ИВАНОВ В ОТСУТСТВИЕ СТРЕЛЬЦОВА 21 глава




Цех спортивных журналистов, как всякий профессиональный цех, не назовешь дружным, но посторонних (по собственному опыту знаю) он безжалостно отторгает — и всегда самого захудалого из своих предпочтет любому таланту, но со стороны… Начав регулярную работу в спортивной журналистике тридцать семь лет назад, я бы к сегодняшнему дню, возможно, занимал в ней прочное положение, был бы признан и наверняка считался бы сейчас уважаемым ветераном и без узнанных мною в старости проблем публиковался во множестве журнальчиков и газеток, намазывая хлеб маслом (пусть и вредным в моем возрасте), а на шестидесятилетие получил бы, может быть, в подарок футбольный мяч с автографами известных игроков…

Но не вполне уверен, что при таком жизненном раскладе я близко бы сошелся со Стрельцовым, в чью жизнь вошел, не предъявляя редакционного удостоверения.

Вообще‑то, если совсем строго придерживаться фактов, то в минуту знакомства со Стрельцовым удостоверение журналистское у меня имелось. Но оно не требовалось, когда Валентин Иванов представил меня ему, хотя Кузьма и назвал контору, где я числился. По‑моему, Эдуарду модная в тогдашней Москве аббревиатура АПН ничего не говорила.

Я бы стыдился тогдашнего стремления своего в АПН, не доставь мне пребывание в Агентстве печати Новости столько веселых минут, искренних привязанностей, радости от выпивок, от общения, от иллюзий дружбы и моряцкой спайки с теми, с кем бил баклуши. Кроме понятной суетности (центр города, широта знакомств, легкий журналистский хлеб и прочее), припоминаю в точности мотив, звавший меня в четырехэтажный особняк на Пушкинской, и обнаруживаю в нем и футбольную ноту.

В Коктебеле летом шестьдесят третьего — уже после практики на берегу Волги — я за новосветским вином разговорился о киевском «Динамо» с двумя корреспондентами АПН, совершавшими длительную командировку, показавшуюся мне крайне интересной. Они объехали чуть ли не всю Украину — и фотограф Валерий Шустов сделал огромное количество снимков, опубликованных во всех апээновских журналах, а пишущий журналист Алик Марьямов написал всего один очерк, который не только обошел эти же журналы, но был перепечатан и в областных изданиях. Он назывался «Внимание, Лобановский». На что футбольный обозреватель «Советского спорта» Георгий Радчук откликнулся газетной репликой «Внимание, пустословие». Радчук разбирался в футболе глубже, чем я и Марьямов вместе взятые. Но мне больше понравилось то, что написал Алик, — мы вскоре стали приятелями и оставались ими лет десять. Меня привлек бойкий слог, а не трезвомыслие специалиста. И я захотел в контору, где сотрудникам разрешают писать в таком стиле.

Сотрудник, покровительствовавший мне в «Советском спорте», отговаривал меня от АПН — пугая (и правильно пугая) безымянностью, ожидавшей тех, кто не печатается в газете, выходящей тиражом в несколько миллионов.

Но мне‑то — не по летам легковерному и глупому — казалось, что слава ждет меня не иначе как в центре Москвы. И сама ко мне придет, неважно, где застав, — в ресторане ли ВТО или на скамейке бульвара.

На радостях, что стараниями новых приятелей, заручившихся, как мне кажется, и поддержкой Гали Брежневой, попал в АПН, я не торопился приступить к работе — подолгу простаивал на крыльце, наслаждаясь престижностью своей службы, брел от метро «Охотный ряд», опаздывая систематически к началу занятий. И в один из таких разов осознанного разгильдяйства я был защищен, спасен от нападок руководства редакцией своим начальником Авдеенко, которого знал с детства и которым потому был недоволен за придирки, выражаемые, правда, в исключительно деликатной форме не ущемляющих самолюбия намеков. Авдеенко отправил меня вместе с общественниками‑комсомольцами в неведомое мне Мячково на торпедовскую дачу — выступить перед футболистами. В дальнейшем и сам Авдеенко стал обязательным участником тех поездок. Но тогда, когда мы ехали впервые, никто из нас понятия не имел: на каком сейчас свете эта команда?

 

 

 

Я бы сказал, что в начале лета шестьдесят четвертого года снова переживал некоторое охлаждение к футболу, следил за ним вполглаза. Но точнее бы выразил то свое состояние, отметив в себе скорее перемену отношений к самому зрелищу игры — перемену, по‑моему, не в сторону уводящую от футбола, а напротив, к нему приближающую. Пусть и с менее популярной стороны…

Вскоре после матча команды Бескова с итальянцами в Лужниках я по заданию редакции «Советского спорта» пришел вечером на стадион «Динамо», где до того несколько лет не был. Ожидалось, что в перерыве футбольного матча состоится примечательный забег — уж не помню, кто и на какую дистанцию намеревался установить рекорд.

Дождь прошел днем, но день уже стал по позднеосеннему короче, темнота плотнее прилипала к мокрым скамьям, а лужи обертонально отражали грозди прожекторов с высоких конструкций. Команды — московское «Динамо» и харьковский клуб — выбежали перед игрой размяться на рыжеющий газон. Я стоял в проходе над первым ярусом — и Яшин с Численко, которых видел совсем недавно в матче против итальянцев, проследовали совсем близко от меня. Они показались мне другими, чем неделю назад, людьми. Я понял, как близость к игрокам ослабляет излучаемую ими магию, — и не смог вызвать в себе того к ним отношения, какое электризовало меня, когда выступали они в составе сборной на аншлаговом стотысячнике. И мне расхотелось видеть их в будничном матче, где им вряд ли удастся выразить себя перед промозглым малолюдством на трибунах.

И так уж получилось, что тех же Игоря Численко и Льва Яшина встретил следующим летом в Ленинграде, в гостинице «Октябрьская», когда жил там в качестве аккредитованного на Всесоюзном кинофестивале корреспондента АПН, а они приехали на матч с местным «Зенитом». С еще более сократившегося расстояния я не сразу и поверил, что они — это они. Скорее можно было бы подумать: до какой же степени обыкновенные командированные похожи внешне на знаменитых футболистов, которых в таком контексте ни за что не ожидаешь встретить, если не знаешь, что «Динамо» здесь остановится…

Настраиваясь на выступление перед футболистами в Мячково (к чему себя не чувствовал готовым: что я могу им рассказать интересного?), я думал о многомерности футбольного зрелища. Думал, что вот в отведенное на матч время оно не укладывается. Что зрелище это складывается не только из всепоглощающей сиюминутности, но из обязательности присоединения к азартному слиянию с происходящим и того, что накоплено памятью из увиденного прежде, испытано, превращено в бесконечное и наркотическое послевкусие, поствпечатление от футболистов, зачем‑то навсегда взятых в собственную биографию. Как все тот же Стрельцов.

Вот такими, на расхожий взгляд, отвлеченными мыслями я попытался поделиться с торпедовцами в Мячково, заговорив для проформы о кинофестивале.

Я и до сих пор надеюсь и жду, что футболисты, о которых я в своей продолжительной жизни думал, поймут меня. Хотя надежда все слабее.

 

 

 

В Мячково нас везли с Пушкинской площади на фирменном торпедовском, то есть зиловском автобусе, в каком ездили футболисты команды мастеров. И вспомнив о том автобусе, отвлекусь на воспоминание, относящееся к чуть более поздним временам. Мы едем на такси с Ворониным — узнавший знаменитого игрока шофер такси, желая польстить ему и как гипотетическому автомобилестроителю, с похвалой говорит об удачности модели какой‑то из проносящихся мимо машин, возможно, просто хочет завязать разговор со знатным пассажиром. И Валерий охотно подхватывает тему — протягивает к водителю обе свои руки, растопыривает пальцы: «А все вот этими руками!» Мне Воронин подмигивает — сказанное им сейчас звучит как продолжение его всеми оцененного тоста на банкете в Мячково в честь выигрыша чемпионата, когда предложил он выпить за рабочие руки, которые футболисты «Торпедо» рекламируют своими ногами. Я многократно пересказывал этот эпизод в такси разным людям, акцентируя анекдотическую сторону воронинского высказывания. А сейчас спокойно думаю: не было ли «Торпедо»‑60 наивысшим достижением завода Лихачева? Ведь машин, отвечающих мировым образцам, сделать так никогда и не удалось, а команда международного уровня была да сплыла по вине администрации, подошедшей к футболу с казенной меркой…

Пока ехали в автобусе — дорога от Москвы до торпедовской базы неблизкая — я вспомнил и про то, что «Торпедо» сейчас в лидерах. Но никто большого значения этому лидерству в середине лета не придавал. Разочарование той командой, в какую превратился автозаводский клуб образца прошлого сезона, мешало до конца поверить в преображение. Тем более никто из гурманов от футбола ничего не говорил про игру торпедовцев, а набранные ими очки не убеждали, что «Динамо» и «Спартак» надолго отпустят их вперед.

Конечно, в футбольной реальности влияние гурманов никак не ощутимо. И к середине шестидесятых начинали уже смиряться с тем, что чемпионом может стать и команда, чья игра не впечатляет, однако позволяет обыгрывать соперников. И вообще разговоры об уровне, который снижен или недостижим нынче, превращались в праздные. К эстетам доверие потеряно. Представлял ли кто‑нибудь тогда, что о бедности футбола шестидесятых старожилы будут вспоминать в двухтысячном году как о несметном богатстве талантами?

Два игрока из того «Торпедо», в чье долгое лидерство не верилось, — Иванов и Воронин — были на главных ролях и в сборной. К ним Бесков присоединил и своего фэшаэмовского выкормыша Шустикова.

Валентин Иванов вряд ли мог в свои тридцать лет сильно прибавить, но кто в обозримом пространстве и времени способен был до него дотянуться в классе игры? А Валерий Воронин проводил первый из двух своих лучших сезонов — и перспектива дальнейшего восхождения этого полузащитника с широчайшим диапазоном всем нам казалась захватывающей. Стрельцов, наблюдавший Воронина в тот год со стороны, считал, что «он уже был по‑своему даже выше Кузьмы… Я бы, правда, не сказал, что Иванов стал играть с годами хуже, он и закончил выступать, на мой взгляд, преждевременно, — и стартовая взрывная скорость, и хитрость игровая оставалась при нем. С Кузьмой по‑прежнему трудно было кого‑то сравнивать и в тонкости понимания, и в тонкости исполнения в решающий момент. Он всегда точно знал, отдашь ты ему мяч или нет.

Но Воронин играл, как бы это сказать, объемистее, пожалуй. Объем высококлассной работы, им производимой, просто удивлял. Диапазон действий был громадный. А головой он играл так, как ни мне, ни Кузьме не сыграть было…».

Вместе с тем Стрельцов считал Воронина тем игроком, что сделал себя сам за счет огромного трудолюбия, подразумевая себя и Кузьму игроками от Бога. Когда он впервые после освобождения пришел на футбол и увидел, во что превратилось «Торпедо», то сказал соседу по трибуне Кравинскому: «Кузьма — великий… А играть не с кем…»

Элемент несправедливости в словах Эдика был.

Само собой, никто не мог заменить Иванову — Стрельцова. Но люди, собравшиеся в «Торпедо» в сезоне шестьдесят четвертого, воспитаны были на хорошем футболе — и по мере способностей старались играть в него. Понятно, что того равенства партнерского, какое отличало торпедовцев чемпионского созыва, сейчас не было — иерархия в каждой линии соблюдалась четко. Но три игрока основного состава сборной — я бы даже сказал, что самой сильной по организации и постановке игры сборной всех наших футбольных времен, — не могут же не задавать тон в клубе, за который выступают? И в удачных матчах остальные к ним подтягивались. К игрокам сборной я бы и Батанова приравнял — он не интересовал Бескова, наверное, не только из‑за возраста: независимый человек в команде всегда лишний, если нет в нем необходимости до зарезу. Необходимость в Борисе Алексеевиче после начала шестидесятых, когда он к тому же дебютировал в сборной невнятно, пропала. Но для «Торпедо» он оставался бесценным игроком.

В «Торпедо» наконец‑то появился замечательный вратарь, какого и в лучшие годы не было, — Анзор Кавазашвили. И защита вокруг Шустикова подобралась приличная — Мещеряков из «Зенита», Андреюк, Сараев… Я невольно сбиваюсь на перечисление имен, которые не будут принадлежать истории, а будут, наоборот, раздражать в книге о Стрельцове, где читателю всего интереснее всякая черточка, любая деталь, с ним связанная. Но если предлагать нетерпеливому читателю не голый панегирик, а сюжет жизни, то никак вниманием к одному лишь Стрельцову не передашь обстановку, в какой он жил.

Ничего не говорят потомкам имена тех, кто сотрудничал с Валентином Ивановым в атаке. Забыт сегодня даже Олег Сергеев — из золотой обоймы шестидесятого. Он и в шестьдесят четвертом вызывал уже нарекания за снижение формы — не в ладах был этот эмоциональный господин со спортивным режимом. Но помню я, как в редакции «Известий» журналист Борис Федосов, одно время возглавлявший Федерацию советского футбола в ранге ее президента, скептически отзываясь о только‑только входившем в славу Олеге Блохине, говорил: «Да тот же Олег Сергеев…» Забыт Володя Щербаков, но в шестьдесят четвертом сильнейшие защитники страны весьма относительно справлялись с ним, плечистым и наглым в атаке… Вячеслава Соловьева вспоминают как титулованного мастера хоккея с мячом, не всем в память врезалась его футбольная деятельность в «Торпедо». Но выдающийся спортсмен, чемпион мира — пусть и в другом, зимнем жанре — в составе команды, претендующей на высокое место в турнире, очень бывает полезен.

Стрельцов смотрел с трибуны на перечисленных мною лиц торпедовской национальности — и входил в общую футбольную ситуацию, не ограничиваясь впечатлениями, приобретенными в играх за цех или даже за первую мужскую команду.

От удач и неудач игроков в форме мастеров «Торпедо» зависело и его будущее…

…Сезон шестьдесят четвертого начался для торпедовцев — неудачников, напоминаю, шестьдесят третьего года — очень хорошо. Сезон начинался для них в Ташкенте — кто бы предположил, что в Ташкенте поздней осенью для них будет решаться исход борьбы за первый приз, которого никто даже из доброжелателей им не пророчил?

В весеннем Ташкенте они сгоняли нулевую ничейку с «Шахтером». Но дальше в четырех серьезных городах — Ростове, Кишиневе, Киеве и Алма‑Ате — набрали восемь очков из восьми. Лучше них стартовали только тбилисские динамовцы, чьи очки, правда, считать по весне находили плохим футбольным тоном.

Тбилисским «Динамо» руководил Михаил Якушин, потерявший, однако, должность после столь удачного начала. «Михей» из‑за чего‑то поссорился с грузинским начальством — вероятно, задел их самолюбие своей непререкаемостью. Но заменили великого тренера — с изуверской логикой — тоже на русского специалиста из Москвы, на человека, который накопленного Якушиным не растранжирил бы. На Гавриила Качалина. Но Качалин на первых порах не оправдал ожиданий. Там же в столице, где распростились с Михаилом Иосифовичем, московские динамовцы наказали одноклубников за отставку своего бывшего вождя. Новоиспеченные лидеры проиграли 1:3. И дальше посыпались. «Молдове» проиграли. Дома едва‑едва не потерпели поражение от «Кайрата» — Месхи сквитал счет на последней минуте. Перед матчем с московским «Торпедо» продули «Шахтеру».

А «Торпедо» после небольшой заминки: проигрыша в Баку, поражения в Москве от ЦСКА и ничьей в Горьком — двенадцать матчей провело, не теряя больше, чем очко.

 

 

 

Мы приехали в Мячково накануне игры с тбилисским «Динамо».

Я впервые попал на базу футбольной команды — и не предполагал, что обстановка сосредоточенной умиротворенности, спокойной доброжелательности по отношению друг к другу, дружелюбие внутри тренерского штаба складываются далеко не во всяком сезоне.

Что команда — в порядке. Но поддержание такого порядка и в дальнейшем — вопрос вопросов.

В автобусе нас сопровождал представитель комсомола завода по имени Пармен — я потом много лет его не встречал, а позже увидел по телевизору: что‑то он делал в Центризбиркоме. Пармен и был инициатором нашего приглашения в Мячково. Позвали не артистов, а тех, кто, может быть, сумеет развлечь интеллектуально, не слишком задевая психику. Такая вот развлекательная, хотя и в меру, терапия.

Футболисты сели перед нами на расставленные в два, а может быть, в три, учитывая узость помещения, ряда венские стулья. Теперь я понимаю, что расселись они согласно тому положению, какое занимали в команде. В первый бы ряд игрок не из самых ведущих не полез. Помню, что Щербаков — изображающий некоторую пресыщенность жизнью блондин — и сидел в центре первого, конечно, ряда. Но Иванов и Воронин были как бы над иерархией. Воронин в тот наш первый приезд вообще держался отчужденно — и в своей плакатной положительности, несколько иностранного, что тогда казалось неожиданностью, толка, мне и понравился меньше других, выражавших некоторую заинтересованность тем, что мы им излагали. Больше всех меня интересовал — и больше всех мне понравился — Валентин Иванов. Он держался всех свободнее, с веселой простотой, хотя мне показалось, что сувенирность такого рода простоты им осознается, он ею одаривает людей, достойных в данный момент приязненного к себе отношения. Задачи АПН ему вряд ли были доподлинно известны (как, впрочем, и мне, новичку, преувеличивающему безобидность нашего заведения). Но он понимал, что представляем мы прессу, не ведомственно‑физкультурную, типа «Советского спорта», а иного порядка, приближенного к несуществующей в Советском Союзе, но всем известным людям немного недостающей светской жизни. Иванов непринужденно предъявлял нам свой образ великого и одновременно простого, простецкого даже человека спорта. Валентин Козьмич очаровал нас и тем, что делал вид, будто он, как человек тоже наделенный информацией, недоступной его коллегам, на этой встрече скорее с нами, чем с ними. Он очень помог нам. Некоторые из футболистов попытались поначалу изобразить пренебрежение все повидавших людей к неопределенной теме нашего разговора. Но заметив, что капитан команды изображает, наоборот, благодарного слушателя, немедленно подладились под его манеру вести себя с нами. В закатанных по колено тренировочных штанах первая фигура отечественного футбола выглядела ладно, по‑спортивному элегантно. Он произвел на меня впечатление бесспорно самого главного человека в «Торпедо». Тренеры в тот визит мне даже не запомнились.

Иванову еще не исполнилось тридцати. Он был лучшим в стране футболистом. Осенью по итогам сезона газетчики большинством голосов предпочтут ему двадцатипятилетнего Воронина. Но пока влияние Кузьмы на команду ощущалось сильнее. Опытом великого игрока он уже почувствовал, что команда зацепилась за обещающую игру — и сейчас важнее всего не спугнуть необходимое настроение. И своим утрированным демократизмом он работал на атмосферу, представляясь человеком с легким характером, вверившим себя общественному руслу. В семье Ивановых ждали прибавления. Лида готовилась стать матерью второго ребенка — Ольги, впоследствии ставшей балериной Большого театра. И мне запомнился встревоженный муж (Лидии Гавриловне чего‑то нездоровилось), говоривший с ней по единственному на базе телефону, сидя на скамейке в трусах и майке — предстояла тренировка на поле, расположенном неподалеку от дачи, в лесу… А про нас, отговоривших, уже забыли — мы ждали возле крыльца автобус, который должен был отвезти нас из кажущейся футбольной идиллии в служебную, шумную, конфликтную Москву.

На матче между «Торпедо» и тбилисским «Динамо» я испытал совсем новые для себя чувства, связанные с новыми знакомыми, вышедшими на поле. Это и сравнимо с обычными болельщицкими эмоциями, и не сравнимо. Мне показалось, что в переживаниях за тех, с кем знаком, больше тревоги за благополучный исход состязания. Люди, которых теперь знаешь, представляются более уязвимыми — словно ты сам со своим футбольным умением выходишь перед публикой — и боишься оскандалиться. Словом, никогда я так не нервничал, как на календарном матче между московскими торпедовцами и тбилисскими динамовцами. Грузинам я симпатизировал — и не очень расстроился, что сыграли вничью. Благодарен был Борису Батанову, что он забил‑таки гол. Конечно, знать бы, что потерянного очка как раз и не хватит в борьбе с «Динамо» за первенство, ничья бы на своем поле огорчила сильнее.

Вечером в ресторане ВТО я увидел через столик от нашего двух торпедовских игроков — Мещерякова и Соловьева. До этого вечера в богемном застолье я, зачастивший в ресторан после поступления на службу в АПН — поскольку ресторан после пожара не стали восстанавливать, сделав на его месте бутик, или, как там это теперь называется, напомню, что находился он на Пушкинской наискосок от здания Агентства, — замечал обычно только одного футболиста: Мишу Посуэло, перешедшего из «Торпедо» в «Спартак». В неблагоприятном для торпедовцев сезоне шестьдесят третьего испанец Миша (Немесио) играл успешнее, чем когда‑либо, и забил тринадцать голов. Но чем‑то он не устраивал Иванова — и в шестьдесят четвертом, сыграв за «Торпедо» лишь дважды, перешел в «Спартак», что в начале сезона могло выглядеть и «повышением». Во всяком случае, спартаковец Посуэло принимался в ресторане со всем почтением. Но и наши Мещеряков и Соловьев не выглядели здесь случайными людьми. Я еще подумал тогда, что в амплуа светских торпедовских людей они вдвоем вполне заменили Мишу. Вообще, как ни критикуй футболистов за тягу к публичным выпивкам, они известную пользу приносят. Футболисты, умеющие вести себя на публике, состоящей из людей искусства, освежают имидж команды. «Торпедо» не имело и в самые знаменитые свои сезоны такой аудитории, как у «Спартака» и «Динамо», и всегда нуждалось в ее расширении. Но истинная болельщицкая аудитория не столько количество, сколько качество — пусть и покажется такое утверждение парадоксом. Клуб должен привлекать на свою сторону влиятельных во всех отношениях людей — людей, за которыми радостно пойдет толпа. Жаль, что люди такие крайне редки — и чем дальше, тем реже они встречаются. Хотя, кажется, что богатых и знаменитых становится все больше.

Москвич Мещеряков как футболист стал известен в Ленинграде, где свел дружбу с известными людьми, увлекавшимися футболом, с артистом Кириллом Лавровым, в частности. Соловьев был сам по себе очень артистичен и с подвешенным языком. Судьбы их сложились до контраста по‑разному: Мещеряков очень скоро после завершения футбольной карьеры горько спился, рано умер, а Соловьев стал и заслуженным тренером по хоккею, и видным деятелем в руководстве «Динамо», и дослужился до полковника. Когда в семидесятые уже годы Володя Мещеряков очутился в ЛТП, он в отчаянии, что забыт всеми и брошен, позвонил оттуда Славе Соловьеву. И тот немедленно откликнулся — и, мало того, привез в профилакторий Эдика Стрельцова, что стало незабываемым событием в жизни исправляемых трудом алкоголиков.

 

СТРЕЛЬЦОВ И ГЕНСЕКИ

 

 

 

Хрущевское десятилетие ознаменовано было еще одной футбольной казнью. Я, конечно, не сравниваю тюрьму с тренерской отставкой. Но всякое уворованное у спортсмена время — если учесть, как мало отпущено этого времени на активную деятельность, — преступление со стороны тех, кому судьбы талантов отданы в подчинение. Как‑то в Кисловодске Бесков вспомнил при мне про то свое отлучение от сборной — и я поразился: как же глубоко и неизлечимо болит в нем нанесенная ему тогда рана. Мы разговаривали зимой восемьдесят седьмого года — Константин Иванович все уже всем доказал, никто не ставил под сомнение тренерское его величие. Но ему по‑прежнему было жаль тех невоплощенных возможностей, какими располагал он в свои цветущие сорок четыре…

Бесков взялся в шестьдесят третьем году готовить команду к чемпионату мира шестьдесят шестого. Кубок Европы он, не сомневаюсь, надеялся выиграть. Но выиграть как промежуточный финиш. Он предполагал и всем давал понять, что блеск и триумф главного усилия впереди. Есть еще время помедлить — так и эдак разложить пасьянс.

Летом шестьдесят четвертого года у него уже сложилась команда без видимых уязвимых мест в составе… Если кого и не хватало, то разве что Стрельцова. И не только потому, что Эдуард гениальный и лучший. Но и потому, что в концептуальность мечты Константина Ивановича о центре подобной мощи в атаке никто выразительнее Стрельцова не вписался бы. Правда, когда Эдик вышел в шестьдесят пятом году на поле, мы увидели другого Стрельцова. Стрельцова, круче повернутого к футболу высшей математики — способности комбинировать, выстраивая перспективу из множества ходов, совершаемых в зависимости от его пасов разными по игровому складу людьми. Но в шестьдесят третьем Эдуарду было все же двадцать пять, а не двадцать семь — и про мощь в прошедшем времени никто бы и не заикнулся. А кроме того, и преображенный временем Стрельцов никак не мог быть лишним для Бескова. И по тому, как складывалась игра в Мадриде, когда мяч впереди следовало бы подержать подольше, конечно, необходим был только Эдик.

На новоотстроенном стадионе «Сантьяго Бернабеу» в Испании — в присутствии Франко — советская сборная не могла быть фаворитом. Тем более у рефери, которому сулили золотые горы за потворство хозяевам.

К тому же сказался и недостаток Константина Ивановича — нерешительность в определении состава именно на решающие игры (он и через восемь лет в Глазго на том же погорел, хотя, будем откровенны: ему прежде всего не повезло — и в том, и в другом случае).

Бесков решил играть с пятью защитниками. А проиграли за шесть минут до конца, когда Шустиков ошибся — и не мог, наверное, не ошибиться, играя на позиции правого защитника, которая никак не с ноги ему была. Мяч попал торпедовцу в бок на такой высоте, что ни принять его Виктору не удалось, ни обработать, ни подальше отбить. Мяч срикошетил — и лег точно на ногу Лапетре, а тот немедленно отпасовал Марселино под удар в прыжке головой…

Но игра в финале складывалась все равно на равных — и быть вторыми в Европе нам до конца века удалось всего один раз еще. И при всей досаде стыдиться за такой финал не приходится. И кто же из нас, увлекавшихся в те времена футболом, сможет забыть, как играла сборная два лета подряд, собирая в Лужниках по сто с лишним тысяч зрителей? Какую уверенность в своих футболистах тогда мы испытывали… Времена тупо суровели — от иллюзий якобы оттепели ничего не оставалось. Мы опять мрачно отодвигались назад. И футбол на международном уровне, доступный нашим соотечественникам, разрешал и нам, не футболистам, надеяться, что не все потеряно — и не только на одно творчество крепостных мы обречены.

И опять кто‑то — называли Аджубея, не знаю уж, так оно было или не так, но Ильичев, не сомневаюсь, и тут подсуропил — настучал Никите Сергеевичу, что проигрыш на глазах у Франко имеет конкретного виновника. И, как всегда, полетела самая талантливая голова. Снова отставание на порядок обеспечили нам умники со Старой площади (адрес ЦК). Снова футбол подставили под гнев ничего в нем не смыслившего Хрущева.

…В следующий приезд наш в Мячково я смотрел на игроков сборной, в том числе и на виновника поражения — Шустикова, как смотрели тогда на спустившихся с небес космонавтов. Из виртуального пекла (игру со стадиона «Сантьяго Бернабеу» транслировали, не произнося имени Франко, если даже и попадал он в кадр) они ступили на дачную землю торпедовской базы — и доступны были общению с простыми смертными.

 

 

 

Первый круг закончили, победив «Спартак» со счетом, который входит в историю взаимоотношений клубов, — 5:0. Становилось понятным, что ни «Спартак», ни «Динамо» — динамовцев даже чемпионство не примирило с чужаком Пономаревым, и в третьем сезоне игроки пришли в противоречие с «Ушерой», как они неблагодарно и непочтительно прозвали великого бомбардира «Торпедо», — вряд ли в нынешнем сезоне претенденты на что‑либо стоящее. Армейцы играли ровнее, чем они. И за честь Москвы предстояло постоять в первую очередь торпедовцам. Замечу, что столичные клубы чужды землячества. Когда во втором круге торпедовцы с колоссальным трудом и уже с минимальным счетом сумели снова выиграть у «Спартака», спартаковский тренер Никита Симонян кричал в судейской, что ради непременной победы московской команды засуживают их клуб — клубный престиж он готов был отделить от московского.

Возможность вернуть себе чемпионское звание заметно сковывала наших друзей‑торпедовцев. Состав, казавшийся оптимальным для ненатужного лидерства, ближе к финишу обнаруживал несовершенства, ставившие под сомнение вероятность окончательной победы. Тренер Марьенко дал Иванову неделю отдыха. Но без Кузьмы «Торпедо» и в играх с заведомыми середняками побеждало на пределе усилий. Марьенко стыдил своих футболистов в раздевалке: «Что же мы без Иванова вообще ничего не значим?»

В общем‑то, без Иванова дотянуться до первенства представлялось маловероятным.

Вдруг не заладилась игра против горьковской «Волги» — терять в такой игре очко означало терять важный темп в лидерстве. Но мяч нижегородцам никак не удавалось забить. И уже ясным становилось, что матч в Москве закончится по нулям. Гости тянули время — вратарь затеял перепасовку с одним из защитников. Иванов всем видом своим выразил презрение к неспортивно ведущим себя соперникам — и повернулся к ним спиной, уходя из штрафной площадки «Волги». Но Кузьма же из породы игроков, которые и спиной видят… Ну спиной — не спиной, а периферическим зрением он отметил, как волокитчики на мгновение утратили контроль за мячом. И выскочил на бесхозный мяч с ястребиной нацеленностью… Потом он говорил, что едва не расхохотался — за четырнадцать лет в футболе не видел он таких лопухов, как эти двое из Горького. В газетах потом писали, что Иванов выкрал мяч у вратаря с защитником. Тем не менее комический гол укрепил «Торпедо» в дальнейших притязаниях…



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2019-06-26 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: