Глава двадцать четвертая 12 глава. ? Мама, как ты знаешь, весьма решительная женщина и приучила нас считаться только с ее




– А именно?

– Мама, как ты знаешь, весьма решительная женщина и приучила нас считаться только с ее собственной волей. Папа ей во всем уступает. А мне хочется иметь квартиру по своему собственному вкусу и такую мебель, какая нравится мне.

Инштеттен засмеялся.

– И это все?

– По-моему, этого вполне достаточно. Однако это не все. – И тут, собрав все свои силы, она посмотрела ему прямо в глаза и сказала: – И еще – мне не хочется сейчас расставаться с тобой.

– Плутовка! Ты так говоришь, потому что знаешь мое слабое место. Но все мы тщеславны, и мне приятно этому верить. А раз приятно верить, надо показать себя героем, способным на акт самоотречения. Ну что ж, поезжай, когда сочтешь это нужным и когда тебе подскажет сердце.

– Не говори так, Геерт. А что значит: «Когда тебе подскажет сердце»? Этим ты как бы насильно заставляешь меня быть нежной с тобой, и мне, очевидно, нужно кокетливо ответить: «Ах, Геерт, в таком случае я никогда не уеду», – или что-нибудь в этом роде.

Инштеттен погрозил ей пальцем.

– Ну и тонкая ты женщина, Эффи. А я-то думал, ты еще ребенок, но теперь вижу, ты не отстаешь от других. Ну, хорошо, оставим это. Как говорит твой папа, «это темный лес». Скажи лучше, когда ты поедешь?

– Сегодня у нас вторник. Ну что ж, скажем, в пятницу днем, на пароходе. Тогда вечером я уже буду в Берлине.

– Решено. А когда ты вернешься?

– Скажем, вечером в понедельник. Следовательно, через три дня.

– Так быстро? В три дня трудно со всем управиться. Да и мама тебя не отпустит так скоро!

– Тогда – на мое усмотрение!

– Отлично.

И Инштеттен поднялся: ему было уже пора отправляться на службу.

Дни, оставшиеся до отъезда, летели как птицы. Роз-вита была очень довольна, что они переезжают в Берлин.

– Да, сударыня. Кессин, конечно, тоже ничего, но до Берлина ему далеко: вот, скажем, конка – как зазвенит, не знаешь, куда и бежать: не то налево, не то направо, а иногда так прямо кажется, что тебя уже переехало. Здесь таких вещей не бывает. Иной раз за целый день не увидишь и пяти человек. И все тебе дюны кругом да море. А море шумит себе, шумит, а толку чуть.

– Ты. права, Розвита. Шумит себе, шумит, а жизни настоящей нет. Невольно начинают закрадываться глупые мысли. Ты, я думаюг не будешь отрицать, – не от хорошей жизни ты стала заигрывать с Крузе.

– Ах, что вы, сударыня...

– Нет, нет, я не хочу учинять никакого допроса. Да и ты, конечно, никогда не сознаешься. Ну, вот что, возьми с собой побольше вещей. Собственно говоря, тебе нужно захватить все свои вещи и все, что нужно для Аннхен!

– А разве мы не вернемся?

– Я-то вернусь. На этом настаивает муж. Но вы, наверное, останетесь у моей мамы. Следи, чтобы она не очень баловала Аннхен. Со мной она порою бывала строга, но, знаешь, внучка – дело другое...

– К тому же, нашу Аннхен прямо хочется съесть. Каждого тянет ее поласкать.

Это было в четверг накануне отъезда. Инштеттен поехал в округ по служебным делам, его ожидали лишь к вечеру. После обеда Эффи отправилась в город, в сторону Рыночной площади. Здесь она заглянула в аптеку и попросила отпустить ей флакон Sal volatile (Ароматическая соль /лат./).

– Никогда не знаешь, кто окажется в вагоне попутчиком, – сказала она помощнику аптекаря, старичку, с которым всегда охотно болтала и который, – как и Гизгюблер, просто обожал ее.

– Скажите, пожалуйста, господин доктор у себя? – «спросила она, положив флакончик в сумку.

– Конечно, сударыня. Он в соседней комнате читает газеты.

– Я ему не помешаю?

– Ни в коем случае, сударыня.

И Эффи вошла в небольшую, высокую комнату с полками на стенах, где стояли всевозможные колбы и реторты; только на одной стене вместо полок были сделаны расположенные по алфавиту ящики с железными колечками – сюда клали рецепты.

Гизгюблер просиял от радости и в то же время смутился.

– Какая честь! Вы здесь, сударыня... среди моих реторт! Надеюсь, вы разрешите предложить вам присесть на минутку?

– Конечно, дорогой Гизгюблер. Только действительно на минутку. Я ведь пришла попрощаться с вами.

– Но, сударыня, ведь вы еще вернетесь?! Я слышал, через три-четыре дня...

– Да, мой друг, я обещала вернуться, мы даже договорились с мужем, что я снова буду в Кессине самое большее через неделю. Но может случиться, что я уже и не вернусь сюда. Нужно вам сказать, бывает тысяча всяких случайностей... Вы, кажется, хотите возразить, что я еще так молода... И молодые тоже умирают. И потом, не только это. Словом, я хочу попрощаться, как если бы уезжала навсегда.

– Но, сударыня...

– Да, да, как будто навсегда. И мне хочется поблагодарить вас, дорогой Гизгюблер. Потому что вы – это самое лучшее, что было в Кессине. Вы очень хороший, самый хороший из всех. Я.вас никогда не забуду, даже если доживу до ста лет. Здесь, в Кессине, порой я чувствовала себя такой одинокой, и у меня так тяжело было на сердце, что вы себе и представить не,можете. Видимо, я не сумела привыкнуть. Но когда я видела вас, мне всегда, с самого первого дня, становилось веселей и спокойнее!

– Ну, что вы, сударыня...

– И за это мне хочется поблагодарить вас ото всей души. Я сейчас купила в дорогу флакон Sal volatile. Знаете, иногда в купе попадаются очень странные люди: не разрешают открывать окно! И, если мне станет плохо, ведь она очень ударяет в голову, я имею в виду эту соль, я буду думать о вас. Прощайте, друг, передайте от меня привет вашей приятельнице Триппелли. В последнее время я часто вспоминаю о ней, о ней и о князе Кочукове. Странные у них, конечно, отношения; может быть, позже я пойму, в чем тут дело... Не забывайте меня, дайте как-нибудь знать о себе. Или, пожалуй, я напишу вам сама.

Гизгюблер проводил Эффи почти до самой площади. Он был настолько убит ее словами, что, кажется, не обратил внимания на загадочный смысл некоторых фраз.

И вот Эффи снова дома.

– Иоганна, принесите, пожалуйста, лампу и поставьте ко мне в спальню. И потом чашку чаю. Я очень озябла – мужа я дожидаться не буду.

Когда Иоганна принесла лампу и чай, Эффи уже сидела за письменным столом перед листом бумаги, с ручкой в руке.

– Поставьте чай на столик – туда.

Как только Иоганна ушла, Эффи заперла дверь спальной на ключ, бросила взгляд в сторону зеркала, села к столу и принялась писать.

«Завтра я уезжаю, это мои последние, прощальные строки. Инштеттен думает, что я приеду через несколько дней, но я уже не вернусь... И вы знаете почему... О если бы я никогда в своей жизни не видела этого места! Нет, нет, это не упрек! Виновата во всем только я. Когда я гляжу на Ваш дом... я понимаю. Ваше поведение еще можно извинить, но мое – никогда. Вина моя велика, но я еще надеюсь загладить ее. То, что нас переводят, кажется мне хорошим исходом. Прошу Вас, забудьте, что было, забудьте меня. Ваша Эффи».

Она еще раз пробежала глазами письмо. Как странно звучит это «Вы»! Но нет, пусть это так и останется, он сразу поймет, что все мосты сожжены. Она вложила записку в конверт и отправилась к домику, стоявшему у развилки за кладбищем. Тоненькая струйка дыма тянулась из полуразрушенной трубы. Здесь она оставила письмо.

Когда Эффи вернулась, Инштеттен был уже дома; она подсела к нему на диван и принялась рассказывать о Гизгюблере и о Sal volatile.

Инштеттен смеялся.

– И откуда ты только знаешь латынь, Эффи?

Пароход, вернее легкое парусное судно (пароходы здесь ходят только летом), отчаливал ровно в двенадцать. За четверть часа до отхода Эффи с Инштеттеном были уже на борту, ну и, конечно, Розвита с маленькой Анни.

Багажа было больше, чем это казалось необходимым для поездки, рассчитанной всего на несколько дней. Инштеттен разговаривал с капитаном. Эффи, в плаще и светло-серой дорожной шляпке, стояла на корме, недалеко от руля, рассматривая бастион и ряд хорошеньких домиков, вытянувшихся вдоль бастиона. Напротив причала находилась гостиница Гоппензака, трехэтажное здание, с островерхой крыши которого свисал желтый флаг с изображением креста и короны, совершенно недвижимый в тихом, чуть-чуть туманном воздухе. Некоторое время Эффи смотрела на флаг, затем взгляд ее, рассеянно скользнув по сторонам, остановился на толпе любопытных, собравшихся у бастиона. Гулко ударил колокол. У Эффи сердце забилось сильнее. Пароход стал отчаливать, медленно разворачиваясь. В последний раз она взглянула на берег и вдруг у причала, в первом ряду провожающих, увидела Крампаса. Она испугалась и одновременно обрадовалась. Он весь как-то осунулся, но при виде Эффи явно заволновался и серьезно поклонился ей. Эффи тепло ответила на его поклон, а в глазах ее засветилась мольба. Затем она быстро направилась к каюте, где уже расположилась Розвита с маленькой Аннхен. Эффи, вероятно, так бы и не покинула этого душного помещения, если бы не Инштеттен, который, как только пароход вышел на широкий простор бухты Брейтлинга, позвал ее полюбоваться открывшимся видом. И она поднялась наверх. Над водой повисли серые груды облаков, лишь кое-где из просвета вырывался окутанный пеленой солнечный луч. И Эффи живо вспомнила день, когда она ехала в Кессин в открытом экипаже вдоль берега этой реки. Это было каких-нибудь полтора года тому назад, и с тех пор жизнь ее текла внешне спокойно и тихо. Однако сколько событий произошло за это короткое время!

Так они плыли вверх по реке, и уже в два часа были у вокзала, или, вернее, вблизи от него. В дверях гостиницы «Князь Бисмарк», мимо которой приходилось идти, как всегда стоял ее владелец Голховский, который, завидев господина ландрата с супругой, не преминул проводить их до ступенек платформы. Поезд еще не пришел, и Эффи с Инштеттеном, занятые разговором, стали гулять взад и вперед по платформе. Их разговор, конечно, вращался, вокруг квартиры и района, где эту квартиру нужно искать. Они единодушно решили, что квартиру нужно снимать где-нибудь между Тиргартеном и Зоологическим садом.

– Знаешь, мне хочется слышать пение зябликов и голоса попугаев, – сказал Инштеттен, и Эффи согласилась с ним.

В этот момент раздался звук гонга, и поезд подошел к платформе. Дежурный по станции, – сама воплощенная любезность, предоставил Эффи отдельное купе.

Еще раз пожали друг другу руки, помахали платками, и поезд тронулся.

 

Глава двадцать третья

 

На вокзале Фридрихштрассе в Берлине было много встречающих. Тем не менее Эффи из окна купе сразу узнала в толпе свою маму и стоявшего рядом кузена Бриста. Радости свидания не было конца. В багажном отделении все было быстро улажено, и через какие-нибудь пять-шесть минут дрожки покатили их вдоль линии конки через Доротеенштрассе в сторону Шадовштрассе. Розвиту решительно все приводило в восторг, к тому же она была рада за Аннхен – девочка к каждому огоньку тянула ручонки.

Но вот и приехали. В пансионе на углу Шадовштрассе Эффи ожидали две комнаты. Они, правда, оказались не рядом, как она думала, но все же в одном коридоре с номером матери. Как только вещи расставили, а Аннхен уложили в огороженную сеткой кроватку, Эффи снова появилась в комнате госпожи Брист, маленьком уютном салоне с камином, в котором едва теплился слабый огонь, – на улице было тепло. На круглом столе, освещенном настольной лампой, стояли три столовых прибора, а на маленьком столике в углу все было готово для чая.

– Ты очаровательно устроилась, мама, – сказала Эффи, садясь на диван. Однако она тут же вскочила: ей не терпелось похозяйничать за чайным столом.

– Ты не возражаешь, если чай по-прежнему буду разливать я?

– Ну, конечно, моя милая Эффи. Мне не наливай, пейте вдвоем с Дагобертом. Ничего не поделаешь, мне приходится отказаться от чая, хотя это для меня нелегко.

– Это, наверное, из-за твоих глаз. Ну, расскажи мне скорей, мама, что у тебя с глазами. В дрожках, а они еще так громыхали, мы без конца говорили об Инштеттене и о нашей карьере, мы, кажется, чересчур увлеклись, так, право, нельзя. Поверь, твои глаза мне гораздо важнее. А они мне кажутся прежними, по крайней мере в одном отношении – они смотрят на меня по-прежнему

нежно и ласково.

И Эффи бросилась к матери, чтобы поцеловать ее руку.

– Ты все такая же порывистая! Совсем моя прежняя

Эффи!

– Нет, мамочка, к сожалению, это не так. Я бы хотела быть прежней! Брак, однако, меняет людей.

Кузен Брист рассмеялся.

– Я что-то этого не замечаю, кузина. Ты только стала красивей, чем прежде, вот и вся перемена! А порывистость осталась, по-моему, прежней.

– Как и у ее кузена, – подхватила мама. Но Эффи ни за что не хотела согласиться.

– Знаешь, Дагоберт, я готова считать тебя кем угодно, но только не знатоком человеческой души. Как это ни странно, но именно вы, офицеры, особенно молодые,: совершенно не разбираетесь в людях. Да и кого вы видите? Вечно вращаетесь в своей среде, знаете только друг друга да своих рекрутов, а кавалеристы – плюс своих лошадей. Эти-то вообще ничего не понимают.

– Интересно, откуда моя дорогая кузина набралась такой премудрости? Ты же не знакома ни с одним офицером. В Кессине, например, – я где-то об этом читал – даже от гусар отказались, случай, можно сказать, беспрецедентный в истории. А если ты вспоминаешь про прежние годы, то это не в счет, – ты была совсем еще маленькой, когда у вас были на постое Ратеноверские гусары.

– Я могла бы возразить, что дети гораздо наблюдательнее взрослых, но не собираюсь этого делать. Все это просто чепуха. Я хочу знать, что у мамы с глазами.

Госпожа фон Брист рассказала, что окулист объясняет ее болезнь приливами крови к голове. Поэтому у нее и рябит в глазах. Нужна диета, нужно отказаться от пива, чая и кофе и время от времени пускать кровь. Тогда, видимо, дело поправится.

– Врач говорил сначала всего о двух неделях лечения, но я знаю врачей – – две недели постепенно превращаются самое малое в шесть. Не сомневаюсь, что проторчу в Берлине до приезда Инштеттена и увижу, как вы устроитесь на новой квартире. Не скрою, – это самое приятное событие, только оно и утешает меня. Но мне хочется, чтобы вы подыскали себе что-нибудь очень хорошее. Я уже думала об этом. Мне кажется, на Ландгра-фенштрассе или на Кейтштрассе можно найти элегантную и не слишком дорогую квартиру. Вам теперь придется ограничивать себя в расходах. Место Инштеттена очень почетно, но не очень доходно. Брист тоже жалуется на дела. Цены все время падают, и он постоянно твердит: не будь охранных пошлин, давно пришлось бы надеть суму и распрощаться с Гоген-Кремменом. Но, как тебе известно, он любит преувеличивать. Ну, а теперь о другом. Нет ничего скучнее, чем разговор о болезнях. Даже самые близкие слушают о них только потому, что иначе нельзя. А ну, Дагоберт, расскажи что-нибудь интересное. Я думаю, Эффи тоже не откажется послушать какую-нибудь историю, ну, что-нибудь из «Флигенде блеттер» или из «Кладдерадатча»[87]. Правда, говорят, он стал теперь не такой интересный.

– Ну, нет, он все такой же, как раньше. У них ведь подвизаются Штрудельвиц и Прудельвиц, и все получается как-то само собой.

– А мне больше по вкусу Карлхен Миссник[88]и Виппхен из Бернау[89].

– Да, они, пожалуй, самые удачные. Но, пардон, прелестная кузина, Виппхен ведь не из «Кладдерадатча». Ему, бедному, сейчас нечем заняться, – к сожалению, мы ни с кем не воюем. Нашему брату тоже нечего делать, нечем заполнить вот этой пустоты.

И он провел рукой от петлицы к плечу. – Ах, это все пустое тщеславие. Лучше расскажи что-нибудь. Чем, например, теперь здесь развлекаются?

– Видишь ли, кузина, сейчас у нас в моде особые шутки, так называемые «библейские остроты». Их, правда, признают не все.

– Библейские остроты? А что это такое? Библия и остроты, по-моему, вещи несовместимые.

– Вот поэтому я и сказал, что их признают не все. Но, признают их там или нет, они сейчас, однако, в очень большой цене, все равно что яйца чибисов. Мода! Ничего не попишешь!

– Ну, если они не слишком глупы, расскажи что-нибудь на пробу.

– Отлично. Я только хочу добавить, что это-как раз для тебя. Видишь ли, это очень тонкая штука, смесь простых библейских фраз и чего-нибудь заковыристого. Сами вопросы – эти остроты всегда имеют форму вопроса – очень просты и несложны, ну, например: «Кто был первым кучером на свете?» А ну, угадай.

– Наверное, Аполлон.

– Очень хорошо. Ты просто гений, Эффи. Я бы никогда до этого не додумался! И все-таки ты не угадала.

– Ну, кто же тогда?

– Первым кучером было «Несчастье». Ибо уже в книге Иова написано: «Несчастье не должно задавить меня». Не важно: «задавить» или «подавить», это не имеет значения.

Эффи, пожимая плечами, повторила эту фразу и пояснение к ней, но, несмотря на все усилия, не могла постичь сути дела; она явно относилась к тем избранным натурам, которым природа отказала в особом органе для понимания шуток подобного рода, и кузен Брист попал в незавидное положение человека, который вынужден несколько раз объяснять другому, в чем заключается соль данной остроты.

– Ах, наконец поняла! Извини, что не сразу сообразила. Но ведь это в самом деле очень глупо и нелепо.

– Да, это, конечно, неумно, – смалодушничал Дагоберт.

– Глупо, и не к месту, и не делает чести Берлину. Тут стараешься уехать из Кессина, чтоб снова оказаться среди умных людей, и, на тебе! – первое, что услышала здесь – «библейская острота»! Мама тоже молчит, а это тоже говорит о многом. И все-таки я собираюсь облегчить тебе отступление...

– Каким образом, милая кузина?

–...Приняв эту библейскую фразу за хорошее предзнаменование, которое было выражено устами моего милого кузена Дагоберта. Да, несчастье не должно меня подавить. Как острота эта фраза никуда не годится, но все-таки я благодарна тебе за нее.

Дагоберт, не без труда выпутавшись из неловкого положения, принялся подшучивать над торжественным тоном, каким Эффи произнесла эти слова, но тут же перестал, заметив, что это ее раздражает.

Как только пробило десять, он встал и начал прощаться, обещая приехать на следующий день, дабы получить и выполнить любое приказание дам.

Едва он ушел, Эффи поднялась и тоже удалилась к себе.

Погода на следующий день была восхитительной. Мать и дочь рано покинули дом – им нужно было прежде всего попасть в глазную больницу. Пока госпожа фон Брист была у врача, Эффи листала в приемной какой-то альбом. Затем они решили заняться квартирой, выбрав для поисков район между Тиргартеном и Зоологическим садом. На Кейтштрассе, куда с самого начала были устремлены их общие помыслы, им довольно скоро попалось нечто весьма подходящее, жаль только, что дом, в котором они облюбовали квартиру, был совсем недавно отстроен.

– Нет, нет, милая Эффи, – сказала госпожа фон Брист, – это для вас не годится. Это нехорошо для здоровья. И потом – тайный советник не может заниматься просушкой квартиры.

Эффи, которой, по правде говоря, квартира очень понравилась, тотчас же с ней согласилась – не в ее интересах было быстро покончить с квартирой. Выиграть время – значит, выиграть все. Ее больше устраивало, если бы поиски затянулись.

– По-моему, эту квартиру нужно все-таки запомнить, мама, уж очень она хорошо расположена, в сущности, это то, о чем я мечтала.

И обе дамы снова поехали в город, пообедали в ресторане, который им порекомендовал кто-то из знакомых, а вечером отправились в оперу, – госпожа фон Брист обещала врачу, что она не столько будет смотреть, сколько слушать.

Так провели они несколько дней. И мать и дочь были искренне рады, что снова видят друг друга и что после долгой разлуки могут наконец наговориться как следует. Эффи, любившая не только поболтать и послушать, но в хорошем настроении умевшая и пофилософствовать, – снова стала беспечной и шаловливой, и мама писала домой, что она счастлива, ибо «девочка» опять весела и здорова, что они как бы снова переживают то чудесное время, когда два года назад в Гоген-Креммене были заняты приготовлением приданого. И кузен Брист тоже не изменился.

Да, все было именно так, только кузен стал появляться у них несколько реже, а на вопрос «почему», притворясь серьезным, говорил:

– Ты для меня слишком опасна, кузина.

Это каждый раз вызывало смех и у матери и у дочери, а Эффи однажды заметила:

– Ты, конечно, еще очень молод, мой дорогой Дагоберт, и все-таки для такой формы ухаживания ты уже недостаточно молод.

Так прошли почти две недели. Инштеттен в своих письмах стал настойчиво требовать, чтобы Эффи наконец вернулась домой, – у него даже вырвалось несколько колких замечаний, кажется, по адресу тещи. Эффи поняла, что откладывать больше нельзя, что квартиру, хочешь не хочешь, нужно снимать и снимать как можно скорей. Ну а что ей делать потом? До переезда в Берлин оставалось всего три недели, а Инштеттен тем не менее настаивал, чтобы она как можно скорей вернулась назад. Что тут делать, как поступить? Она поняла, что возможен один-единственный выход – снова разыграть комедию и притвориться больной.

Это было ей нелегко по многим причинам, но когда Эффи стало окончательно ясно, что это необходимо и неизбежно, она быстро и до малейших подробностей продумала свою новую роль.

– Мамочка, видишь, как болезненно реагирует Инштеттен на мое затянувшееся отсутствие. Нам, кажется, придется уступить. Пойду сегодня сниму квартиру, а завтра уеду. Как мне не хочется расставаться с тобой!

Госпожа фон Брист одобрила это решение.

– А на какой квартире ты думаешь остановиться?

– Конечно, на первой, той, что на Кейтштрассе. Она мне понравилась с первого взгляда, да и тебе, по-моему, тоже. Правда, она еще не просохла, но дело близится к лету, так что это не страшно. Даже если будет немножечко сыро и начнется какой-нибудь ревматизм, у меня, в конце концов, есть Гоген-Креммен.

– Деточка, не накличь беду, ревматизм наживешь и не узнаешь откуда.

Это были слова, на которые Эффи, собственно говоря, и рассчитывала. В тот же день она договорилась относительно квартиры, отправила Инштеттену открытку, сообщая, что завтра выезжает домой, и стала укладывать вещи, готовясь к отъезду. Но наутро к госпоже Брист явилась Розвита и попросила ее прийти в комнату Эффи. Мать застала Эффи в постели.

– Мама, я не в состоянии ехать. У меня ломит все тело, особенно спина. Кажется, у меня ревматизм. Вот никогда бы не поверила, что это так больно.

– Вот видишь! Я же тебе говорила, не дай бог накличешь беду. Ты вчера легкомысленно поговорила об этом, и вот сегодня, пожалуйста. Буду у Швейггера, непременно посоветуюсь с ним, что теперь делать».

– Нет, нет, только не Швейггер. Он специалист по глазам. Еще обидится, что к нему обращаются не по специальности. Я думаю, лучше всего подождать. Может быть, все пройдет само по себе. А сегодня я просто посижу на диете, буду пить только содовую воду и чай. Постараюсь пропотеть; может быть, на этом все кончится.

Госпожа фон Брист нашла, что Эффи в общем права, но ей нужно хорошенько питаться, эта мода – ничего не есть, когда заболеешь, слава богу, прошла, все это глупости, от голодной диеты можно только ослабнуть; она сторонница новой теории – нужно есть как следует.

Эффи, которую не особенно огорчили эти современные взгляды, принялась писать телеграмму Инштеттену, сообщая ему о «неприятном случае», о досадной болезни, которая, надо надеяться, скоро пройдет. Покончив с телеграммой, она сказала Розвите:

– Розвита, достань мне несколько книг. Это будет нетрудно. Я хочу перечитать старые, совсем старые книги.

– Понимаю, сударыня. Библиотека находится рядом. Что прикажете взять?

– Я напишу тебе несколько названий, пусть они подберут. В библиотеке не всегда достанешь, что хочется.

Розвита подала ей карандаш и бумагу, и Эффи стала писать: Вальтер Скотт, «Айвенго» или «Квентин Дорвард»; Купер, «Шпион»; Диккенс, «Давид Копперфильд»; Виллибальд Алексис, «Штаны господина фон Бредова»[90].

Розвита внимательно прочитала записку, вышла в соседнюю комнату и отрезала ножницами последнюю строчку, – ей было стыдно, и за себя и за госпожу, подать записку с таким неприличным названием.

Этот день прошел без особых происшествий. На следующее утро Эффи не почувствовала себя лучше8 на третий день – тоже.

– Так больше нельзя, Эффи. Уж если привяжется какая-нибудь хворь, не так-то легко от нее избавиться. Врачи по крайней мере правы в одном – болезнь нельзя запускать.

Эффи вздохнула.

– Конечно, это так, но я не знаю, какого врача пригласить. Только не молодого! Молодого я буду стесняться.

– Молодые врачи и сами стесняются, а если не стесняются, тем хуже для них. Впрочем, можешь успокоиться, я приглашу к тебе совсем старенького врача, который лечил меня еще тогда, когда я училась в пансионе Гек-кера, стало быть лет двадцать тому назад. Ему и в то время было уже около пятидесяти. У него были великолепные волосы, седые и вьющиеся, – причем он считался любителем дам, однако всегда держался в определенных границах. Впрочем, если врачи забывают об этом, они неизбежно терпят провал: наши женщины, по крайней мере женщины из хорошего общества, еще не испорчены.

– Ты думаешь? Это приятно: ведь некоторые утверждают совершенно обратное. А как его зовут, твоего тайного советника? Я почему-то уверена, что он уже тайный советник.

– Тайный советник Руммшюттель. Эффи звонко рассмеялась.

– Руммшюттель, какая смешная фамилия! Как раз для больного, который пошевельнуться не может.

– По-моему, Эффи, у тебя не такие уж сильные боли.

– Ты права, в данный момент у меня ничего не болит. Но в том-то и дело, что это все время меняется: то очень болит, то проходит совсем.

Тайный советник Руммшюттель не замедлил явиться. Уже на следующий день госпожа фон Брист принимала его.

– Вылитая мама! – сказал он, увидев Эффи.

Мама попыталась было отклонить это сравнение: двадцать лет, даже чуточку больше, за это время можно решительно все позабыть. Но он и слушать не стал. Не всякая головка врезается в память, но уж если какая-нибудь произвела на него впечатление, будьте спокойны, она остается навеки.

– А теперь, милостивая госпожа фон Инштеттен, расскажите, что вас беспокоит и чем я могу вам помочь.

– Ах, господин доктор, это не так-то легко объяснить. Какие-то странные боли: то появляются, то исчезают совсем. Сейчас их словно не бывало. Вначале я думала, что это ревматизм, а теперь уверена, что это невралгия. Болит вся спина, и тогда я не могу разогнуться. У папы тоже бывают такие боли, я часто видела, как он, бедный, страдает. Наверное, это перешло по наследству.

– Весьма вероятно, – сказал Руммшюттель, считая пульс и незаметно, но очень внимательно изучая свою пациентку. – Весьма вероятно, сударыня.

Но про себя он подумал: «Чистое притворство, и не без таланта исполнено. Да, дочь Евы, comme il faut» (Как полагается /франц./).

Однако он и вида не подал, что разобрался в «болезни», и серьезно сказал:

– Что же вам посоветовать, сударыня?! В первую очередь – покой и тепло. А лекарство – скажем, что-нибудь успокаивающее – довершит остальное.

И он поднялся, чтобы написать рецепт: Aqua Amygdalarum amararum – пол-унции, Syrupus florum Aurantii – две унции.

– Я попрошу принимать лекарство, которое вам выписываю, по полчайной ложке через каждые два часа – это успокаивает нервы. И буду настаивать еще вот на чем: никакого умственного напряжения, абсолютно никаких гостей и ничего не читать.

И он указал на книгу, лежащую около Эффи.

– Это Вальтер Скотт.

– Да, тут, пожалуй, не возразишь. Самое лучшее, однако, читать какие-нибудь путевые заметки. Завтра я к вам опять загляну.

Во время визита Эффи держалась прекрасно, разыграв свою роль как по нотам, но едва советник ушел и она осталась одна (мама вышла его проводить), как у нее вспыхнули щеки: она хорошо поняла, что на игру он ответил игрой. Видимо, он очень проницательный человек, обладающий к тому же огромным жизненным опытом: он видит все, но старается не все замечать, отлично зная, что с некоторыми вещами приходится считаться и что даже зло иногда может быть во спасение.

Вскоре вернулась мать, и обе принялись расхваливать умного старика, который сохранил столько молодости, несмотря на свои семьдесят лет.

– А теперь пошли Розвиту в аптеку. Да, он просил тебе передать, что лекарство нужно принимать через три-четыре часа. Он и всегда был таким: пропишет немного и принимать рекомендует не часто, но все такое сильное: сразу же помогает.

Руммшюттель стал приходить через день, а потом через два, – он, кажется, заметил, что его визиты смущают молодую пациентку. Это очень подкупило его, и уже после третьего визита он сделал про себя окончательный вывод: «Видимо, здесь есть какие-то причины, заставляющие поступать именно так». Он давно перестал обижаться на подобные вещи.

В четвертый визит он застал свою пациентку уже не в постели, а в кресле-качалке, с книгой в руках около колыбели ребенка.

– Очень рад вашему выздоровлению, сударыня. Отнюдь не склонен приписывать его действию своих лекарств. Чудесная погода, свежий мартовский воздух и светлые дни – все это гонит болезнь. Еще раз поздравляю, рад от души. А что же я не вижу вашей мамы?

– Она поехала на Кейтштрассе, мы там сняли квартиру. Через несколько дней приезжает мой муж, которого я буду рада представить вам, как только мы приведем квартиру в порядок. Надеюсь, что и в будущем вы не оставите нас. Он поклонился.

– Новая квартира... – продолжала она. – Этот новый дом несколько беспокоит меня. Как вы полагаете, доктор, не будут ли сырые стены...



Поделиться:




Поиск по сайту

©2015-2024 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2019-06-16 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту: