НОЯБРЬ 1987: ГОРЬКОВСКИЙ РОК-КЛУБ 3 глава




Но былинный сказ о рокере-барабанщике, сосланном КГБ на Колыму, восторга у сокурсников не вызвал. В прогрессивном журнале «Огонек» можно было прочитать «страшилки» и покруче.

— Все фыркнули: "Нет, парень, ты лучше не пой — лучше джаз поиграй, нам приятней будет". Ё-мое, что ж за хрень такая, думаю: «Сенсимилья» — говно, "Хочу чаю" — говно…

Когда Чиж вернулся с сессии, «ГПД» сделала попытку сыграть "Хочу чая" с ревущими гитарными примочками. Но здоровый народный корень, который сидел в песне, не поддался обработке чужеземным «металлом»: "Минут десять помучились и бросили. Ну нет так нет!".

В Ленинграде, который совсем недавно отметил очередную годовщину Революции, Чиж сочинил еще одну песню — «Демонстрацию». Это были безжалостно точные зарисовки с натуры:

 

"Менты стоят стеной, ревут оркестры,

С трибуны лает бодренькая речь.

Все по команде строятся в шеренги

И по команде начинают петь…

Ох, мать твою растак!.. Кто сидит в ЦК?

Лигачев-мудак,[52]не ходи на двор.

Каждый пятый — скот, четвертый — сексот,[53]

Вот какой он есть, русский рок-н-ролл!..".

 

— Вот это как раз был закос под Сашку Чернецкого, — говорит Чиж. — Я тогда ходил с чужим плейером (они еще были редкостью) и не вынимал кассету с его песнями.

Но вопреки явной злобности текста, Чиж не был так ожесточен, как это могло показаться. Его политические взгляды были предельно просты: если хлеб обмазать говном, он все равно останется хлебом. Точно также со страной и народом (под «говном» понимался правящий режим).

Буквально через несколько дней Чиж увидел Чернецкого воочию — ленинградский кинорежиссер Сергей Овчаров пригласил харьковчан для работы в комедии «Оно», снимавшейся по мотивам произведений М.Е.Салтыкова-Щедрина. По ходу сюжета они изображали самодеятельный ансамбль, который, репетируя в заводском ДК, исполняет "Россию".

"Ленфильм" поселил рокеров в общаге на окраине города. Вместе с бэндом приехал Саня Гордеев, который разыскал Чижа, и тот активно подключился к режиму их пьянства. На улицу, где мела поземка, парни выходили только за выпивкой. На электрогитаре, которую вместе с колонкой притащили из соседней комнаты, Чиж играл всё, что просили — от битлов до "Мой адрес — Советский Союз" в дикой панковской манере. Общение с харьковчанами приносило ему массу удовольствия. Их дружба крепла просто и естественно.

— Сейчас музыка стала работой, способом заработка, — говорит Чернецкий. — А тогда она была формой существования: все дела, мысли, споры, интересы крутились вокруг неё. Мы больше ничего не умели по жизни, кроме как играть.

Разгул длился до тех пор, пока компания не пропила киношные гонорары, а вслед за тем и все наличные деньги.

— Нас отправляли в Харьков всем миром — лишь бы отправить! — вспоминает Чернецкий. — Там, в Питере, мы очень подружились с Чижом. Телефона в то время у меня не было, и он периодически звонил Климу: "Как вы там, старики?".

Между тем дела у харьковчан складывались сложно. Еще летом в группе случился раскол: оттуда ушли клавишник, ударник и администратор, чтобы создать собственный арт-роковый бэнд "Тройка. Семерка. Туз" ("3.7.Т"). Оставшиеся — Чернецкий, Михайленко и Клименко — взяли нового барабанщика Алексея Сечкина и старое название "Разные люди", которое однажды уже принесло им удачу.

 

* * *

 

По странному совпадению, дзержинская «ГПД» тоже доживала считанные дни. Юбилейный, 50-й, концерт, который был сыгран 23 декабря 1988 года, стал последним в истории группы.

