Мужчина в коричневой «Сьерре» 11 глава




В последнюю минуту матча итальянцы действительно ворвались в нашу штрафную, и Кристиан Виери получил возможность без помех пробить головой, но мяч пролетел над самой перекладиной. И буквально через несколько секунд прозвучал финальный свисток. Все, кто сидел на скамейке, повскакивали со своих мест и выбежали на поле праздновать победу вместе с нами. Гленн и его второй номер, Джон Горман, прыгали, как мячики: они и на самом деле потрясающе поработали, готовя нас к этой встрече. Пол Инс с головой, перевязанной до самых бровей, после того как его во время игры ударили локтем, выглядел настоящим героем битвы. Райти танцевал нечто невообразимое, обнимая всех и каждого, до кого только мог дотянуться. Наши болельщики, сидевшие в специально отве­денном для них секторе позади навеса для наших же тренеров и запасных, тоже танцевали, сопровождая дикарские телодвижения нестройным пением марша из «Большого побега». Я озирался вокруг, пытаясь осознать все случившееся. Уже более года я играл в сборной Англии, и вот мы здесь чуть ли не сходим с ума, проложив себе путь во Францию на чемпионат мира, который состоится следующим летом. Я был невероятно горд тем, что принял участие во всем этом.

Должно быть, особенно замечательным был этот вечер для Пола Гаскойна. Он вернулся на домашний стадион римского «Лацио» в составе сборной Англии и сегодня праздновал победу. Многие и здесь, и в Англии задавались вопросом, не остались ли уже позади его лучшие годы, и вот сегодня он дал спектакль из разряда тех, которые никогда не забываются. Вспоминая, как Газзи играл в тот вечер – его мастерство, его напор и страсть, – я до сих пор спрашиваю себя, а не этого ли нам позже не хватало на турнире «Франция-98». Я думаю, что у Гленна Ходдла имелись свои причины не включать Пола в состав команды, но все равно считаю, что мы выглядели бы там куда лучше, будь рядом с нами Газзи. Даже если бы он выходил на поле со скамейки для запасных всего лишь на двадцать минут. Bедь Пол умел привнести в команду нечто такое, чего не мог сделать никто другой. Он умел в одиночку изменить характер игры. И я знаю, что нам всем нравилось, когда он был в команде и находился рядом с нами.

Еще хуже повлияли на ситуацию те обстоятельства, при которых Пол и некоторые другие парни узнали, что они не попадают в число двадцати двух, окончательно отобранных для участия в главном четырехлетнем турнире. Поведение администрации сборной немного напоминало мясной рынок: «Тебя берем. Тебя нет». Это было совершенно неправильно, так не делается. Мы, то есть двадцать семь футболистов, которые вместе готовились к чемпионату мира, проводили сбор в Ла-Манге на юге Испании, после чего старший тренер должен был принять решение об окончательном составе команды. Каждый из нас нервничал, постоянно думая о том, кто же не поедет во Францию. Это может быть кто-то из моего клуба или товарищ по команде. А могу быть и я. Однажды днем, после тренировки, всем нам назначили рассчитанные по времени индивидуальные «свидания» в отеле – пятиминутные интервалы, в течение которых мы должны были войти в номер старшего тренера, увидеться с Гленном и узнать от него, что случится с каждым из нас. Почти с самого начала этот график не соблюдался, а потом и вовсе полетел кувырком. Помню, как в какой-то момент я сидел в коридоре на полу вместе с пятью другими ребятами, ожидая своей очереди. Согласитесь, это было просто смешно – отнестись к сборникам таким вот образом.

Когда, наконец, подошла моя очередь, встреча длилась недолго. Если оглянуться назад, кажется еще более маловероятным, что события развивались для меня именно таким образом, как это произошло, когда чемпионат мира начался. Я вошел, и первые слова Гленна были такими:

– Ну, Дэвид, ты, само собой разумеется, попадаешь в команду.

И этим все кончилось. По крайней мере, мне хоть не назначили второй беседы. Я оказался в числе двадцати двух; но как обстоят дела у остальных? Всевозможные слухи на сей счет циркулировали целый день, что неудивительно в ситуации, когда каждый только и жаждал узнать, какова его судьба. Да и в нашем лагере постоянно имели место какие-то утечки – ведь в газетах то и дело появлялись разные истории, которые могли исходить только изнутри, от кого-либо из сборной Англии. Люди говорили, что в результате всего того отбора не миновать громкого скандала, поскольку одна широко известная и высококлассная фамилия останется за пределами списка. При этом намекали на то, что вроде бы это будет Газзи. Однако наверняка не знал никто – ни пресса, ни игроки. Немного раньше в тот же день мы спустились в бассейн, и я уселся рядом с Полом. Внезапно он повернулся ко мне вместе со своим шезлонгом:

– Знаешь что, Дэвид, – я тебя люблю. Ты отличный молодой игрок и отличный парень. Мне нравится играть в футбол рядом с тобой. Я только и сделал, что посмотрел на него. Это говорилось мне, и говорилось одним из самых великих игроков, которых знала Англия.

– Мне действительно хочется поехать на этот чемпионат мира, Дэвид. Хочется поиграть в нем вместе с тобой. Он повторил эту мысль не один раз. До него, должно быть, дошли слухи, что его могут пробросить. Только позже все мы узнали, что стряслось, когда старший тренер сказал Газзи насчет его непопадания в окончательный заявочный список. После этого Пол буквально обезумел. Гэри Невилл жил в номере по соседству

с Газзи и слышал его выкрики и звуки, которые явно издавала расшвыриваемая им мебель. Со своей стороны, я должен честно признать, что к тому времени, когда все эти новости перестали быть таковыми, сделавшись общеизвестными фактами, меня больше беспокоили несколько моих товарищей по команде «Манчестер Юнайтед».

То, что Гэри и Фил Невиллы, Пол Скоулз, Ники Батт и я были очень близкими друзьями, лишь еще более усугубляло ситуацию, когда Фил и Батти не попали в сборную. За несколько дней до этого кто-то из администрации даже подмигнул Филу, как бы давая ему тем самым понять, что он войдет в команду. Из-за этого ему было еще тяжелее вынести постигшее его разочарование. Едва узнав эту невеселую для моих друзей весть, я тут же пошел навестить их. Через час им обоим предстояло вылетать домой, и они стояли в своих номерах с уже упакованными сумками. Я крепко обнял Фила Невилла. Мы пятеро росли и воспитывались вместе, и вот теперь двоих из нас отправляли домой. Думаю, Гэри должен был испытывать еще большие душевные муки, говоря «до свидания» своему брату-близнецу. И когда я размышляю об этом теперь, то понимаю, что у Батти и Фила впереди все же было, как вы понимаете, еще много времени для выступлений на международном уровне. А вот Пол Гаскойн только что упустил последний шанс представлять свою страну.

Огорчения из-за ребят, которых не взяли в сборную, и того способа, каким их поставили об этом в известность, оказались не единственными. На следующее утро нас ждала очередная тренировка, хуже которой я не в состоянии вспомнить. Атмосфера была жуткая. Ожидалось, что мы с ходу станем работать на всю катушку. Я понимал, что чемпионат мира начинается буквально через несколько дней, но чувствовал, насколько всем нам необходимо время, чтобы немного отдохнуть, расслабиться, побыть вместе и ощутить себя единой командой. Но у Гленна интенсивность занятий никогда не снижалась. Да и надзор тоже. Даже когда вечер у нас выдавался свободным, нас всех загоняли и большую комнату с баром на первом этаже отеля, где мы торчали за закрытыми дверями и задернутыми шторами, чтобы никто не мог добраться до нас. А ведь иногда мы нуждались в чем-то совершенно другом: хотелось часок-другой посидеть в холле, подписывая автографы детям и болтая на вольные темы с болельщиками из Англии. По правде говоря, чувствовали мы себя погано и ходили, как в воду опущенные, но никто не вымолвил ни словечка о возникшей ситуации. Часть ребят исчезла, а Гленн молча ждал, пока мы забудем об эмоциональной стороне случившегося, и вел себя так, как будто ничего не произошло. Это все порождало в нас довольно странные чувства, и хотя тренировки шли вроде бы как обычно, мне казалось, что у большинства игроков голова день за днем была занята чем-то другим.

В первые месяцы моего пребывания в сборной Англии Гленн Ходдл относился ко мне по-настоящему хорошо. Я получал удовольствие от методов его работы на тренировках – и, думаю, был в этом смысле отнюдь не одинок, – а также гордился тем, чего мы достигли под его руководством, успешно пройдя отборочную стадию и попав в главный турнир. Почему все это изменилось, причем так внезапно, я не понимал в то время и не пойму, видимо, никогда. О том, что дела в сборной идут совсем не так, как я мечтал и ожидал, размышляя о предстоящем чемпионате мира, мне в первый раз подумалось после товарищеского матча с местной наспех собранной командой, который был организован в нашем тренировочном лагере в Ла-Боле за несколько дней до начала турнира. Встреча прошла на очень низком уровне – хуже некуда. Мы проиграли этот матч, и я первый готов признать, что сам тоже играл далеко не блестяще. Впрочем, ничего страшного вроде бы не случилось. И сказано по данному поводу тоже ничего не было, но я нутром почувствовал тогда, что старший тренер стал относиться ко мне чуть более сдержанно. Иногда при контактах с руководителем у тебя возникает такое чувство, что он имеет на тебя зуб, и ты чувствуешь себя не в своей тарелке – таким образом, словно тобою пренебрегают или тебя почти демонстративно избегают. Именно такое чувство возникло у меня после той ничего не значившей разминочной игры, но я даже на мгновение не подумал, что не буду играть в нашем первом матче на турнире. Ведь я, в конце концов, выходил на поле в каждой встрече из числа тех, которые привели нас на чемпионат мира.

Но я был неправ. Полностью неправ. За несколько дней до нашего первого по календарю матча против Туниса, запланированного в Марселе, старший тренер усадил нас в кружок на тренировочном поле, чтобы поговорить о стартовом составе. Мне в тот момент показалось странным, когда он начал с того, что ожидает от игроков, которые не будут выбраны, чтобы те уклонились от пресс-конференций и вели себя таким образом, как будто команда еще не объявлена. В некотором смысле такой аспект уже известного нам подхода Гленна к своей работе не был для меня неожиданностью. Он вообще любил играть в игру под названием «угадайка». Перед матчем против Италии в Риме я немного шмыгал носом из-за простуды. Гленн сообщил средствам массовой информации, что я чувствую себя плоховато, и даже заставил меня покинуть тренировку за десять минут до ее окончания, чтобы журналистам и всем прочим показалось, будто мое состояние хуже, чем оно было на самом деле. Я не хотел пропускать ни одного занятия, но он настаивал. Ему казалось, что мы получим психологическое преимущество, если итальянцы не будут до последней минуты знать, кто у нас выйдет на поле. Тем не менее, здесь, в Ла-Боле, за два дня до начала чемпионата мира его тактика стала иной. И я, конечно, почти сразу понял, что игра, которой Гленн развлекался на сей раз, состояла совсем не в стремлении заставить прессу или тунисцев заняться гаданием. Его интересовало нечто другое: он хотел проверить молодого игрока на изгиб, – и для меня это определенно делало ситуацию более трудной, чем она должна была и могла быть.

Он объявил состав, которому предстояло начать игру против Туниса, – просто прочитал фамилии игроков из списка, составленного заранее на листочке бумаги. Как мне кажется, я знал, точнее, чуял где-то глубоко внутри, что случится именно таким образом. Уже несколько дней все шло наперекосяк. Но тем не менее, когда невзирая на все плохие предчувствия, моей фамилии действительно не оказалось в числе одиннадцати отобранных, у меня возникло такое ощущение, словно кто-то врезал мне под дых. Я боялся, что меня вырвет и даже какую-то долю секунды надеялся, что просто не расслышал, когда Гленн произнес «Бекхэм». Потом посмотрел на Гэри Невилла. Он ответил мне взглядом. Стало быть, он тоже был удивлен? Или всего лишь наблюдал за моей реакцией? Конечно, это был удар по моей гордости – такой удар, которым проверяется, достаточно ли ты зрел, чтобы выдержать его. Но что меня действительно поразило, так это возникшая где-то на задворках сознания мысль о том, что я совершенно не понимаю, почему старший тренер принял такое решение. Я всегда старался относиться к тренировкам профессионально. Я люблю их почти в такой же мере, как играть. Однако в то утро это была пустая трата времени. Я чувствовал себя невероятно скверно. И был настолько зол, что не мог принудить себя работать надлежащим образом. Гленн, вероятно, и сам разобрался, что я не справляюсь с теми упражнениями, которые мне велено было делать. А вдобавок я почти наверняка знал, что случится дальше, – как только мы закончили занятие, он объявил, кто будет в этот день отвечать на вопросы прессы. И конечно, в том списке стояло мое имя. Это было ужасно. Я никогда не принадлежал к тем, кто умеет хорошо скрывать свои эмоции. Если у меня плохо на душе или чувствую себя как в воду опущенный, окружающие сразу ощущают это. Я участвовал в той пресс-конференции и не сказал ничего из ряда вон выходящего, но, по-видимому, газетчикам было почти очевидно, что многое идет как-то не так. После ее окончания нескольким другим игрокам сразу позвонили журналисты, которым эти ребята помогали готовить дневники чемпионата мира. «Что случилось с Дэвидом? - спрашивали они. – Его убрали из команды?»

Многие из старших тренеров играют в психологические игры с прессой и с командами противников. Здесь же, как мне показалось, старший тренер сборной Англии разыгрывал некий психологический спектакль с одним из собственных игроков. Именно это расстраивало меня больше всего. В тот момент я возможно, не понимал этого со всей отчетливостью но в любом случае после этой злополучной пресс-конференции я уже не мог в полной мере наслаждаться своим участием в турнире, который пресса кратко именовала «Франция-98». И не знал, как мне вести себя. Я даже не мог решить, с кем бы мне поговорить в надежде получить поддержку или совет. Первым делом я позвонил Виктории. Она была потрясена и – думаю, чисто инстинктивно – сказала, что мне надо уезжать и немедленно отправляться в Америку где гастролировали «Спайс Герлз». Правда, она не настаивала, и это было хорошо: ведь я чувствовал себя настолько скверно, что ее предложение почти соблазнило меня, и я мог поддаться искушению. Потом я побеседовал с отцом. Он тоже не мог поверить услышанному, но крайних мер не предлагал, а лишь успокаивал и просил, чтобы я не реагировал слишком бурно или резко. А еще он сказал мне, что ему очень понятно, поему я так огорчился.

Я осознал, что должен поговорить с Гленном. До сих пор помню, как я стоял в вестибюле отеля, не обращая

внимания ни на что и ни на кого вокруг. Затем я увидел, что мимо идет старший тренер, направляясь поиграть в гольф.

– Мне нужно переговорить с вами об этом. Почему Вы не включили меня? Я должен знать причину.

Гленн посмотрел на меня:

– Не считаю тебя в достаточной мере собранным.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы понять сказанное.

– Как вы могли подумать такое? Как вы могли подумать, что я не сосредоточен на самом крупном футбольном соревновании в мире? Я же не помышляю ни о чем другом. Да и как может быть иначе?

Только позже я узнал, что именно, скорее всего, скрывалось за всем случившимся. На предыдущей неделе мы получили свободный день, чтобы отдохнуть, расслабиться, поиграть в гольф, повидаться с семьями и вообще делать все, что нам хочется. Большинство ребят отправились на трассу с лунками. Я не больно великий специалист по гольфу, не говоря уже о том, что в любом случае хотел использовать представившуюся возможность, чтобы побыть с близкими. Виктория прилетела на этот день во Францию, и мы вдвоем провели все это время неподалеку от нашего жилого комплекса, плавая, загорая и бегая друг за другом. Гленну это пришлось не по душе. Все другие ребята играли в гольф. А я нет. И в его глазах это означало, что я не сосредоточился на делах сборной Англии до такой степени, как ему бы того хотелось: «Они все вместе играют в гольф, а он развлекается со своей подружкой – это не может быть полезным для духа товарищества, необходимого в команде».

Мне такая логика представляется бессмысленной, и я по сей день так и не понимаю ее. Если он хотел чтобы мы все находились в одном месте, и считал это настолько важным, то зачем тогда предоставил нам выбор? Возможно, для него это был еще один способ проверить игроков и, в частности, меня. Но для чего нужно вообще играть в подобные психологические игры с 23-летним парнем – или с кем угодно в команде, – особенно если учесть, что ты сам считаешь наличие в нашем лагере командного духа таким важным фактором?

И вот, стоя в холле отеля, я чувствовал себя так, словно меня выбросили за борт на волю волн. Но такого я просто не мог позволить.

– Знаете что? Я абсолютно не согласен с вами. Моя карьера еще не слишком длинна, но у меня такое чувство, что вся она выстраивалась к этому турниру. Как вы можете думать, что я приехал сюда, беспокоясь о чем-то другом? Ведь это же чемпионат мира. Вот какие у меня на сей счет чувства. А вы можете делать, что хотите.

Впрочем, Гленн так и поступал. Сперва он убрал меня из команды, а теперь спешил уйти, чтобы поиграть в свой гольф. Его явно не интересовало, что я имею сказать. Мои соображения его не волновали, и он, думается, не испытывал в них нужды. На меня повеяло холодом, страшным холодом.

– Видишь ли, я просто не думаю, что ты собран. Вот и все.

Нам предстояло отправиться на стартовую игру в Марсель, и я обнаружил, что не больно рвусь туда. Конечно, болельщику, сидящему во мне, хотелось увидеть, как сборная Англия выступит успешно, и я совсем не хочу, чтобы мои слова звучали так, словно я относился ко всему происходящему только с эгоистической точки зрения. Тем не менее, не могу и не хочу притворяться: меня полностью выбил из колеи тот факт, что я остался за бортом основного состава. У меня дома есть фотография, где я стою рядом с навесом для запасных во время встречи с Тунисом, и выражение моего лица говорит о многом: оно такое, как будто я собираюсь все это бросить и вообще отказаться от участия в чемпионате. До такой степени я был разочарован. А также приведен в замешательство и сбит с толку – я чувствовал себя потерпевшим большую жизненную неудачу и в возникшей ситуации ощущал самый настоящий стыд. Ведь чемпионат мира – это самое крупное событие, в котором только может участвовать футболист, а мне было жаль, что я вообще туда попал.

Уже сам факт непопадания в команду был достаточно плохим. Но что меня действительно убило, так это предполагаемая причина, по которой меня пробросили. Неужто я очутился на скамейке запасных только потому, что хотел провести тот день с Викторией? Разве Гленну или кому-либо другому есть до этого дело? Даже те, кто мог бы критиковать мой образ жизни вне футбола, согласятся, что как только дело касается выступлений за команду, ничто не в состоянии помешать моей сконцентрированности на игре. Каким же образом наш старший тренер мог настолько неверно оценить меня?

Наш следующий матч был против Румынии, и поскольку мы обыграли Тунис, было трудно ожидать, чтобы в победивший состав внесли изменения и, в частности, выбрали на эту игру меня. Я говорил о случившемся с Гэри, с отцом и Алексом Фергюсоном – все они отнеслись ко мне весьма благожелательно и поддержали в трудную минуту. И проявили полное единодушие в том, что со мной поступили нехорошо. А судя по информации, поступавшей из страны, у меня сложилось впечатление, что болельщики хотят видеть на поле более молодых игроков вроде меня и Майкла Оуэна и ждут от тренера, чтобы тот дал нам шанс. Когда во время матча против Румынии стоя возле боковой линии я испытал настоящий прилив сил, когда услышал болельщиков Англии которые скандировали мое имя. Вдобавок случилось так, что после получаса начала этой встречи Пол Инс получил травму, и вместо него вышел я, сыграв весьма достойно. Примерно то же самое произошло и с Майклом, причем, хотя мы и проиграли 2-1 он в самом конце матча забил гол.

Я был счастлив начать свои выступления в финальной части чемпионата мира и гордился тем что болельщики так дружно и шумно приветствовали меня когда я выходил на поле в той игре - второй для нашей команды. Но на «Франции-98» все было не ясно. Я смог почувствовать, что дела начинают идти в соответствии с моими надеждами, как меня ждал очередной удар. Гленн Ходдл сообщил прессе, что в нашей третьей встрече, против Колумбии, планирует с самого начала выпустить на поле Майкла Оуэна и меня, с тем чтобы мы играли оба тайма. Он, видите ли, надеялся, что к тому времени мы уже в любом случае попадем в следующий раунд турнира. Из его речей получалось, что нам двоим дают возможность стать более или менее полноправными членами команды лишь поскольку старший тренер хочет дать отдохнуть своим ведущим игрокам. Впрочем, в любом случае было приятно узнать, что я смогу отыграть весь матч. Другое дело, что объяснение Гленна насчет того почему он нас выставил на игру, снова добавляло к этой радости привкус горечи.

На нашей базе в Ла-Боле было маленькое тренировочное поле, которое использовалось не слишком интенсивно. Это позволяло иногда выйти на него с мячом и без помех позаниматься самостоятельно. За день перед игрой с Колумбией я купил несколько батареек и прихватил с собою большой переносной стереопроигрыватель. Но не только - нес я и две сумки с мячами. День выдался ужасно жаркий, солнце стояло еще достаточно высоко, так что на мне были только шорты и майка. Я поставил свой стереоаппарат чуть подальше, зарядил в него компакты американского рэппера по фамилии Тупак, запустил это дело на полную катушку и затем провел несколько часов, самостоятельно занимаясь штрафными ударами: ставил мяч на всевозможные точки и затем раз за разом подрезал его в углы ворот.

Игра пришлась на день рождения моей мамы, И перед тем как отправиться на стадион, мы с ней разговаривали по телефону:

– Забей для меня гол, – попросила она.

Штрафной удар в игре против Колумбии был моим первым голом, забитым в форме сборной Англии. Думается, я навечно запомню о нем буквально все: и само нарушение, и выстроившуюся стенку, и довольно острый угол, под которым наносился удар. Но даже непосредственно в тот момент он означал для меня нечто более важное, чем просто гол. Едва пробив, я уже понял, что у этого удара есть шанс, – и через секунду помчал к угловому флажку, чтобы праздновать успех. Грэм Ле Со пытался ухватить меня за талию, а потом Сол Кэмпбелл запрыгнул мне на спину. Сола я знал с тех пор, как нам обоим было по двенадцать лет, когда мы вместе тренировались в «Тоттенхэме». Он, как и все остальные ребята, понимал, насколько этот мяч был для меня важным в тот момент. Впрочем, даже забив, я не мог просто и естественно радоваться удаче. Какая-то часть меня хотела побежать к скамейке, где сидел Гленн Ходдл, и прокричать: «Вот, получите! Ну, и что вы скажете теперь?»

Жалко, что я этого не сделал, поскольку по дороге к нашему навесу я бы, возможно, вспомнил о необходимости сделать обещанное перед игрой: если я забью, подойти и обнять Терри Бирна и Стива Слэттери, массажистов сборной Англии. Терри и Слэтти говорили со мной – и выслушивали меня – во время всех взлетов и падений, которые я переживал до этого момента. Они были отличными компаньонами и, главное, честными: они говорили только то, что думали, а не то, что, по их мнению, мне хотелось услышать. И с готовностью выслушивали мои соображения до тех пор, пока у меня было, что сказать. Терри стал мне за эти годы действительно близким другом. После игры я позвонил каждому из них. Я был страшно доволен и собственными действиями, и тем, что мы, победив, прошли в следующий раунд. Что же касается моих взаимоотношений со старшим тренером, то я чувствовал, что тем штрафным ударом тоже доказал ему кое-что.

Но попаду ли я в основу на игру против Аргентины, которая предстояла нам на следующем этапе турнира? Я все еще не до конца разобрался в том, как относится ко мне старший тренер. А у нас с ним, прежде чем мы переехали в Сент-Этьенн, случился еще один не больно приятный эпизод. Иногда Гленн хотел, чтобы мы после обеда прогулялись, чтобы отдохнуть и отвлечься, просто походили в спортивных костюмах и кроссовках. На сей раз, однако, мы отправились на тренировочное поле, и он внезапно объявил, что хочет отработать новый способ розыгрыша штрафного удара, при котором кто-либо легонько подбросит мне мяч, а я ударом с лета переправлю его через стенку в ворота. Меня волновало чрезмерное напряжение подколенных и ахилловых сухожилий – ведь фактически никто из нас перед этим не разогрелся. Поэтому, когда тренер велел мне сделать задуманное им, я просто перебросил «свечку» через стенку, вместо того чтобы ударить по мячу в полную силу. Тут Гленн всерьез рассердился:

– Ты что, не можешь сделать этого? Ладно, раз не можешь, забудем об этом.

Я же не выполнил то, чего он от меня хотел, только потому, что травма уж точно была последним, в чем я нуждался в тот момент. В результате, хотя Гленн впо­следствии и не упоминал о случившемся на тренировочном поле, атмосфера отношений между нами снова накалилась. Да и вообще это была одна из таких стычек, о которых игроки помнят долго, причем не только те, кто был в нее непосредственно вовлечен, но и их товарищи по команде, стоявшие рядом и вроде бы только наблюдавшие за происходящим. Несмотря на это, я чувствовал, что заработал себе место в следующей игре, и просто-напросто скрестил указательный и средний пальцы, чтобы не сглазить.

Англия против Аргентины – это всегда острейшая встреча, причем по самым разнообразным причинам, Далеко не все из которых связаны с футболом. Эта кон­куренция – одна из самых старых и самых драматичных в футболе. В Аргентине то, что мы называем «дерби», именуется classicos; это не только игры между соседями вроде матчей «Манчестер Юнайтед» против «Манчестер Сити» или Англии против Шотландии, но и любые противостояния, имеющие за собой длительную и непростую историю, наподобие игр «Юнайтед» с «Ливерпулем» либо сборных Англии и Германии. Но в их номенклатуре числится только один такой classico между командами с двух разных континентов, и это как раз матч, где встречаемся Мы и Они. Неудивительно, что он всякий раз становится большим событием, и игра в Сент-Этьенне, состоявшаяся в 1998 году, не являлась в этом смысле исключением. Я чувствовал себя действительно на взводе и с нетерпением ожидал предстоящей встречи. Конечно, за время, прошедшее с начала турнира, мне «помогли» проникнуться неуверенностью и нанесли несколько эмоциональных травм. Но в данный момент я не испытывал ничего, кроме ощущения готовности к матчу против Аргентины. И, разумеется, даже не представлял, что заготовила мне судьба как на время этой встречи, так и после нее.

Вечер начался очень хорошо: отличная игра, и мы, как минимум, ничем не уступаем соперникам. После того как Аргентина вышла вперед, когда всего через пять минут после начала матча Батистута забил пенальти, Алан Ширер сравнял счет, также с одиннадцатиметровой отметки. Прошло уже больше года с тех пор, как он в последний раз пробивал пенальти в составе сборной Англии, но мы все знали, что если придется, это дело будет поручено именно ему. Затем, пять минут спустя, я послал мяч вперед на Майкла Оуэна, который забил тот знаменитый, фантастический второй гол. Они ответили результативным ударом, и на перерыв мы ушли при счете 2:2. В раздевалке было сказано несколько слов о способах защиты при штрафных ударах, с одного из которых Занетти забил нам второй гол. Во всех остальных отношениях события развивались нормально, надо было только, когда встреча возобновится, не ждать их ошибки, а самим идти вперед: этот матч мы вполне можем и должны выиграть. Откуда мне было знать, что меня ждала впереди самая настоящая катастрофа?

Я считаю Диего Симеоне хорошим игроком. Хорошим, но при этом еще и отлично умеющим вызвать раздражение и злость у того, против кого он играет: всегда он где-то около тебя и действует очень плотно, не жалея твои лодыжки и все время прихватывая тебя. Такими замашками он, что называется, «доставал» игроков многих команд-соперниц и сам знал об этом. Возможно, знал он также и о высказывании Гленна Ходдла перед турниром насчет того, что его беспокоит мой характер и психологическая устойчивость в ситуациях, где на меня оказывают сильное давление. Но по ходу игры у меня действительно не возникало никаких проблем или неприятностей, но только до тех пор, пока почти сразу после перерыва Симеоне не врезался в меня сзади. А затем, пока я лежал на земле, он наклонился ко мне и сделал такое движение, как будто ерошит мои волосы. И при этом сильно дернул их. В ответ я совсем несильно пнул его ногой. Это была инстинктивная, хоть и неправильная реакция. Ты про­сто не можешь себе позволять какие-либо ответные меры. Разумеется, меня спровоцировали, но почти в тот же самый момент, когда я совершил свое ответное действие, я уже понял, что не должен был делать этого. А Симеоне, конечно, тут же рухнул, как подкошенный.

Я совершил сейчас большую ошибку. Меня могут выгнать. Гэри Невилл подошел ко мне сзади и шлепнул по спине:

– Что ты натворил? Зачем ты это сделал?

Он вовсе не наезжал на меня. Гэри всего лишь хотел знать, почему я ударил Симеоне ногой. Но в тот момент – да и по сей день – я не знал ответа на этот вопрос. Рефери, Ким Нильсен, не сказал мне ни слова. Он только вытащил из своего кармашка красную карточку. Я не забуду этого зрелища никогда, пока буду жив. Теперь можно посмотреть все это на видео: Симеоне, который выглядит и ведет себя так, словно находится в отделении интенсивной терапии; Верона, докладывающего судье, что здесь, по его мнению, произошло; самого арбитра с этой злосчастной карточкой в руке; Батистуту, кивающего головой и словно бы показывающего этим, что правосудие восторжествовало; и меня, без затей уходящего с поля, с глазами, уже нацеленными на туннель. Я не выглядел и не был разозленным. Одного взгляда на мое лицо было достаточно, чтобы понять: я пребывал совсем в другом мире. Симеоне подложил мне свой капкан, а я прыгнул прямиком в него. И что бы еще ни случилось со мной в жизни, те шестьдесят секунд всегда будут со мной.



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2019-07-14 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: