Часть четвертая. Надир (1850 – 53). 9 глава




Все знали, что Париж непобедим. С его крепостной стеной, десятифутовым рвом и линией фортов периметром в сорок миль, он мог оказать достойное сопротивление любой неприятельской армии. И новое правительство не сидело, сложа руки. Катакомбы перекрыли, через Сену проложили сложные баррикады, поместив в слабых местах зажигавшиеся с помощью электричества фугасы. Париж готов был встретить лицом все, что сможет выставить против него Мольтке, и газеты предсказывали, что скоро пруссаки уползут домой, потерев унизительное поражение…

 

Через четыре месяца, когда, наконец, начался обстрел населенных кварталов, Париж уже нес значительные потери, причиненные тяжелой зимой. Температура держалась на двенадцати градусах ниже нуля. Люди замерзали насмерть, стоя на часах, и когда запасы дров в городе подошли к концу, мужчины и женщины дрались из-за каждого дерева, валили телеграфные столбы и грозили вступить в бой с Национальной гвардией, охранявшей городской склад дерева на рю де Бель-Фёй.

Когда пруссаки обосновались в Версале, Париж умирал от голода под безжалостным серым, как сталь, небом. Каждую ночь Левый берег содрогался под градом снарядов, от которых на улицах вспыхивали пожары. С крыши Оперы я видел столбы дыма, поднимавшиеся в неподвижном холодном воздухе над Сеной. Пруссаки принципиально направляли огонь на церкви и госпитали, и когда их батареи окружили город, каждое здание, носившее красный крест Женевской конвенции, автоматически считалось целью обстрела. Институт психических больных, госпиталь для слепых, детская больница… для них не было ничего святого. Мне трудно было поверить, что человек может пасть так низко…

Оперу реквизировали для арсенала и склада продуктовых запасов, так что я жил в постоянном страхе возникновения пожара, из-за чьей-нибудь беспечности. На складе находился миллион литров вина, и не раз я слышал отдававшееся в здании эхо пьяных воплей. Прусские батареи были еще слишком далеко, чтобы обстреливать правый берег, но хватило бы одной брошенной, как пришлось, сигареты, чтобы пороховой склад Оперы взлетел на воздух. Все время, пока я работал над своим тайным жилищем, мое сердце сжималось от страха. Я почти не оставлял здание без присмотра, только раз в две недели уходил в квартиру Жюля на Левом берегу и там, в темной комнате, с задвинутыми шторами, выдавал жалование своим людям – иначе они голодали бы, оставшись без работы.

Всех строителей прогнали с государственных строек, как только началась осада. Опера, новая центральная больница, две тысячи недостроенных домов в опустошенных Османом кварталах… Я продолжал платить своим людям, не считая тех жалких нескольких франков, которые они могли заработать где-то еще. Еда постепенно становилась привилегией богачей, но я не позволил бы никому из работавших на меня в Опере умирать от голода. Когда цены стали им не по средствам, я просто увеличил их зарплату до прожиточного минимума. Я никогда не смотрел на людей, входивших в комнату. Я стоял, скрестив руки под плащом, отвернувшись лицом к стене, пока они в испуганном молчании забирали свои конверты и уходили. Пока я находился в доме, мадам Бернар и ее детки прятались с глаз подальше в спальне. Имея большие деньги и бесконечное терпение, все еще можно было достать морфий, и я всегда платил Жюлю чуть больше, чем стоила эта единственная услуга, а потом уходил, не задерживаясь. Этот ритуал был мне неприятен – потом я долго не мог отделаться от гнетущей атмосферы сдерживаемого страха. Лучше быть одному.

К семнадцатой неделе осады Париж стоял на коленях. В мясных рядах центрального рынка продавались зарезанные кошки, украшенные бумажными оборками и цветными ленточками, а на площади Ратуши отчаянные покупатели осаждали крысиный рынок. Животных из зоопарка Буа зарезали, и те, кто мог себе позволить заплатить за такой деликатес, заказывали в ресторанах слонину. Кто-нибудь непременно сожрал бы Айешу, если бы я не нашел ее первым…

 

В ту ночь я бесцельно бродил по улицам, безразлично прислушиваясь к вою снарядов над головой, напоминавшему шум осеннего ветра. Вокруг не было никого. Все здравомыслящие люди в квартале попрятались сейчас по подвалам от греха подальше, но меня не волновало, разорвет ли меня на куски прусская бомба. Маленькое, но говорящее о многом происшествие в доме Жюля окончательно лишило меня и так невеликого интереса к жизни.

Все рабочие ушли. Мы обсуждали наши дела с Жюлем, когда из коридора донесся крик, а потом грохот, как будто что-то тяжелое скатилось по лестнице. Не раздумывая, я бросился в узкий, плохо освещенный проход, как раз, когда мадам Бернар добежала до нижней ступеньки и схватила ребенка, стенавшего у моих ног. Прижав девочку к груди, она начала подниматься по лестнице.

– Мадам, ребенок ранен. Позвольте мне осмотреть ее.

– Нет… – выдавила она, заикаясь, отступая вверх по лестнице. – Нет, мсье, вы ошиблись… ничего страшного, просто немного ушиблась… всего-то две или три ступеньки, вот и все… вот и все.

Она лгала. Девочка свалилась с самого верха пролета и теперь лежала молча и побелев в ее руках. Я начал подниматься по лестнице, но застыл на месте, когда женщина испуганно закричала.

– Не подходите к ней! Не трогайте ее!

– Мадам…

– Зачем вы сюда явились? – прошипела она, внезапно перейдя от страха к агрессии. – Вы пугаете детей… вы всех пугаете. Почему вы не можете оставить нас в покое?

– Аннет! – испуганно выдохнул Жюль. – Аннет, ради Бога, замолчи!

– Нам не нужны ваши подачки, – затравленно продолжала она с площадки. – Нам не нужны ваши деньги. Вы не купите моих детей, как купили моего мужа! Уходите, мсье, уходите прочь и не возвращайтесь. Слышите? Никогда сюда не возвращайтесь! – она отвернулась, убежала в комнату, полную ревущих детей, и захлопнула за собой дверь. Я медленно спустился по лестнице, туда, где ждал Жюль, стиснув руки у узкой груди.

– Мсье, – беспомощно прошептал он. – Мсье… прошу вас, простите мою жену… Она немного не в себе. Она не хотела оскорбить вас. Она…

Я взглядом заставил его замолчать и бросил на шаткий столик в прихожей две сотни франков.

– Поскорее покажи ребенка врачу, – холодно распорядился я и ушел из его дома. В груди было тяжело – сердце напоминало кусок свинца, когда я шел по грязным, покрытым снегом улицам. На берегу Сены, глядя на льдины, забившие реку, я услышал, как проститутка подзывает проходящего мимо солдата.

– Мсье… я отведу вас в свою комнату за кусок хлеба.

Мужчина остановился и заговорил, но я не расслышал его ответ; вскоре они ушли вдвоем в направлении рю де Гренелль. Глядя на замерзшую реку, я подумал на мгновенье, насколько же голодной должна быть женщина, чтобы принять хлеб из моих рук в обмен на свои услуги. Я никогда не осмеливался связываться с проститутками. Я не вынес бы унижения, если бы мне отказали. Воспоминание о той девочке-рабыне в Персии так и жгло до сих пор.

Что-то потянуло за край моего плаща, я обернулся, уверен, что элегантный кашемир зацепился за остатки какого-нибудь забора, и обнаружил, что мной тоже заинтересовалась голодная дама. Очень маленькая дама… На тротуаре, почти неразличимый на грязном снегу, сидел кремовый котенок, вцепившись коготками шоколадных лапок в материю моего плаща. Вскрикнув от недоверчивого восторга, я поднял кошку со снега и рассмотрел в желтом свете газового фонаря. Это было просто невообразимо, но ее породу не стоило труда различить даже сквозь слой грязи. В Европе не было сиамских кошек, и все же я держал ее в руках, редкую и драгоценную жемчужину, упавшую с неба в настоящий ад.

Нет, конечно, она не могла свалиться с неба. Какой-нибудь французский авантюрист, видимо, ухитрился стянуть беременную киску из дворца в Бангкоке, зная, что императрица Евгения хорошо заплатит за такую редкость. А тогда за подобной новинкой будут гоняться богатые дамы повсюду – парень, наверно, рассчитывал сделать состояние. Но императрица сбежала, а богачи теперь ели своих чистокровных верховых лошадей. Никто не собирался заводить лишний рот – разве что для того, чтобы засунуть животное в кастрюлю. Мертвых кошек теперь дарили вместо цветов и конфет больному другу; вареная кошка, поданная с фисташками и оливками, считалась деликатесом. Я прекрасно представлял себе, какой ужасный конец постиг мамашу и остальной выводок. Но этому маленькому созданию предназначено было выжить, я понял это по неотразимой уверенности в ее злых голубых глазках. Судьба, которая необъяснимым образом благоволит к некоторым, привела эту маленькую попрошайку к единственному человеку, который скорее умер бы с голоду, чем лишил бы кошку ее прелестной шкурки. Спрятав ее под плащ, я быстро и решительно зашагал по улицам.

Айеша изменила всю мою жизнь. В Оперу поместили более пятнадцати тысяч килограммов соленой конины, и кое-что от нее еще осталось. Я не мог заставить себя есть лошадиное мясо, но я воровал для Айеши и выходил из комнаты, когда она ела, чтобы преодолеть отвращение. В подземелье водилось множество крыс, и через несколько недель она утратила голодную худобу, стала гладкой и довольной. Она бегала за мной по дому, как щенок, и сидела рядом, когда я работал. Я не мог дождаться, когда она вырастет достаточно большой, чтобы надеть на ее тот персидский ошейник. Смотреть, как она носит похищенную драгоценность, было бы удовольствием, какое и вообразить трудно. Она стала моей радостью, единственным товарищем в одиночестве. Если бы у нас не было конины и крыс, она ела бы человечину. Если бы возникла необходимость, я убивал бы, чтобы накормить мою бесценную маленькую госпожу…

 

Через девятнадцать недель осады испуганное правительство капитулировало, и город окутала жуткая, полная негодования тишина. Германские войска маршировали по Елисейским полям, а вскоре после этого реакционная ассамблея потребовала, чтобы бедняки, принявшие на себя главные трудности, выплатили все долги и арендную плату, отложенные на время осады, в течение сорока восьми часов. Обанкротившиеся, возмущенные закрытием шести газет, низшие классы пришли в ярость, и город захлестнула новая революция. Правительство сбежало в Версаль, была провозглашена Парижская коммуна, ревущая толпа завладела улицами, и начался настоящий кошмар. Безумные разрушения производились уже не только на Левом берегу. Национальная гвардия захватила Оперу, и теперь, когда над ней развевался красный флаг Коммуны, она стала идеальной целью для республиканских сил. На измученный город обрушились новые бомбы, теперь это были французские снаряды, снаряды гражданской войны. Солдаты кишели в забаррикадированной Опере, а на улице шли яростные бои.

Я оказался пленником в собственном доме. Фактически я находился под домашним арестом, потому что, стоило мне высунуться, меня расстреляли бы на месте как шпиона. Гражданские генералы спускались в подземелья с пистолетами и своими странными красными кушаками, и огоньки их сигарет вспыхивали угольками, в темноте, пока они наблюдали, как сажают под замок политических заключенных. Мертвую тишину нарушали их грубые ругательства и хриплый смех. Как я ненавидел этих жестоких людей, приводивших свои жертвы в тюрьму коммунаров под пятым уровнем!.. Я ненавидел их всех, и национальных гвардейцев, и республиканцев, болванов – невежественных болванов! Как смели они вторгаться в мое святилище со своей гнусной, разрушительной войной! Как смели они делать из меня пленника!

Прошло пять недель – а казалось, что пять лет – и, наконец, коммунары проиграли силам республики. Проиграли, вздымая адское пламя, вырезая заложников, сжигая национальные памятники, когда оставляли свои позиции. Побывав в их руках, ратуша и дворец Тюильри превратились в тлеющие руины. И снова огонь пылал на улицах Парижа. Поскольку Опера служила полевым госпиталем для войск Коммуны, ей счастливо удалось избежать поджога; однако, однажды вечером, на самом пике кризиса, жуткое дыхание рока вдруг погнало меня прочь из дома на озере. Не беспокоясь, что меня обнаружат, я носился по подземелью, подобно обезумевшей ищейке, и на третьем уровне я обнаружил члена Национальной гвардии, закладывавшего запалы, соединенные с дюжиной бочек пороха.

– Вы действуете по приказу вашего офицера? – каменным голосом спросил я. Человек испуганно повернулся, выхватил пистолет и наставил на меня.

– Вы получили приказ? – с мрачной настойчивостью спросил я. – Вам приказали сделать это?

– Нет, – Внезапно он рассмеялся, в широко раскрытых глазах горел слепой фанатизм, который был мне хорошо знаком. – Генералы забыли про это здание, но я не забыл – не забыл. Я сотру эту империалистическую дрянь с лица земли… но сначала разберусь с тобой, приятель, чтобы не мешал…

Пенджабское лассо заставило его умолкнуть, прежде чем он успел нажать на спусковой крючок, и, когда стемнело, я выволок его труп на улицу и бросил среди множества других. Потом я вернулся за порохом. Я терпеливо переправил все бочки через озеро и поставил в моем собственном подвале, испытывая странное чувство тайного удовлетворения. Я отдал свою жизнь без остатка этому зданию, я нянчился с ним с самого рождения, а потом ласкал его каменно-мраморное тело, подобно нежному любовнику. Национальная академия музыки принадлежала мне, и только я имел право уничтожить ее. Если когда-нибудь наступит день, когда это дивное здание должно будет обратиться в гору пыли и мусора, фитиль будет подожжен моей рукой. И только моей.

Тяжелые, напряженные недели вторжения показали мне, что я должен принять безжалостные меры для защиты моего тайного убежища от человечества. К изначальному проекту я прибавил камеру пыток, точную копию шестиугольной зеркальной комнаты, которую я построил когда-то для ханум. Это была просто ловушка, но назойливый посетитель, нашедший путь туда, освободиться из нее мог бы, только совершив самоубийство. Расположенная под сценой, с люком, ведущим на третий уровень, она в то же время служила удобным коротким ходом в мой дом. В Опере имелось более шести тысяч ступенек, короткий путь явно был бы не лишним. Под подземными водами я провел кабель, так что простой электрический звонок предупредил бы меня, если бы кто-нибудь вздумал пересечь озеро. Так что мой лабиринт грозил смертью, обширная паутина, окружавшая тайное логово минотавра. Пусть же глупые, ничего не подозревающие люди будут осторожнее, вступая в пределы моего лабиринта.

 

Не все дороги ведут в Рим! Не прошло и месяца после капитуляции коммунаров, а по улицам уже снова спешили омнибусы и фиакры, и проститутки вновь приставали к прохожим на Итальянском бульваре, как будто тех ужасов и не было. Однако, Париж изменился навсегда, ожесточившись, в полной мере прочувствовав горький вкус поражения. Гордый город никогда не простит эту боль, и ненависть к Германии пустила глубокие корни.

Несмотря на неизбежные задержки и споры, вызванные войной и революцией, работы над Оперой возобновились, и Гарнье отчаянно боролся за то, чтобы достроить здание, на которое новое правительство посматривало крайне подозрительно, как на империалистский памятник.

Когда он пытался добиться приглашения на торжественное открытие театра, я уже много лет как устроился в недрах пятого уровня. Дом в Бошервилле я продал, и во мраке ночи мы с Жюлем переправили мебель матери через подземное озеро. Он, как обычно, не задавал вопросов, просто в точности исполнял мои распоряжения; но я заметил ужас в его лице, когда он оказался в моем необычном жилище, я увидел, как в его глазах зарождается испуганная уверенность, что он уже не выйдет отсюда живым. Когда все было перенесено, он стоял в моей спальне, беспомощно разглядывая внушительный гроб на возвышении, черные похоронные свечи и траурные драпировки.

– Вы теперь убьете меня, мсье? – тоскливо спросил он. – Вы убьете меня, потому что я слишком много знаю?

Я посмотрел на его испуганное лицо с неожиданной жалостью. Когда я впервые увидел его, он был мужчиной, молодым и энергичным, он готов был идти вперед и оставить свой след в мире. Двадцать лет жизни марионетки, управляемой моим голосом, отняли у него всякую инициативу и превратили его в жалкое ничтожество. Я настолько лишил его независимости, что он теперь не способен был выжить самостоятельно в жестоком мире. Наверное, я бы сделал доброе дело, прикончив его той ночью… но я не мог.

– Подойди ко мне, – велел я. Он медленно приблизился, волоча ноги… низко опустив голову, послушно, без малейшего сопротивления… у меня перехватило горло при виде этой беспомощной покорности.

– Если ты кому-нибудь расскажешь об этом месте, я тебя убью, – спокойно продолжал я. – Только выдай мою тайну, и я найду тебя, куда бы ты ни скрылся. Нет на земле такого места, где я не достал бы тебя. Но поклянись, что будешь молчать, и я обеспечу тебе и твоей семье благополучие, о каком ты только можешь мечтать.

Он неуверенно поднял глаза.

– Я.. я не понимаю, мсье, – заикаясь, выдавил он. – Чего вы от меня хотите?

– Чтобы я мог жить здесь в полном покое, мне нужен агент во внешнем мире. Ты уже знаешь мои привычки и запросы. За час до рассвета в первое воскресенье каждого месяца приезжай на улицу Скриба и жди меня там. Ты будешь доставлять мне все, что мне понадобиться для жизни в одиночестве. За это я буду платить тебе десять тысяч франков в месяц.

У него отвисла челюсть под неопрятными усами.

– Десять тысяч? – выдохнул он. – Десять тысяч?!

Я пожал плечами.

– Конечно, можно сказать, что это исключительно высокая плата за то, чтобы делать покупки. Но тебе надо дать образование девяти детям, и если ни один из них не выиграет Гран-При-де-Ром, я пожелаю узнать, почему. Разумеется, это не значит, что ты не должен поощрять в них научные интересы; медицина, например – вполне достойное призвание. И наверняка… – тихо продолжал я, оглянувшись на прекрасный орган, занявший пространство вдоль целой стены, – наверняка, кто-нибудь из них увлечется музыкой…

Он стоял, ошеломлен, совершенно не способен дать какой-либо связный ответ. Никакие пустые угрозы не убедили бы его вернее, чем обещание этой сумасшедшей платы, в том, что он имеет дело с опасным безумцем, чьи причуды не следует оставлять без внимания. То, что я совершенно не представлял себе, как я собираюсь выполнить это обещание, особого значения не имело. Я найду способ. Прежде, чем мы расстались на берегу озера, он колебался мгновенье, глядя на меня со странным выражением, которое я не смог определить.

– Что же вы будете делать в таком ужасном одиночестве? – вдруг спросил он. – Чем вы заполните пустые, тоскливые дни?

Я посмотрел в беспредельную тьму под гигантским сводом, смутно задетый этим вопросом.

– Я заполню мои дни музыкой и научными исследованиями, – произнес я.

– Но вы будете один, мсье, – настаивал он. – Абсолютно один.

– Я всегда был один, – ответил я. И, оставив его стоять на берегу с фонарем в руках, я вступил в маленькую лодку и повел ее через озеро.

 

Второго января 1875 года, когда я на всякий случай осматривал восемь противовесов большой люстры зрительного зала, ко мне подошел Гарнье. Он протянул мне письмо, и вид у него был одновременно сердитый и огорченный.

– Вы только посмотрите! – пожаловался он. – Это последняя капля! Как, по-вашему?

Письмо было от де Кюмона из Министерства изящных искусств, в нем сообщалось, что для Гарнье и его гостей на торжественное открытие театра зарезервированы шесть мест во второй ложе «стоимостью в сто двадцать франков».

– Что за наглость, черт возьми! – воскликнул я.

– Я знал, что вы со мной согласитесь, – мое неприкрытое возмущение, похоже, его слегка утешило. – Это непростительное оскорбление, не так ли? Они хотят выставить меня дураком, засунув с глаз подальше на плохие места. Хотят публично унизить меня. Да пусть катятся к черту и забирают с собой свои жалкие подачки. Я и не подумаю туда явиться! Останусь дома и буду читать книжку.

– О, Шарль, не будь дураком, – вздохнул я. – Ты что, не видишь, что именно этого они и хотят?

Мы оба помолчали какое-то время. Уже произнеся эту фразу, я вдруг понял, что впервые назвал его по имени. Его это как будто застало врасплох, даже несколько ошеломило, но, судя по его выражению, ему это не было неприятно – как ни странно, скорее, даже наоборот.

– Ты согласен, что это рассчитанный политический выпад? – неуверенно произнес он.

– Конечно, именно так. Но ты должен принять вызов – приди, осрами их всех этим, и ты одержишь верх, обещаю тебе. Это твой час, пятнадцать лет рабского труда ради воплощения мечты. Этого у тебя никто не отнимет. Даже если они посадят тебя в подземелье, ты все равно – самый лучший архитектор Франции. Ты должен прийти… иначе, ты всю жизнь будешь жалеть об этом. А сожаления – страшная отрава, они извращают всю жизнь, пока не остается ничего, кроме горечи и отчаяния. Не позволяй им сломать тебя.

Он посмотрел на противовесы люстры.

– Когда ты сочувствуешь мне, мне становиться стыдно, – тихо признался он. – Конечно, я приду. А ты там будешь, Эрик?

– Да. Ты не увидишь меня, но я там буду. Буду наблюдать твой великий триумф.

– Наш триумф, – решительно поправил он. – Наш триумф, Эрик, – и к моему удивлению, он настоял на том, чтобы пожать мне руку.

 

Это был незабываемый вечер, пятое января 1875 года. Из моего тайного наблюдательного пункта над Большой лестницей я смотрел, как прибывает публика. По мраморным ступеням поднималась толпа господ, занимавших видное положение в обществе, некоторые из них не стоили и тысячи франков и билеты приобретали по неофициальным каналам открытого рынка. Меня, ничего не заплатившего за привилегию наблюдать, как проходят перед моим презрительным взором короли и королевы, смешили льстивые поклоны и расшаркивания внизу. Сколько бы монархов и императоров не прогнала Франция прочь, она все еще испытывала тайное почтение к голубой крови. Инстинктивное стремление пресмыкаться и заискивать перед вышестоящими вживляется так же глубоко, как запах лука в ладони крестьянина. Король, император, президент… не важно как он называется, жалкому подхалимству не будет конца, после всех Коммун и революций. Свобода, равенство, братство – всего лишь иллюзии, обман для бедняков.

В тот вечер нам играли Мейербера, Россини и Делиба. Я видел, как публика поглядывает в бинокли на вторую ложу, напрасно надеясь разглядеть там Гарнье. В конце представления кто-то заметил, как он спускается по Большой лестнице, и неожиданно раздалась импровизированная овация.

– Браво, Гарнье!.. Браво! Браво!

Он бросил взгляд вверх, будто искал что-то, а потом, смущенный могучими аплодисментами, наклонил голову и помчался в свою карету, стискивая руку жены. Я находился слишком далеко и плохо его видел, но я знаю, что лицо его было в слезах. Признание приятно, и никто не заслужил его больше, чем он, великий архитектор… благородный человек. Я был рад, что публика возблагодарила его вот так, спонтанно и бурно. Я не испытывал ни ревности, ни негодования. Для меня людское признание теперь мало что значило; я перерос детскую жажду аплодисментов.

Наконец, вечер завершился, и они разошлись по домам, все эти набитые тряпьем куклы со своими жеманными, разодетыми в пух и прах женами. Я остался один среди молчаливой красоты огромной лестницы в форме двойной подковы, освещенной гигантскими канделябрами с обеих сторон. Король, император, бог… теперь я мог свободно обходить свои владения, и меня не беспокоила вульгарная толпа. Я и ходил всю ночь, посещая каждый уголок моего королевства, отпирая отмычками каждую из двух тысяч пятисот дверей. Но, проходя по огромному главному фойе, освещенному десятью хрустальными люстрами, я инстинктивно отводил глаза от зеркал. Эти жестокие пыточные инструменты заполняли всю верхнюю часть моего дворца, и один случайно брошенный взгляд причинял мне боль, как от удара мечом. Но красота и не бывает совершенной, и в счастье есть доля печали. Зеркала напомнили мне, почему я нахожусь здесь, почему я не могу уйти отсюда и строить дальше, как Гарнье. За эти пятнадцать лет непрерывного труда стремление творить перегорело во мне, осталась лишь жажда обладать. Иметь и хранить с этого дня и… пока смерть не разлучит нас… именно в ту ночь я навсегда покинул внешний мир.

 

Оставалась только одна маленькая проблема, которая нарушала прелесть моего уединения. В момент безумной, неоправданной самоуверенности я пообещал Жюлю десять тысяч франков в месяц. Конечно, не было необходимости соблюдать эту невероятно экстравагантную сделку – я мог и так держать несчастного в страхе до конца его дней. Но я не выносил неисполненных обещаний и нарушенных клятв. Я всегда держал слово. К тому же, разочарование так выматывает – столько энергии тратится сначала в горячей надежде, а потом в тоскливом, беспомощном возмущении… Кошмар! Итак, надо срочно обеспечить себе десять тысяч франков в месяц, иначе, через год я снова окажусь нищим. А этого бы мне совершенно не хотелось! К постоянному доходу привыкаешь, знаете ли, деньги сглаживают острые края, решают столько неприятных жизненных ситуаций, с ними ощущаешь себя восхитительно независимым. Да и, не считая Жюля, у меня появились некоторые дорогостоящие привычки. Я привык одеваться со вкусом у дорогих портных; я привык, чтобы мои плащи, костюмы и сорочки шились точно по моим запросам из самой лучшей материи. Мне хотелось, чтобы на полках моей библиотеки собрались самые прекрасные книги в мире. Для моих исследований нужны были самые последние научные материалы. Мне требовался морфий и иногда – немного еды, а Айеша любила копченую лососину и икру…

Право, я никак не мог расходовать меньше двадцати тысяч франков в месяц. Абсурд! Такие деньги не получишь просто так, если попросить! Или получишь? Внезапно мне в голову пришла потрясающая, совершенно дикая идея! Сама идея новой не была, только то, как ее применить.

Много лет назад, когда я трудился над своими тайными проходами, я вдруг подумал, что мавзолею такой величины явно не хватает привидения. Призраки – свидетельство прошлого, они придают зданию свой характер, ощущение тайны и некоторую привлекательность.

– Нам нужно привидение, – объявил я Гарнье с шутливой серьезностью, когда мы снова взялись за работу над Оперой. Он от души расхохотался и сказал, что бюджет этого не позволит, а если предложить министру нанять привидение, его хватит апоплексический удар, и вообще, как их, собственно, нанимают?

– Поместить объявление в «Ревю Театраль», – невинным тоном ответил я.

– Вот как? – восторженно переспросил он, и внезапно разгладились те глубокие морщины, что состарили его на двадцать лет за время нашего знакомства. – И что писать? «Требуется: одно привидение, необходим опыт работы и мягкий нрав. Обладание звучным тенором считалось бы серьезным достоинством».

– Должно сработать, – серьезно ответил я. – Вас просто завалят предложениями.

– Да, – ухмыльнулся он, вытирая слезы с глаз, – не сомневаюсь. Точно, привидение… Эрик, если бы не ваши шуточки, я давно бы уже сошел с ума. Привидение… да, неплохо… надо рассказать Луизе, – и он снова рассмеялся.

Этого я и добивался тогда – хотел заставить несчастного парня смеяться. Во время оккупации Коммуны он был серьезно болен и еще недостаточно окреп для той борьбы, что ждала его при Третьей республике – угрозы министерства, обвинения в мошенничестве и плохом ведении дела, когда расходы на Оперу неудержимо росли… Да, поначалу привидение было всего лишь шуткой, попыткой отвлечь больного, измученного человека. А потом я увидел в этой идее некую возможность для себя самого. Требуется: одно привидение, необходимы опыт работы и мягкий нрав… а почему бы и не подать заявку на эту должность? В конце концов, опыт у меня был. Мне уже случалось быть привидением, и из меня получилось чертовски хорошее привидение! В десять лет я едва не свел мать с ума, а ведь я к этому даже не стремился. И петь я умел, если на то пошло, похоже, с этой ролью я вполне способен был справиться.

Так началась игра – иногда я позволял кому-нибудь увидеть себя, когда крался верхними коридорами, исчезал и появлялся с помощью моих потайных люков и скрытых проходов. Несколько простых трюков и иллюзий создали мне жуткую репутацию в кордебалете, состоявшем, по большей части, из глупых детей, которым искренне нравилось, когда их пугала до полусмерти тень или бесплотный голос. Скоро в гримерных только и говорили, что о «призраке». Те, кто действительно видел меня, занимали привилегированное положение, когда они начинали пересказывать свои истории, вокруг воцарялась почтительная тишина. Конечно, все они были бессовестные маленькие лгуньи, но какая, к дьяволу, разница? По мне, так никакой! Не существует легенд без художественного вымысла, нет сказки, которую не приукрасила бы живая фантазия рассказчика. А что за воображение было у этих девочек! Иногда мне было до них далеко, иногда я даже делал себе заметки на будущее, чтобы воспользоваться их идеями. Так что игра уже шла вовсю, когда мне вдруг пришло в голову, что она может принести мне не только возможность от души посмеяться.

Призрак Оперы устал служить бесплатным развлечением. Пожалуй, пора было обратиться к дирекции по поводу жалования. Чем больше я об этом думал, тем больше мне нравилась идея. Кордебалет уже именовал меня «Фантом Оперы», это интригующее прозвище мне очень нравилось, и ведь можно было подписывать свои записки Ф. О. Но это было бы уже просто смешно. Я уже был П. О[3]., и П. О. я оставался. Но в мыслях мне нравилось называть себя Фантомом…

 

Надо сказать, организовать это оказалось легко до неприличия. Мне повезло, что у меня имелись два директора, далеко не гиганты мысли, а один из них был, наверно, самым большим дураком за всю историю театра. Полиньи! Ах, дорогой мой, доверчивый Полиньи, твои мелкие грешки служили мне так же хорошо, как и твой неглубокий ум! Я до полусмерти испугал тебя в тот вечер в ложе № 5, когда ты впервые услышал мой голос. В конце концов, разве не стоило ублажать призрака, который знал так много о твоих сомнительных личных делах? Тем более что его условия были вполне разумны. Двадцать тысяч франков в месяц и ложа № 5 исключительно для моего пользования. Вымогательство? Я бы так не сказал! Добросовестные привидения в наше время встречаются нечасто, и никто не мог сказать, что я не отрабатывал своих денег.





©2015-2017 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.

Обратная связь

ТОП 5 активных страниц!