Серьезные разногласия начались после «Рок-периферии», когда «продлёнщиков» встречали в родном городе как национальных героев: "В Москве все-таки прогремели! Снимки в газетах, статьи, — рассказывал Чиж. — Тут у нашего гитариста звезда во лбу — хлоп и загорелась. И началось: я не хочу играть с этим барабанщиком, меня не устраивает басист, а я вообще чуть ли не Стив Вай и Гарри Мур в одном лице…".

Требование Быни убрать «нерастущего» Баринова натолкнулось на твердую позицию Чижа: совершенству нет предела, и вместо одного музыканта всегда можно найти другого, гораздо круче. Если встать на этот путь, составы можно менять до бесконечности.

— И ещё, — говорит Чиж, — можно вспомнить фильм "Место встречи изменить нельзя": "Потому я тебя, Шарапов, не выдал, что мы вместе под пули ходили и одной шинелькой укрывались…". Ещё вот это — нормальная мужская дружба. Коли мы начали всё это вместе, так чего ж теперь?..

Конфликты на личном уровне были усилены творческим кризисом. К концу 1988-го парням надоел не только однообразный «металл», от которого ржавели мозги, но и социальная тематика. Подтрунивая сами над собой, они стали называть свой стиль «метилом» — бесцветной и ядовитой субстанцией.

Но Быня упрямо не хотел сходить с накатанных рельсов. Его амбиции подогревали новые успехи советских "мастеров металлопроката". Тот же "Черный кофе" получил в мае 1988 года приглашение на престижный испанский фестиваль "San Issidro", где выступил в компании таких грандов рока как Фрэнк Заппа, Джо Коккер и Стинг. Другой «металлический» флагман, «Ария», отправился в Берлин на фестиваль "Дни стены", где сыграл на «разогреве» у Майкла Джексона и Pink Floyd и заслужил аплодисменты почти 120 тысяч зрителей. Было ощущение, что ГПД-шники запаздывают, что удача проходит мимо.

Кроме того, Быню категорически не устраивала нищенская жизнь полу-профессионала. К тому времени администрация ДК смекнула, что на «металлическом» буме можно погреть руки и сделала концерты «ГПД» платными. Входные билеты стоили копейки, но Дворец все равно снимал неплохую кассу. Из этой выручки каждому «продлёнщику» платили по 4 рубля за выступление. Быня считал, что это оскорбительно мало — даже на «халтурах» (свадьбах, похоронах) дзержинские музыканты зарабатывали от 30 до 70 рублей. Потребовалось бы сыграть пару тысяч таких концертов, чтобы он смог купить фирменный «Fender», о котором мечтал (такая гитара стоила 2–3 тыс. рублей), и такие же фирменные «примочки» — бустер, флейнджер и квакер.

— Каждый день он приходил в подвал, — рассказывает Баринов, — и с десяти утра до шести вечера пилил на гитаре: что-то «снимал», разучивал. Это был его рабочий день. Никто не знал, на какие деньги он живет. Он и на нас наезжал: уходите с работы, занимайтесь только музыкой. В ответ мы начинали кричать: "Нам надо семьи кормить!..".

Налицо был конфликт интересов, и его первой жертвой стал сам Быня.

— В конце концов он объявил бойкот, — говорит Баринов. — Приходим на репетицию, а Быни нет. Либо является, но без гитары. Когда он пропустил очередную сходку, мы посидели, репу почесали, поднялись на вахту ДК. Чиж набрал номер Стаса Буденного (он уже был у нас директором): "Позвони Быне, поздравь его с Новым годом и скажи, что он у нас больше не работает".

Стресс был сильным. На шкале негативных вибраций развод (а раскол группы можно приравнять именно к разводу) опережает даже смерть близкого человека. Клин вышибался клином: в тот же день, 29-го декабря, Чиж решил записать сольный альбом "Глазами и Душой" — одиннадцать песен под гитару. Своеобразный сборник "The Best".

— Уже не помню, с чего это вдруг я начал писать этот сольник. Наверное, для самоутверждения. Для себя, скорее всего. Помню, что записывался у Вовы Котова на кухне. Мы работали в одном ДК — он, Сашка Титов и я. Все однокурсники по музыкальному училищу. У Котова был магнитофон-бобинник. Мы приехали к нему после работы. Я записался в один заезд: просто сел с гитарой, Вовка поставил микрофон — и поехали. Песни две споешь, перекуришь. "Ну, давай дальше…". Если найти эту пленку, там в одном месте слышно, как Вовкина дочка дверью хлопает, кричит "Папа!", а на нее шикают — "Тихо! Тихо!..".

 

* * *

 

От мрачных мыслей отвлек неугомонный Саша Гордеев. В январе 1989-го, накануне Рождества, он пригласил Чижа с Ольгой в Звановку, свою родную деревню в Донецкой области. Туда же подтянулись парни из Харькова.

— Всей гурьбой мы ходили на предсвяточные колядки, — рассказывает Чернецкий. — У Гордея в деревне куча родственников (там, в принципе, все кумовья), и в каждой хате нам накрывали такую "поляну"!.. Мы ужаснулись: водка и самогон не заканчивались.

Резким контрастом с этой рождественской идиллией было здоровье самого Сашки. Тазобедренный сустав его правой ноги практически перестал разгибаться. Чтобы обуться, он был вынужден лечь на кровать, и кто-то из парней помогал ему зашнуровать башмаки. "Меня это сильно поразило", — говорит Чиж. Чуть позже, во время питерской сессии, эти эмоции передались в песне "Мне не хватает свободы". Зацепкой стал припев из песни «Потом», написанной Чернецким в 88-м году:

 

Я полную ванну воды наберу

И, пока все на смене,

Я вскрою вены и скоро усну —

Я знаю точно, что никто не успеет…

 

— Я знал наизусть весь Сашкин репертуар, — говорит Чиж. — И мимо этих строчек пройти было нельзя, они засели в памяти. И моя строчка "Лёжа в теплой воде ванной комнаты, я борюсь с искушением лезвия" — это отсылка к Сашке. Как и другая: "Кто-то поможет надеть мне ботинки и подыграет на старой гитаре". "Мне не хватает свободы" была целиком посвящена Чернецкому и рассчитана на тех пацанов, которые врубались, о чем идет речь.

Эту песню Чиж написал на квартире Великосельского. Первый вариант не понравился, он скомкал листок и выбросил в мусорное ведро.

— У меня каждый раз так происходит. В темноте кажется, всё здорово. Включаешь свет — полное говно. Я знаю за собой эту штуку, поэтому посидел, остыл. Пошел набирать ванну. Пока вода набиралась, все-таки поднял, разгладил — нет, надо оставить. Взял гитару, наиграл какую-то «рыбу», спел — оказалось, не так уж и плохо…

После Звановки Чернецкий пригласил Чижа с Ольгой на свой день рождения. Днем раньше, 9-го января, в Харьковском институте радиоэлектроники (ХИРЭ) должен был состояться концерт в фонд пострадавшим от землетрясения в Армении. По знакомству туда «протолкнули» Чижа.

"Чиграков за кулисами ужасно волновался, — вспоминал Сергей Мясоедов, директор городского рок-клуба, — он не знал, как встретит его переполненный зал, к тому же он должен был выступать один… А когда Чиж начал петь, то просто поднял зал на ноги. Он начал с песни "Хочу Чаю", которая является его хитом, и всем сразу стало ясно, что это за уровень. Уже к третьему-четвертому номеру все повскакивали с мест и двинулись к сцене".

Мясоедов пробился через толпу, чтобы крикнуть: "Играй, сколько можешь!", и Чиж выдал почти часовую программу с поразившей всех "Сенсимильей".

— Тогда уже вопил и бесновался весь зал, — вспоминает Ольга Чигракова, — а какой-то парень кричал: "Лапа! Не уезжай! Мы тебя любим! Оставайся в Харькове!..". Я сидела ужасно гордая.

В конце января украинские рокеры нанесли ответный визит. Дзержинск подействовал на них угнетающе: заводы, трубы, дымы всех цветов, но еще сильнее — ощущение общей депрессивности, разлитой в самом воздухе.

— Страшновато было, — вспоминает Чернецкий. — Мы приехали утром, все было миролюбиво. Но вечером начались странные передвижения: здесь надо идти этой дорогой, здесь — шагать быстро, чтобы никто не пристал. Из дома в дом — чуть ли не перебежками. Как там Чиж выжил, как его талант пробился… Не хочу никого обижать, но Дзержинск — это ужасный советский город.

На вокзале, уезжая, «Разные» предложили Чижу перебраться в Харьков. Собственно, разговор об этом был главной причиной их приезда.

— К тому времени, — говорит Чернецкий, — я уже практически не мог ходить. Жизнь коллектива замерла, поскольку мое будущее было туманно. А Чиж был человеком нашей группы крови. Его песни были написаны в одном ключе с нашими. Плюс прекрасный инструменталист. И, наконец, он мог бы заменить меня как вокалиста.

На это предложение Чиж ответил отказом: после ухода Быни группа еще не потеряла надежду выжить.

 

ВЕСНА 1989: "RUSSIAN ROCK"

 

"Имеет ли право выходить на сцену человек с немытой головой, грязными, длинными, как у попа, волосами и небритыми щеками, в грязных сапогах? Имеет ли этот человек право ношения значков "Почетный донор", "Общество спасения на водах", "Общество трезвости" и т. д.? Имеет ли он на каждый из них удостоверение? Имеет ли право Полковник носить погоны? А полковник ли он?.."

("Полковниковедение", отрывки из рецензий в горьковском самиздате).

 

Вначале обескровленная «ГПД» пыталась сохраниться в прежнем штатном составе. «Продленщики» даже дали объявление в «Ленсмену» о вакансии лид-гитариста. Вскоре в Горьком был найден подходящий кандидат из группы «Ромашка». Но когда пришло время первых совместных репетиций, они узнали, что парень повесился, не оставив даже записки.

Из состояния ступора вывело сообщение, что Горьковский рок-клуб «заявил» «ГПД» на рок-фестиваль в Кирове. Это всех подхлестнуло. Но без «ядерной» гитары Быни «металлический» репертуар, исполняемый втроем, звучал хило, слабо. Акустический вариант — нелепо. После мучений с перебросами инструментов было решено оставить бас-гитару, барабаны, а Чиж взял в руки аккордеон. На столь радикальную для рокера идею его натолкнул Федя Чистяков из группы «Ноль», которого он однажды наблюдал в Питере. На своем баяне «Рубин-5» этот паренек в тельняшке выдавал такой крутой «панк», что нельзя было не прийти к мысли: настоящий рок можно сыграть даже на ведре — был бы драйв.

Новому полуакустическому составу потребовался новый репертуар. Именно тогда Чиж отдал на усмотрение коллектива свои акустические песни — "Хочу чаю", "В старинном городе", «Ассоль» и т. д. В итоге была подготовлена целая программа в стиле "russian rock", получившая концептуальное название "Вы хочете «метал»? Их нет у меня".

После того, как группа сняла «металлические» вериги, публике открылся новый Чиж. "До этого он довольно несмело исполнял собственные акустические песни, — рассказывает Светлана Кукина. — Явственно помню, с какой неохотой он пел лирику: я очень любила романс "Глазами и душой", и он поддавался только на уговоры и давление моего авторитета и нытья, потому что песня не была социальной[54]".

После сольного концерта в областном ДК им. Горького, где Чиж впервые получил небывалый гонорар в 86 рублей (тут же пропитых в соседнем общежитии), администратор рок-клуба Игорь Крупин отметил, что Чиж один из немногих, кто действительно развивается — меняет песни, меняет программы. Другой рок-клубовец, рассказывая о концерте памяти Александра Башлачева на страницах "Нижегородских рок'н'ролльных ведомостей", назвал выступление Чижа "приятным исключением этого занудного вечера". В начале февраля Чижа даже пригласили на Горьковское ТВ, чтобы записать "Я не хочу здесь больше жить" и "Автобус".

Это был важный этап. До этого, говорит Чиж, к его сочинительству никто всерьез не относился: "Пишет, мол, парень какой-то «говно-рок». Единственные, кто меня поддерживал, были Майк Староверов с Женькой".

"Человек универсальный и многосторонний, он понял, что востребован и интересен во всем своем многообразии, — считает Света Кукина, — "Мой отец — металл" — на ура, джаз — на бис, «Ассоль» — до слез. Дальше он завоевывал уже географические ареалы и увеличивал публику, но не утверждал свое право на собственное многообразие".

Талант Чижа-криэйтора подтвердил успех на Кировском рок-фестивале, куда дзержинцы привезли 14-го марта свою новую программу. Правда, на афишах, которые были отпечатаны заранее, «ГПД» по-прежнему значилась «металлической» группой. Это сильно смутило парней. За невольный обман их могли освистать. Перед выходом на сцену пришлось даже подбодрить себя бутылкой коньяка (по причине своей дороговизны он продавался в Кирове без талонов). "Начал барабанщик, — вспоминал Чиж. — Он должен был отпить и передать другому. А за разговором он всю бутылку и засадил. Вышел на сцену и упал".

Но адреналиновый удар по вятичам все же состоялся. Студенческая газета "Советский инженер" писала: "Исполнение ГРУППОЙ ПРОДЛЕННОГО ДНЯ таких вещей, как «Перестройка» или «Демонстрация», вызвало у зрителей, особенно на галерке, полнейший восторг". Настоящим хитом фестиваля стала "Хочу чаю". Не меньший восторг вызвал «Комиссар», гимн партизан-махновцев:

 

Без одной ноги я пришел с войны,

Привязал коня, сел я у жены,

Но часа не прошло — Комиссар пришел,

Отвязал коня и жену увел…

 

— Когда мы ее сыграли, — рассказывает Баринов, — к Чижу подошел Свин:[55]"Слушай, а ведь эта песня-то — моя!". Чиж говорит: "Не знаю, мне ее Чернецкий показал, а ему — Кинчев. Может, и твоя" — "Ну, ладно, — говорит Свин, — просто, чтоб знал: моя это песня!". Но она народная, авторов нет…

Вместе с «ГПД» на фестиваль был командирован их старый приятель Полковник. На обратном пути, употребив коньяку, он предложил землякам "сварганить что-нибудь сообща". Тем более, что после перехода дзержинцев на полу-акустику их звучание и репертуар сблизились.

Полковник честно не умел играть на гитаре и не скрывал этого. Чтобы он смог выступать с бэндом, потребовались репетиции. Три раза в неделю, захватив чехол с гитарой, Леша после работы мотался на электричках в Дзержинск. В этот период, по наблюдениям друзей, он стал "неправдоподобно пунктуален и трезв".

Творческий союз был назван «Пол-ГПД» (Полковник плюс "ГПД"). "Мы сделали совершенно новую программу, — рассказывал Чиж. — Это где-то перекликалось с НОЛЕМ, но немножко в другом плане. На сцене просто устраивали праздник для себя и слушателей. Леша замечательный шоумен, этакий здоровенный мужик c бородой по пояс, георгиевский крест на груди. Я худенький, маленький, с аккордеоном, барабанщик в папахе с красной полосой, партизан… И если я пел"… и КГБ его забрил…", то люди врубались, о чем идет речь".

"Врубались", однако, не только люди, но и сам КГБ.

 

ИЮЛЬ 1989: ОТЪЕЗД

 

"Назовите мне одну (всего одну) фамилию рокера, который за свои песни был сослан (как следует из Чижевской песенки) на Колыму? Быть может, Чиж?".

Александр Борисович, 19 лет, мать двоих за ногу детей" (Из читательских писем в журнал «FUZZ», 1995 г.).

 

Внук Брежнева,[56]Андрей, с нескрываемым раздражением отзывался о своем тезке Макаревиче: "Он говорит, что пробирался на свои подпольные концерты через кусты. Но не говорит, что в этих кустах никто не сидел".

Рокеры часто бросаются в крайности: то они якобы дышали при Советах в полную грудь и отважно на всех плевали, то чуть ли не к каждому из них был приставлен "искусствовед в штатском" (агент КГБ). Правда, как всегда, лежит где-то посредине. Во всяком случае, Чиж о своих встречах с советской охранкой вспоминает неохотно: "Мне просто было страшно. Не то что «страшновато» — на самом деле страшно".

Все началось, как в плохом детективе: однажды в квартире, где жили Чиж с Ольгой, зазвонил телефон. ("Они не слали повесток. Это же документ, след какой-то"). Сотрудник городского отдела КГБ пригласил Чижа в центральную гостиницу «Дружба». Двое чекистов ждали его в номере «люкс». На 28-летнего концертмейстера не давили, не играли в "плохого и хорошего парня". Вероятно, они уже навели справки и знали, что в армии тот имел допуск к режиму секретности, т. е. был проверенным человеком. Даже внешне Чиж выглядел прилично: в сером костюме, с модным узеньким галстуком. Единственным признаком рокерства были длинные волосы (не желая смущать начальство ДК, где он работал, Чиж обычно собирал их в хвостик).

— В Горьком, как они мне сказали, появилась какая-то нацистская группировка среди молодежи. Спрашивали: "На вас не выходили нацисты?". Я говорю: "Если они на меня выйдут, я пошлю их на х**, не дожидаясь вашей помощи. Потому что война и нашу фамилию стороной не обошла. И в этом отношении у меня не то, что свои счеты — просто свой взгляд на эти вещи". Попытки чекистов "найти Гитлера среди алкашей на химзаводе" выглядели забавно. Пока не стало ясно, что это только пристрелочная часть беседы. Вслед за ней начались другие вопросы: "Недавно вы были на фестивале в Горьком. Там все прошло спокойно, без эксцессов?..". Судя по всему, главная цель КГБ заключалась в том, чтобы сделать его источником информации о рок-тусовке, тем самым «сексотом», о котором Чиж пел в своей «Демонстрации». Надо признать, что интерес чекистов к «рокерам-шмокерам» имел свои причины. Все началось в июне 1987-го, когда на концерте "Черного кофе" в горьковском Дворце спорта милиция устроила облаву на «металлистов» (возможно, спутав их аксессуары с нацистскими). Обиженные фэны провели демонстрацию протеста. Четыре сотни «металлюг» не перевернули ни одной машины и не разбили ни одной витрины, но не избежали драки с гопниками. Вскоре в газете "Горьковский рабочий" появилась разгромная статья "Под знаменами "тяжелого металла". Кого-то из «металлистов» выгнали с работы, кого-то исключили из учебных заведений. Тогда эти репрессии ГПД-шников не коснулись: "heavy metal" был для них только музыкальным стилем, но отнюдь не образом мыслей и действий. К тому же дзержинские фэны вели себя смирно, не бесчинствуя (брошенный с балкона стул был исключением). Тем не менее КГБ, судя по всему, рассматривал «продленщиков» как людей, способных возбудить у молодежи "политический экстремизм". Обстановка в заполыхавшем СССР (особенно после резни на южных окраинах) заставляла тайную полицию быть все время настороже. Особенно в городе, где производят боеприпасы.

"Задушевные" беседы с чекистами грозили превратиться в мексиканский сериал. Но тут «Пол-ГПД» получили приглашение на «Рок-турнир» в Харьковский авиационный институт (ХАИ). Чиж прилетел туда прямиком из Питера, где получал диплом об окончании института. Поскольку не приехала первая заявленная команда, дзержинцам выпала честь открыть фестиваль.

— Когда мы пели «Демонстрацию», — рассказывает Баринов, — на сцену вылетели Клим с Пашей и стали подпевать. Их в Харькове, естественно, все знали — "О! Так они, оказывается, с этими москалями знакомы!..". Принимали нас и так хорошо, а тут еще такая поддержка… Именно тогда, думаю, Серега окончательно определился. Потому что Чернецкий уже играл сидя. Он выходил, опираясь двумя руками на палку. Из гримёрки до сцены он шел, наверное, минут пятнадцать. Зал сидел, терпеливо ждал. Сашка вышел, ему поставили стул. Было странное ощущение: сидит живой человек, а ему к ногам, как к памятнику, складывают цветы — целую гору… Как вспоминал сам Чиж, окончательно вопрос о переезде решил за него Майк Староверов: "Я безумно хотел в Харьков, но боялся признаться в этом «ГПД», и на харьковском «Рок-турнире» Майк мне сказал, что, мол, Чиж, если ты останешься здесь, тебе будет лучше. Тогда у меня гора с плеч упала, и за это я Майку бесконечно благодарен". Уход Чижа сильно огорчил Баринова, но неизбежность этого шага была очевидна.

— Все понимали, что в Дзержинске ему делать нечего. Либо мы сопьемся, либо ему надоест лбом стену пробивать. Эти "культурные работники" с удовольствием вручали нам грамоты, призы какие-то. Нас хохломой просто завалили: подносы, чашки деревянные. Но когда доходило до просьб: "Дайте денег, мы аппарат купим, инструменты хорошие", — они отвечали: "Ну щас! Пишет мальчик песни, вот пусть и пишет. Хорошие у мальчика песни, народу нравятся".

Напоследок «Пол-ГПД» выступила на III-м Горьковском рок-фестивале, который проходил 2–4 июня в Сормовском парке. Там же дебютировала собранная Быней группа «Шерл». Зная о скором расставании, парни отвязывалась вовсю. Чиж вышел на сцену с аккордеоном, по пояс голый, в шортах из обрезков джинсов. "Мою перестройку" он начал проигрышем из циркового марша, а «Демонстрацию» предварил эпиграфом: "Съезду народных депутатов посвящается!..". Когда неожиданно, как в 1969-м на Вудстоке, закапал дождь, Полковник не стал по примеру американской хипни скандировать в микрофон: "No Rain! No Rain!..". Намекая на козни КГБ, он язвительно заметил: "ОНИ даже дожди умеют устраивать! Хорошая Организация!..". Мокнувшая на скамейках публика ответила ему солидарным смехом.

Накануне отъезда Чиж, Майк Староверов и Баринов записали в студии дзержинского драмтеатра свой прощальный альбом "Виновата Система". В числе прочих туда вошла свежая чижовская песня «Отчизна» ("Совдеп").

— По большому счету, ни одной по-настоящему политической песни у меня нет, — считает Чиж. — Даже "I don't wanna live in Sovdep" — казалось бы, куда уж более «политическая», а ведь она написана как протест на группу "Ласковый май". Из всех окон херачило с утра до вечера: "Белые розы, белые розы…".

Фаворитом народных симпатий «ЛМ», куда набрали пацанов из детдома, стал в тот момент, когда страна объелась роком. Ему на смену пришла примитивная танцевальная музыка с простенькими текстами (блюзмены называют такое коммерческое фуфло "Mickie Mouth music"). Именно на этот период пришелся буйный расцвет «фанеры». "Массовый лай" не стоял у истоков этой порочной практики (принято считать, что пение под фонограмму ведет свое начало с 1970-х, со стадионных концертов "звезд советской эстрады"), но именно его продюсеры, наплодив кучу клонов для гастрольного «чёса», сделали открывание рта под «фанеру» новым жанром, чем-то вроде музыкальной пантомимы — доверчивые провинциалы платили не столько за «прослушивание», сколько за «просмотр». Причем, платили весьма щедро: за один концерт «ЛМ» получал 25 тыс. рублей (именитые рок-группы — 5-10 тысяч, барды вроде Олега Митяева — 50-100 руб.). Такая ситуация вызывала у музыкантов, играющих вживую, сильное раздражение. Во-первых, на юных поп-кустарей, которые обнаглели до такой степени, что стали возить на гастроли только «синтезатор» — картонную дощечку с нарисованными клавишами. Во-вторых, на публику, которая позволяла себя дурачить.

— Всё велось к этим строчкам, — говорит Чиж, — "Так что выключи свет, уткнись в свой "Ласковый Май"/Займись спасением души — еще не поздно в рай". А потом понеслось: "Ой, какая песня смелая!..". "Политическим певцом" тут же стал. Ну, я об этом еще в «Ассоли» говорил: у меня столько всего "под строчками искали"…

 

 

ЧАСТЬ III: "БУГИ-ХАРЬКОВ"

 

ИЮЛЬ 1989: "ЗДОРОВЕНЬКИ БУЛЫ!.."

 

"Известие о том, что А.Чернецкий в силу жестокой несправедливости судьбы не будет участвовать в концертных программах, вызвало не только растерянность (неужели группа распадется), но и вопрос (а может, кто-то споет?). И появился парнишка лет эдак двадцати на вид, и спел "Ай донт…" и «Сенсимилью», "Хочу чаю" и "В старинном городе О" и еще много разного. Добрый такой, без переодеваний и понта. А вокруг все уже знали — не столица ведь — Чиж это из горьковской "ГПД".

(из харьковской студенческой газеты «Gaudeamus», 1990).

 

24 июля 1989 года Сергей и Ольга Чиграковы — с двумя дорожными сумками — прилетели в Харьков. Теплый и светлый город утопал в зелени. Своими просторами он напоминал Горький (те же 1,5 млн. жителей и метро, положенное в СССР всем городам-"миллионерам").

Эдуард Лимонов, чья юность прошла в Харькове, считал его "самым русским городом на Украине". Тут он нисколько не грешил против исторической правды. До 16 века здешние земли входили в состав т. н. "Дикого поля" (незаселенного пространства). Граница Московского царства проходила значительно севернее. В первой половине 17 века сюда устремились бежавшие от помещичьего гнета русские крестьяне. С этим потоком сливалась струя украинской колонизации. В результате на обжитой территории возникла новая славянская генерация. Именно она основала в 1655 году город.

Харьков часто называли "украинским Ленинградом". В пользу такого сравнения приводили несколько аргументов. Индустриальная мощь — Харьков был буквально напичкан заводами, выпускающими самую разную продукцию: от кастрюль до космических челноков. Высокий культурный потенциал — два десятка вузов, театры, художественные студии. Наконец, особый менталитет — Харьков, как и Ленинград, был когда-то столицей. До переезда в Киев в 1934 году здесь находились все высшие органы Украинской республики.

Говорят, что утраченные привилегии стимулируют вольнодумство. Если Ленинград, этот "самый несоветский город России", стал в 80-х в рок-н-ролльной меккой СССР, то "язвительный господин" Харьков вполне мог претендовать — в пику державному Киеву — на звание столицы украинского рока — как по количеству групп, так и по богатству стилей. Достаточно сказать, что успехи и неудачи местного андеграунда отражали сразу три самиздатовских журнала — «Рок-курьер», "Рок-н-ролльная Харьковщина" и "Положение дел".



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2019-04-14 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: