Архипелаг дает метастазы 29 глава




Из самодовольства всегда обязательно следует тупость. Заживо обожествленный все знает доконечно, ему не надо читать, учиться, и никто не может сообщить ему ничего, достойного размышления. Среди сахалинских чиновников Чехов встречал умных, деятельных, с научными наклонностями, много изучавших местность и быт, писавших географические и этнографические исследования, - но даже для смеха нельзя представить себе на всем Архипелаге одного такого лагерщика! И если Кудлатый (начальник одной из усть-вымьских командировок) решил, что выполнение государственных норм на 100% еще не есть никакие сто процентов, а должно быть выполнено его (взятое из головы) сменное задание, иначе всех сажает на штрафной паек - переубедить его невозможно. Выполнив 100%, все получают штрафной паек. В кабинете Кудлатого - стопы ленинских томов. Он вызывает В. Г. Власова и поучает: "Вот тут Ленин пишет, как надо относиться к паразитам". (Под паразитами он понимает заключенных, выполнивших только 100%, а под пролетариатом - себя. Это у них в голове укладывается рядом: вот мое поместье, и я пролетарий.)

Да старые крепостники были образованы не в пример: они ж многие в Петербургах учились, а иные и в Геттингенах. Из них смотришь, Аксаковы выходили, Радищевы, Тургеневы. Но из наших эмведешников никто не вышел и не выйдет. А главное - крепостники или сами управляли своими имениями или хоть чуть-чуть в хозяйстве своем разбирались. Но чванные офицеры МВД, осыпанные всеми видами государственных благ, никак не могут взять на себя еще и труд хозяйственного руководства. Они ленивы для этого и тупы. И они обволакивают свое безделье туманом строгости и секретности. И так получается, что государство <отнюдь не всегда управлявшееся с самого верха, история это поймет: очень часто именно средняя прослойка своей инерцией покоя определяла государственное НЕ-развитие.>нуждено рядом со всей их золотопогонной иерархией воздвигать еще такую же вторую из трестов и комбинатов. <Но это никого не удивляло: что в стране у нас не дублируется, начиная с самой власти советов?>

Самовластие. Самодурство. В этом лагерщики вполне сравнялись с худшими из крепостников XVIII и XIX века. Бесчисленны примеры бессмысленных распоряжений, единственная цель которых - показать власть. Чем дальше в Сибирь и на Север - тем больше, но вот и в Химках, под самой Москвой (теперь уже - в Москве) майор Волков замечает 1-го мая, что зэки не веселы. Приказывает: "Всем веселиться немедленно! Кого увижу скучным - в кондей!" А чтоб развеселить инженеров - шлет к ним блатных девок с третьим сроком петь похабные частушки. - Скажут, что это - не самодурство, а политическое мероприятие, хорошо. В тот же лагерь привезли новый этап. Один новичок, Ивановский, представляется как танцор Большого театра. "Что? Артист? - свирепеет Волков. - В кондей на двадцать суток! Пойди сам и доложи начальнику ШИзо!" Спустя время позвонил: "Сидит артист?" "Сидит" - "Сам пришел?" "Сам" - "Ну, выпустить его! Назначаю его помкоменданта". (Этот же Волков, мы уже писали, велел остричь наголо женщину за то, что волосы красивые.)

Не угодил начальнику ОЛПа хирург Фустер, испанец. "Послать его на каменный карьер!" Послали. Но вскоре заболел сам начальник, и нужна операция. Есть другие хирурги, можно поехать и в центральную больницу, нет, он верит только Фустеру! Вернуть Фустера с карьера! Будешь делать мне операцию! (Но умер на столе.)

А у одного начальника вот находка: з/к инженер-геолог Казак, оказывается, имеет драматический тенор, до революции учился в Петербурге у итальянца Репетто. И начальник лагеря открывает голос также и у себя. 1941-42 годы, где-то идет война, но начальник хорошо защищен бронью и берет уроки пения у своего крепостного. А тот чахнет, доходит, посылает запросы о своей жене, и жена его О. П. Казак из ссылки ищет мужа через ГУЛаг. Розыски сходятся в руках начальника, и он может связать мужа и жену, однако не делает этого. Почему? Он "успокаивает" Казака что жена его... сослана, но живет сытно (педагог, она работает в Заготзерно уборщицей, потом в колхозе). И - продолжает брать уроки пения. Когда в 1943 году Казак уже совсем при смерти, начальник милует его, помогает сактировать и отпускает умереть к жене. (Так еще не злой начальник!)

Всем лагерным начальникам свойственно ощущение вотчины. Они понимают свой лагерь не как часть какой-то государственной системы, а как вотчину, безраздельно отданную им, пока они будут находиться в должности. Отсюда - и все самовольство над жизнями, над личностями, отсюда и хвастовство друг перед другом. Начальник одного кенгирского лагпункта: "А у меня профессор в бане работает!" Но начальник другого лагпункта, капитан Стадников, режет под корень: "А у меня - академик дневальным, параши носит!"

Жадность, стяжательство. Это черта среди лагерщиков - самая универсальная. Не каждый туп, не каждый самодур - но обогатиться за счет бесплатного труда зэков и за счет государственного имущества старается каждый, будь он главный в этом месте начальник или подсобный. Не только сам я не видел, но никто из моих друзей не мог припомнить бескорыстного лагерщика, и никто из пишущих мне бывших зэков тоже не назвал такого.

В их жажде как можно больше урвать никакие многочисленные законные выгоды и преимущества не могут их насытить. Ни высокая зарплата (с двойными и тройными надбавками "за полярность", "за отдаленность", "за опасность"). Ни - премирование (предусмотренное для руководящих сотрудников лагеря 79-й статьей Исправ-Труд. Кодекса 1933 года - того самого кодекса, который не мешал установить для заключенных 12-часовой рабочий день и без воскресений). Ни - исключительно выгодный расчет стажа (на Севере, где расположена половина Архипелага, год работы засчитывается за два, а всего-то для "военных" до пенсии надо 20 лет. Таким образом, окончив училище 22-х лет, офицер МВД может выйти на полную пенсию и ехать жить в Сочи в 32 года!)

Нет! Но каждый обильный или скудный канал, по которому могут притекать бесплатные услуги, или продукты, или предметы - всегда используется каждым лагерщиком взагреб и взахлеб. Еще на Соловках начальники стали присваивать себе из заключенных - кухарок, прачек, конюхов, дровоколов. С тех пор никогда не прерывался (и сверху никогда не запрещался) этот выгодный обычай, и лагерщики брали себе также скотниц, огородников или преподавателей к детям. И в годы самого пронзительного звона о равенстве и социализме, например в 1933-м, в Бамлаге, любой вольнонаемный за небольшую плату в кассу лагеря, мог получить личную прислугу из заключенных. В Княж-Погосте тетя Маня Уткина обслуживала корову начальника лагеря - и была за то награждена стаканом молока в день. И по нравам ГУЛага это было щедро. (А еще верней по нравам ГУЛага, чтоб корова была не начальникова, а - "для улучшения питания больных", но молоко бы шло начальнику.)

Не стаканами, а ведрами и мешками, кто только мог съесть или выпить за счет пайка заключенных - обязательно это делал! Перечтите, читатель, письмо Липая из главы 9, этот вопль наверно бывшего каптера. Ведь не из голода, не по нужде, не по бедности эти Курагин, Пойсуйшапка и Игнатченко тянули мешки и бочки из каптерки, а просто: отчего же не поживиться за счет безответных, беззащитных и умирающих с голоду рабов? А тем более во время войны, когда все вокруг хапают? Да не живи так, над тобой другие смеяться будут! (Уже не выделяю особым свойством их предательство по отношению к придуркам, попавшимся на недостаче.) Вспоминают и колымчане: кто только мог потянуть из общего котла заключенных - начальник лагеря, начальник режима, начальник КВЧ, вольнонаемные служащие, дежурные надзиратели - обязательно тянули. А вахтеры - чай сладкий таскали на вахту! Хоть ложечку сахара, да за счет заключенного слопать! От умирающего отнять - ведь слаже...

Начальников КВЧ лучше не вспоминать - смех один. Все тащат, да мелочно как-то (крупней им не разрешено). Вызовет начальник КВЧ каптера и дает ему сверток - рваные ватные брюки, завернутые в "Правду" - на мол, а мне новые принеси. А с Калужской заставы начальник КВЧ в 1945-46 годах каждый день уносил за зону вязанку дровишек, собранную для него зэками на строительстве. (И потом еще по Москве ехал в автобусе - шинель и вязанка дровишек, тоже жизнь несладкая...)

Лагерным хозяевам мало, что сами они и семьи их обуваются и одеваются у лагерных мастеров (даже костюм "голубь мира" к костюмированному балу для толстухи жены начальника ОЛПа шьется на хоздворе). Им мало, что там изготовляют им мебель и любую хозяйственную снасть. Им мало, что там же льют им и дробь (для браконьерской охоты в соседнем заповеднике). Им мало, что свиньи их кормятся с лагерной кухни. Мало! от старых крепостников тем и отличаются они, что власть их - не пожизненна и не наследственна. И оттого крепостники не нуждались воровать сами у себя, а у лагерных начальников голова только тем и занята, как у себя же в хозяйстве что-нибудь украсть.

Я скудно привожу примеры, только чтоб не загромождать изложения. Из нашего лагеря на Калужской заставе мрачный горбун Невежин никогда не уходил с пустыми руками, так и шел в долгой офицерской шинели и нес или ведерко с олифой, или стекла, или замазку, в общем в количествах тысячекратно превышающих нужды одной семьи. А пузатый капитан, начальник 15-го ОЛПа с Котельнической набережной, каждую неделю приезжал в лагерь на легковой машине за олифой и замазкой (в послевоенной Москве это было золото). И все это предварительно воровали для них из производственной зоны и переносили в лагерную - те самые зэки, которые получили по 10 лет за снопик соломы или пачку гвоздей! Но мы-то, русские, давно исправились, и у себя на родине освоились, и нам это только смешно. А вот каково было военнопленным немцам в ростовском лагере! - начальник посылал их ночами воровать для себя стройматериалы: он и другие начальники строили себе дома. Что могли понять в этом смирные немцы, если они знали, что тот же начальник за кражу котелка картошки посылал их под трибунал и там лепили им 10 лет и 25? Немцы придумали: приходили к переводчице С. и подавали ей оправдательный документ: заявление, что такого-то числа идут воровать вынужденно. (А строили они железнодорожные сооружения и из-за постоянной кражи цемента те клались почти на песке.)

Зайдите сейчас в Экибастузе в дом начальника шахтоуправления Д. М. Матвеева (это он - из-за свертывания ГУЛага в шахтоуправлении, а то был начальник Экибастузского лагеря с 1952 года.) Дом его набит картинами, резьбой и другими вещами, сделанными бесплатными руками туземцев.

Похоть. Это не у каждого, конечно, это с физиологией связано, но положение лагерного начальника и совокупность его прав открывали полный простор гаремным наклонностям. Начальник буреполомского лагпункта Гринберг всякую новоприбывшую пригожую молодую женщину тотчас же требовал к себе. (И что она могла выбрать еще, кроме смерти?) В Кочемасе начальник лагеря Подлесный был любитель ночных облав в женских бараках (как мы видели и в Ховрино). Он самолично сдергивал с женщин одеяла, якобы ища спрятанных мужчин. При красавице-жене он одновременно имел трех любовниц из зэчек. (Однажды, застрелив одну из них по ревности, застрелился и сам.) Филимонов, начальник КВО всего Дмитлага был снят "за бытовое разложение" и послан исправляться (в той же должности) на Бамлаг. Здесь продолжал широко пьянствовать и блудить, и свою наложницу бытовичку сделал... начальницей КВЧ. (Сын его сошелся с бандитами и вскоре сам сел за бандитизм.)

Злость, жестокость. Не было узды ни реальной, ни нравственной, которая бы сдерживала эти свойства. Неограниченная власть в руках ограниченных людей всегда приводит к жестокости. (И все это сходство в пороках с крепостниками мы приводим вовсе не для красного словца. Сходство это, увы, показывает, что натура наших соотечественников ничуть не изменилась за 200 лет: дайте столько же власти и будут те же пороки!)

Как дикая плантаторша, носилась на лошади среди своих рабынь Татьяна Меркулова, женщина-зверь (13-й лесоповальный женский ОЛП Унжлага). Майор Громов, по воспоминанию Пронмана, ходил больной в тот день, когда не посадил нескольких человек в БУР. Капитан Медведев (3-й лагпункт Усть-Вымь-Лага) по несколько часов ежедневно сам стоял на вышке и записывал мужчин, заходящих в женбарак, чтобы следом посадить. Он любил иметь всегда полный изолятор. Если камеры изоляторов не были набиты, он ощущал неполноту жизни. По вечерам он любил выстроить зэков и читать им внушения вроде: "Ваша карта бита! Возврата на волю вам не будет никогда, и не надейтесь!" В том же Устьвымьлаге начальник лагпункта Минаков (бывший замнач Краснодарской тюрьмы, отсидевший два года за превышение власти в ней и уже вернувшийся в партию) самолично сдергивал отказчиков за ноги с нар; среди тех попались блатари, стали сопротивляться, размахивать досками; тогда он велел во всем бараке выставить рамы (25 градусов мороза) и через проломы плескать внутрь воду ведрами.

Они все знали (и туземцы знали): здесь телеграфные провода кончились! Развилась у плантаторов и злоба с вывертом, то что называется садизм. Перед начальником спецотдела Буреполома Шульманом построен новый этап. Он знает, что этот этап весь идет сейчас на общие работы. Все же он не отказывает себе в удовольствии спросить: "Инженеры есть? Поднимите руки!" Поднимается с десяток над лицами, засветившимися надеждой. "Ах, вот как! А может и академики есть? Сейчас принесут карандаши!" И подносят... ломы. Начальник вильнюсской колонии лейтенант Карев видит среди новичков младшего лейтенанта Бельского (тот еще в сапогах, в обтрепанной офицерской форме). Еще недавно этот человек был таким же советским офицером, как и Карев, такой же погон носил с одним просветом. Что ж, пробуждается в Кареве сочувствие при виде этой обтрепанной формы? Удерживается ли по крайней мере безразличие? Нет - желание унизить выборочно! И он распоряжается поставить его (вот именно не меняя форму на лагерную) возить навоз на огороды. В баню той же колонии приезжали ответработники литовской УИТЛК, ложились на полки и мыть себя заставляли не просто заключенных, а обязательно Пятьдесят Восьмую. Да присмотритесь к их лицам, они ведь ходят и сегодня среди нас, вместе с нами могут оказаться в поезде (не ниже, конечно, купированного), в самолете. У них венок в петлице, неизвестно что венчающий венок, а погоны уже не стали правда голубые (стесняются), но кантик голубенький или даже красный, или малиновый. На их лицах - задубеневшая отложившаяся жестокость и всегда мрачно-недовольное выражение. Казалось бы, все хорошо в их жизни, а вот выражение недовольное. То ли кажется им, что они еще что-то лучшее упускают? То ли уж за все злодейства метит Бог шельму непременно? - В вологодских, архангельских, уральских поездах в купированных вагонах - повышенный процент этих военных. За окном мелькают облезлые лагерные вышки. "Ваше хозяйство?" - спрашивает сосед. Военный кивает удовлетворительно, даже гордо: "Наше". "Туда и едете?" "Да". "И жена работает тоже?" "Девяносто получает. Да я две с половиной сотни (майор). Двое детей. Не разгонишься". Вот этот например, даже с городскими манерами, очень приятный собеседник для поезда. Замелькали колхозные поля, он объясняет: "В сельском хозяйстве значительно лучше пошли дела. Они теперь сеют, что хотят". (А когда из пещеры первый раз вылезли засевать лесной пожог - не "что хотели" сеяли?..)

В 1962 году ехал я через Сибирь в поезде первый раз вольным. И надо же! - в купе оказался молодой эмведешник, только что выпущенный из Тавдинского училища и ехавший в распоряжение иркутского УИТЛ. Я притворился сочувственным дурачком, и он рассказывал мне, как стажировку проходили в современных лагерях, и какие эти заключенные нахальные, бесчувственные и безнадежные. На его лице еще не установилась эта постоянная жестокость, но показал он мне торжественный снимок 3-го выпуска Тавды, где были не только мальчики, но и давние лагерщики, добиравшие образование (по дрессировке, сыску, лагереведению и марксизму-ленинизму) больше для пенсии уже, чем для службы, - и я хоть и видел виды, однако ахнул. Чернота души выбивается в лица! Как же умело отбирают их из человечества!

В лагере военнопленных Ахтме (Эстония) был такой случай: русская медсестра вступила в близость с военнопленным немцем, это обнаружили. Ее не просто изгнали из своей благородной среды - о, нет! Для этой женщины, носившей русские офицерские погоны, сколотили близ вахты за зоной тесовую будку (трудов не пожалели) с кошачьим окошком. В этой будке продержали женщину неделю, и каждый вольный, приходящий "на работу" и уходящий с нее - бросал в будку камнями, кричал "б... немецкая!" и плевал.

Вот так они и отбираются.

Поможем сохранить для истории фамилии колымских лагерщиков-палачей, не знавших (конец 30-х годов) границ своей власти и изобретательной жестокости: Павлов, Вишневецкий, Гакаев, Жуков, Комаров, Кудряшев М. А., Логовиненко. Меринов, Никишов, Резников, Титов, Василий "Дуровой". Упомянем и Светличного, знаменитого истязателя из Норильска, много жизней числят зэки за ним.

Уж кто-нибудь без нас расскажет о таких монстрах, как Чечев (разжалованный из прибалтийского минвнудела в начальники Степлага); Тарасенко (начальник Усольлага); Коротицын и Дидоренко из Каргопольлага; о свирепом Барабанове (начальник Печорлага с конца войны); о Смирнове (начальник режима Печжелдорлага); майоре Чепиге (начальник режима Воркутлага). Только перечень этих знаменитых имен занял бы десятки страниц. Моему одинокому перу за ними за всеми не угнаться. Да и власть по-прежнему у них. Не отвели мне еще конторы собирать эти материалы и через всесоюзное радио не предлагают обратиться.

А я еще о Мамулове, и хватит. Это все тот же ховринский Мамулов, чей брат был начальником секретариата Берия. Когда наши освободили пол-Германии, многие крупные эмведисты туда ринулись, и Мамулов тоже. Оттуда погнал он эшелоны с запломбированными вагонами - на свою станцию, Ховрино. Вагоны вгонялись в лагерную зону, чтоб не видели вольные железнодорожники (как бы "ценное оборудование" для завода) - а уж свои зэки разгружали, их не стеснялись. Тут навалом набросано было все, что наспех берут ошалевшие грабители: вырванные из потолка люстры, мебель музейная и бытовая, сервизы, кое-как увернутые в комканые скатерти, и кухонная утварь, платья бальные и домашние, белье женское и мужское, цветные фраки, цилиндры и даже трости! Здесь это бережно теперь сортировалось и что цело - везлось по квартирам, раздавалось знакомым. Привез Мамулов из Германии и целый парк трофейных автомашин, даже 12-летнему сыну (как-раз возраст малолетки!) подарил "Opel-кадета". На долгие месяцы портновская и сапожная лагерные мастерские были завалены перешивкой привезенного ворованного. Да у Мамулова не одна ж была квартира в Москве и не одна женщина, которую надо было обеспечить! Но любимая его квартира была загородная, при лагере. Сюда приезжал иногда и сам Лаврентий Павлович. Привозили из Москвы всамделишний хор цыган и даже допускали на эти оргии двух зэков - гитариста Фетисова и плясуна Малинина (из ансамбля песни и пляски Красной армии), предупредив их: если где слово расскажете - сгною! Мамулов вот был какой: с рыбалки возвращались, тащили лодку через огород какого-то деда, и потоптали. Дед как бы забурчал. Чем же наградить его? А избил его своими кулаками так, что тот в землю только хрипел. За мое же жито и меня же бито... <При падении Берии в 1953 году погорел и Мамулов, но не надолго, потому что все-таки принадлежал он к правящим кадрам. Он выплыл и стал одним из начальников в Мосстрое. Потом еще раз завалился на "левой" загонке квартир. Потом снова приподнялся. Да ведь уже и на пенсию хорошую пора.>

Но я чувствую, что рассказ мой становится однообразным. Я, кажется повторяюсь? Или мы об этом уже где-то читали, читали, читали?..

Мне возражают! Мне возражают! Да, были отдельные факты... Но главным образом при Берии... Но почему вы не даете светлых примеров? Но опишите же и хороших! Но покажите нам наших отцов родных...

Нет уж, кто видел, тот пусть и показывает. А я - не видел. Я общим рассуждением уже вывел, что лагерный начальник не может быть хорошим - он должен тогда голову свернуть или быть вытолкнут. Ну, допустите на минуту: вот лагерщик задумал творить добро и сменить собачий режим своего лагеря на человеческий, - так дадут ему? разрешат? допустят? Как это самовар на мороз вынести да он бы там нагревался?

Вот так я согласен принять: "хорошие" это те, кто никак не вырвется, кто еще не ушел, но уйдет. Например, у директора московской обувной фабрики М. Герасимова отняли партбилет, а из партии не исключили (и такая форма была). А пока его - куда? Послали лагерщиком (Усть-Вымь). Так вот, говорят, он очень тяготился должностью, с заключенными был мягок. Через 5 месяцев вырвался и уехал. Можно поверить: эти 5 месяцев он был хорошим. Вот, мол, в Ортау был (1944) начальник лагпункта Смешко, от него дурного не видели, - так и он рвался уйти. В УСВИТЛе начальник отдела (1946) бывший летчик Морозов хорошо относился к заключенным - так зато к нему начальство дурно. Или вот капитан Сиверкин, говорят, в Ныроблаге был хорошим. Так что? Послали его в Парму, на штрафную командировку. И два у него были занятия - пил горькую да слушал западное радио, оно в их местности слабо глушилось (1952 г.). Вот и сосед мой по вагону, выпускник Тавды, тоже еще с добрыми порывами: в коридоре оказался безбилетный парень, сутки на ногах. Говорит: "Потеснимся, дадим место? Пусть поспит." Но дозвольте ему годик послужить начальником - и он иначе сделает, он пойдет к проводнице: "Выведите безбилетника!" Разве неправда?

Ну, честно скажу, знал я одного очень хорошего эмведешника, правда не лагерщика, а тюремщика - подполковника Цуканова. Одно короткое время он был начальником марфинской спецтюрьмы. Не я один, но все тамошние зэки признают: зла от него не видел никто, добро видели все. Как только мог он изогнуть инструкцию в пользу зэков - обязательно гнул. В чем только мог послабить - непременно послаблял. Но что ж? Перевели нашу спецтюрьму в разряд более строгих - и он был убран. Он был немолод, служил в МВД долго. Не знаю - как. Загадка.

Да вот еще Арнольд Раппопорт уверяет меня, что инженер-полковник Мальцев Михаил Митрофанович, армейский сапер, с 1943 по 1947-й начальник ВоркутЛага (и строительства и самого лагеря) - был, мол, хороший. В присутствии чекистов подавал руку заключенным инженерам и называл их по имени-отчеству. Профессиональных чекистов не терпел, пренебрегал начальником Политотдела полковником Кухтиковым. Когда ему присвоили звание гебистское - генерального комиссара третьего ранга, он не принял (может ли так быть?): я инженер. И добился своего: стал обычным генералом. За годы его правления, уверяет Раппопорт, не было создано на Воркуте ни одного лагерного дела (а ведь это годы - военные, самое время для дел), жена его была прокурором города Воркуты и парализовала творчество лагерных оперов. Это очень важное свидетельство, если только А. Раппопорт не поддается невольным преувеличениям из-за своего привилегированного инженерного положения в то время. Мне как-то плохо верится: почему тогда не сшибли этого Мальцева? ведь он должен был всем мешать! Понадеемся, что когда-нибудь кто-нибудь установит здесь истину. (Командуя саперной дивизией под Сталинградом, Мальцев мог вызвать командира полка перед строй и собственноручно его застрелить. На Воркуту он и попал как опальный, да не за это, за другое что-то.)

В этом и других подобных случаях память и личные наслоения иногда искажают воспоминания. Когда говорят о хороших, хочется спросить: хорошие - к кому? ко всем ли?

И бывшие фронтовики - совсем не лучшая замена исконным эмведешникам. Чульпенев свидетельствует, что становилось не лучше, а хуже, когда старый лагерный пес сменялся (в конце войны) подраненым фронтовиком вроде комиссара полка Егорова. Совсем ничего не понимая в лагерной жизни, они делали беспечные поверхностные распоряжения и уходили за зону пьянствовать с бабами, отдавая лагерь во власть мерзавцев из придурков.

Однако, те, кто особенно кричит о "хороших чекистах" в лагерях, а это - благонамеренные ортодоксы, имеют в виду "хороших" не в том смысле, в котором понимаем мы: не тех, кто пытался бы создать общую человечную обстановку для всех ценой отхода от зверских инструкций ГУЛага. Нет, "хорошими" считают они тех лагерщиков, кто честно выполнял все псовые инструкции, загрызал и травил всю толпу заключенных, но поблажал бывшим коммунистам. (Какая у благонамеренных широта взгляда! Всегда они - наследники общечеловеческой культуры!..)

Такие "хорошие" конечно были, и немало. Да вот и Кудлатый с томами Ленина - чем не такой? О таком рассказывает Дьяков, вот благородство: начальник лагеря во время московской командировки посетил семью сидящего у него ортодокса, а вернулся - и приступил к исполнению всех псовых обязанностей. И генерал Горбатов "хорошего" колымского припоминает: "Нас привыкли считать какими-то извергами, но это мнение ошибочное. Нам тоже приятно сообщать радостное известие заключенному". (А письмо жены Горбатова, где она предваряла о пересмотре дела, исчеркано было цензурой; - что ж лишили они себя удовольствия сообщить приятное? Но Горбатов тут и противоречия не видит: начальство говорит - армейский генерал верит...) А чем этот "хороший" колымский пес озабочен - чтоб Горбатов не рассказал "наверху" о произволе в его лагере. Из-за того и вся приятная беседа. К концу же: "Будьте осторожны в разговорах." (И Горбатов опять ничего не понял...)

Вот и Левкович пишет в "Известиях" <6.9.64.>ак называется, страстную, а по-нашему - заданную статью: что знала-де она в лагерях несколько добрых, умных, строгих, печальных, усталых и т. д. чекистов, и такой Капустин в Джамбуле пытался сосланных жен коммунистов устраивать на работу - и из-за этого был вынужден застрелиться. - Тут уж полный бред. Мели, Емеля... Комендант обязан устраивать ссыльных на работу, даже насильственным путем. И если он действительно застрелился - так или проворовался, или с бабами запутался. - А центральный орган бывшего ВЦИК (того самого, что утвердил все ГУЛаговские жестокости) гнет вот куда: коль бывали добрые помещики - так никакого крепостного права не было вообще...

Да, вот же еще "хороший"! - наш экибастузский подполковник Матвеев. При Сталине острые зубы казал и лязгал, а умер Папаша, Берия слетел - и стал Матвеев первым либералом, отец туземцев! Ну, и до следующего ветра. (Но натихую поучал бригадира Александрова и в этот год: "Кто вас не слушает - бейте в морду, вам ничего не будет, обещаю!")

Нет, до ветру нам таких "хороших"! Такие все "хорошие" дешево стоят. По нам тогда они хороши, когда сами в лагерь садятся.

И - садились иные. Только суд был над ними - не за ТО.

 

***

 

Лагерный надзор считается младшим командным составом МВД. Это - гулаговские унтеры. Та самая их и задача - тащить и не пущать. На той же гулаговской лестнице они стоят, только пониже. Оттого у них прав меньше, а свои руки приложить приходится чаще. Они, впрочем, на это не скупятся, и если нужно искровянить кого в штрафном изоляторе или в надзирательской комнате, то втроем смело бьют одного, хоть до-полегу. Год от года они на своей службе грубеют и не заметишь на них ни облачка сожаления к мокнущим, мерзнущим, голодным, усталым и умирающим арестантам. Заключенные перед ними - так же бесправны и беззащитны, как и перед большим начальством, так же можно на них давить - и чувствовать себя высоким человеком. И выместить злость, проявить жестокость - в этом преграда им не поставлена. А когда бьешь безнаказанно - то, начав, покинуть не хочется. Произвол растравляет, и самого себя таким уж грозным чувствуешь, что и себя боишься. Своих офицеров надзиратели охотно повторяют и в поведении, и в чертах характера - но нет на них того золота, и шинели грязноваты, и всюду они пешком, прислуги из заключенных им не положено, сами копаются в огороде, сами ходят и за скотиной. Ну, конечно, дернуть зэка к себе домой на полдня - дров поколоть, полы помыть - это можно, но не очень размашисто. За счет работающих - нельзя, значит за счет отдыхающих. (Табатеров - Березники, 1930 - только прилег после ночной двенадцатичасовой смены, надзиратель его разбудил и послал к себе домой работать. А попробуй не пойди!..) Вотчины нет у надзирателей, лагерь им все-таки - не вотчина, а - служба, оттого нет ни той спеси, ни того размаха в самовластии. Стоит перед ними преграда и в воровстве. Здесь - несправедливость: у начальства и без того денег много - так им и брать можно много, а у надзора куда меньше - и брать разрешено меньше. Уже из каптерки мешком тебе не дадут - разве сумочкой малой. (Как сейчас вижу крупнолицего льноволосого сержанта Киселева: зашел в бухгалтерию (1945 г.) и командует: "не выписывать ни грамма жиров на кухню зэ-ка! только вольным!" (жиров не хватало). Всего-то и преимуществ - жиров по норме...) Сшить что-нибудь себе в лагерной мастерской - надо разрешение начальника, да в очередь. Ну вот на производстве можно заставить зэка что-нибудь по мелочи сделать - запаять, подварить, выковать, выточить. А крупней табуретки не всегда и вынесешь. Это ограничение в воровстве больно обижает надзирателей, а жен их особенно, и от того много бывает горечи против начальства, оттого жизнь еще кажется сильно несправедливой, и появляются в груди надзирательской струны-не струны, но такие незаполненности, пустоты, где отзывается стон человеческий. И бывают способны низшие надзиратели иногда с зэками сочувственно поговорить. Не так это часто, но и не вовсе редко. Во всяком случае, в надзирателе, тюремном и лагерном, встретить человека бывает можно, каждый заключенный встречал на своем пути не одного. В офицере же - почти невозможно.

...





Читайте также:
Методы цитологических исследований: Одним из первых создателей микроскопа был...
Что входит в перечень работ по подготовке дома к зиме: При подготовке дома к зиме проводят следующие мероприятия...
Расчет длины развертки детали: Рассмотрим ситуацию, которая нередко возникает на...
Эталон единицы силы электрического тока: Эталон – это средство измерения, обеспечивающее воспроизведение и хранение...

Поиск по сайту

©2015-2022 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2017-10-25 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту:


Мы поможем в написании ваших работ!
Обратная связь
0.036 с.