках общественных собраний, в церковных алтарях... Взрывалось все, что можно было взорвать, начиная с винных лавок и мага­зинов, продолжая жандармскими управлениями (Ка­зань) и памятниками русским генералам (Ефимовичу, в Варшаве) и кончая церквами» (55).

Список наиболее сенсационных террористических актов, совершенных в первые годы XX столетия и на­правленных против ведущих политических деятелей, впечатляет, но он не передает всего огромного разма­ха этого явления. Были убиты несколько выдающихся членов правительства, среди них — в апреле 1902 года министр внутренних дел Сипягин, в июле 1904 года — его преемник на этом посту Вячеслав фон Плеве, а в феврале 1905 года — даже дядя царя, московский гене­рал-губернатор великий князь Сергей Александрович. Однако это все были только отдельные акты террора, большинство из которых были проведены одной тер­рористической группой — Боевой организацией партии эсеров. Когда же с началом революции 1905 года все виды насилия приобрели массовый характер, политические убийства и акты экспроприации также стали совершаться в массовых масштабах.

В борьбе за сохранение существующего порядка го­сударство оказалось перед лицом целого ряда противников: крестьян, убивавших помещиков и жегших име­ния; рабочих, бастовавших и сражавшихся на барри­кадах; солдат и матросов, стрелявших в своих офице­ров и бросавших их за борт; представителей различ­ных нерусских народностей, восстававших с оружием в руках против имперских властей на окраинах стра­ны; когорт радикалов, готовых к любым насильствен­ным действиям, захватывавших контроль над целыми городами, и интеллигенции, в целом приветствовав­шей смуту. В этих условиях широко распространенный терроризм одновременно был и результатом, и ката­лизатором внутреннего российского кризиса. С одной стороны, индивидуальные убийства и акты экспроп­риации играли главную роль в подрыве политической и экономической основы царизма, затрудняя попыт­ки развернуть эффективную антиреволюционную вой­ну на нескольких фронтах. С другой стороны, терро­ризм смог достичь таких чудовищных размеров только вследствие целого комплекса революционных событий в России — событий, которые многие современники на­зывали «кровавой анархией» или просто «огромным су­масшедшим домом»(56).

 

 

РАЗМАХ ТЕРРОРА

О размахе революционного террора можно судить даже по неполной доступной статистике, которая ясно по­казывает, что в России в первое десятилетие XX века политические убийства и революционные грабежи были действительно массовыми явлениями. За один год, начиная с октября 1905-го, в стране было убито и ранено 3611 государственных чиновников(57). Созван­ная в апреле 1906 года I Государственная дума не смог­ла остановить террор, который наряду с различными формами революционных беспорядков охватил Рос­сию в 1906 и 1907 годах. К концу 1907 года число госу­дарственных чиновников, убитых или покалеченных террористами, достигло почти 4 500 (58). Если приба­вить к этому 2 180 убитых и 2 530 раненых частных лиц, то общее число жертв в 1905—1907 годах составляет более 9 000 человек (59). Картина поистине ужасающая. Подробная полицейская статистика показывает, что, несмотря на общий спад революционных беспо­рядков к концу 1907 года (года, в течение которого, по некоторым данным, на счету террористов было в среднем 18 ежедневных жертв(бО)), количество убийств оставалось почти таким же, как в разгар революцион­ной анархии в 1905 году. С начала января 1908 года по середину мая 1910 года было зафиксировано 19 957 терактов и революционных грабежей, в результате которых погибло 732 государственных чиновника и 3 051 частное лицо, а 1 022 чиновника и 2 829 частных лиц были ранены. За весь этот период по всей стране на счету террористов было 7 634 жертвы (61).

Подсчитывая общее число жертв, необходимо при­нимать во внимание не только случаи политических убийств, совершенных до 1905 года, но также и терак-ты 1910 и 1911 годов, кульминацией которых стало смер­тельное ранение премьер-министра Столыпина 1 сен­тября 1911 года, и все последующие предприятия тер­рористов, вплоть до последних зафиксированных тер­рористических заговоров в 1916 году.

Кажется вполне вероятным, что в общем хаосе ре­волюционной ситуации значительное число терактов местного значения не было нигде зафиксировано, не попав ни в официальную статистику, ни в хронику ре­волюционного движения. Мы поэтому считаем возмож­ным утверждать, что за это время жертвами революци­онного террора стали всего около 17 000 человек.

Эти цифры не отражают ни числа политически мо­тивированных грабежей, ни экономического ущерба, наносимого актами экспроприации, которые стали пос­ле 1905 года источником постоянного беспокойства вла­стей. По словам одного либерального журналиста, гра­бежи совершались каждый день «в столицах, в провин­циальных городах, в областных центрах, в деревнях, на больших дорогах, в поездах, на пароходах... (экспроп­риаторы) забирают суммы в десятки тысяч, но не брез­гуют и отдельными рублями» (62). Известно, что в ок­тябре 1906 года в стране было совершено 362 полити­чески мотивированных грабежа, а в один только день 30 октября департамент полиции получил 15 сообще­ний об актах экспроприации в различных государствен­ных учреждениях. Согласно подсчетам Министерства фи­нансов, только с начала 1905 и до середины 1906 года революционный бандитизм нанес имперским банкам ущерб более чем в 1 миллион рублей (63). В течение одного года, с октября 1905-го, был совершен 1 951 грабеж, из которых 940 были направлены против государственных и частных финансовых учреждений. В 1 691 случае революционеры сумели избежать арес­та, что прибавило им смелости в совершении круп­ных экспроприации; считается, что в этот период времени экспроприаторы присвоили 7 миллионов рублей (64). Как и в случае с политическими убий­ствами, даже после некоторого успеха в борьбе пра­вительства с революционными грабежами последние продолжали совершаться на территории всей импе­рии, теряя в конце концов связь с политическими событиями и с массовыми беспорядками. За две неде­ли с 15 февраля по 1 марта 1908 года приблизительно 448 000 рублей попало в руки революционеров(65). Со временем экстремисты приобрели опыт и умение, позволявшие им в некоторых случаях захватывать сот­ни тысяч рублей единовременно(бб).

Государственные и частные финансы страдали так­же от психологического давления на население актами экспроприации. Многие граждане полагали небезопас­ным вкладывать свои деньги в какие бы то ни было финансовые учреждения. Этот страх отображен в попу­лярной шутке — определении банка в выдуманном Новейшем Энциклопедическом Словаре: «В прежнее время банком называлось хранилище денег»(67). Ско­ро, по мере учащения актов грабежей, стало так же небезопасно хранить деньги дома. После 1905 года к ог­ромной сумме экспроприированных государственных денег необходимо прибавить сотни тысяч рублей, кон­фискованных радикалами у частных лиц якобы для по­литических целей.

В XIX веке каждый акт революционного насилия был сенсацией. После же 1905 года такие террористи­ческие нападения стали совершаться столь часто, что многие газеты перестали печатать подробности о каж­дом из них. Вместо этого в газетах появились целые Разделы, посвященные простому перечислению актов насилия. В этих разделах ежедневно публиковались спис­ки политических убийств и актов экспроприации на территории империи(68). Все эти революционные действия после 1905 года стали частью повседневной рос сийской жизни, отражая то, что даже некоторые ра дикалы характеризовали как массовый психоз и «эпи демию боевизма»(69)

Этой эпидемией были охвачены и окраины России может быть, даже больше, чем центральные области Особенно это было заметно на Кавказе, после обнаро дования Октябрьского манифеста захлестнутого волной кровопролития и анархии. Представители царской адми­нистрации на местах оказались не в состоянии удер­жать под контролем ухудшающуюся ситуацию на Кав казе, где открыто распространялись экстремистски листовки и брошюры, ежедневно происходили мас­совые антиправительственные митинги, а радикалы с полной безнаказанностью собирали огромные пожер­твования на дело революции. Вооруженный человек . на улице стал явлением обычным, и царские власти были бессильны перед боевыми организациями, чле­ны которых даже не пытались скрыть свою личность или род занятий; грабежи, вымогательства и убийства происходили чаще, чем дорожные происшествия(УО).

Доступные нам статистические данные позволяют только очень приблизительно оценить размах полити­ческого террора в этом регионе. Такая информация по­ступала с окраин нерегулярно, и власти в С.-Петербур­ге часто заносили случаи революционного насилия в общие списки уголовных преступлений. Особенно от­носится это к годам после 1907-го, когда Министерство внутренних дел насчитало на Кавказе 3 060 терактов, из которых 1 732 было классифицировано как грабежи, в результате которых 1 239 человек погибли и 1 253 были ранены. Эти цифры Министерства были явно завыше­ны, так как они включали жертвы непрекращавшейся борьбы между армянами и мусульманами, но и данные местных властей не более надежны. Стремясь оправдать свою политику и смягчить впечатление от своей безде­ятельности и некомпетентности, русский наместник на Кавказе граф Воронцов-Дашков приводил заниженную статистику: 689 терактов в 1907 году, в результате кото­рых, как он сообщал, погибло 183 официальных и 212 частных лиц, а еще 90 официальных и 213 частных лиц было ранено. Уверяя, что в создавшейся ситуации невозможно отличить политические грабежи от обычных, Воронцов-Дашков докладывал общие данные по бан­дитизму в регионе: 3 219 в 1905 году, 4 138 в 1906 году и 3 305 в 1907 году. Несмотря на то, что к этим цифрам надо подходить осторожно, даже приблизительные све­дения о размахе насилия на Кавказе говорят сами за себя, как и тот факт, что в промышленном центре Армавире террористы, заявлявшие о своей принад­лежности к различным революционным организаци­ям, убили средь бела дня 50 местных коммерсантов за один апрель 1907 года. К этому времени доход экстре­мистов от экспроприации только в этом городе дос­тиг почти 500 000 рублей(71).

...





Читайте также:
Своеобразие романтизма К. Н. Батюшкова: Его творчество очень противоречиво и сложно. До сих пор...
Русский классицизм в XIX веке: Художественная культура XIX в. развивалась под воздействием ...
Особенности этнокультурного развития народов Пензенского края: Пензенский край – типичный российский регион, где проживает ...
Фразеологизмы и их происхождение: В Древней Греции жил царь Авгий. Он был...

Поиск по сайту

©2015-2022 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2017-10-25 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту:


Мы поможем в написании ваших работ!
Обратная связь
0.025 с.