Как это теперь через плечо




 

Конечно, мы не теряли надежды, что будет о нас рассказано: ведь рано или поздно рассказывается правда обо всем, что было в истории. Но рисовалось, что это придет очень нескоро - после смерти большинства из нас. И при обстановке совсем изменившейся. Я сам себя считал летописцем Архипелага, все писал, писал, а тоже мало рассчитывал увидеть при жизни.

Ход истории всегда поражает нас неожиданностью, и самых прозорливых тоже. Не могли мы предвидеть, как это будет: безо всякой зримой вынуждающей причины все вздрогнет, и начнет сдвигаться, и немного, и совсем ненадолго бездны жизни как будто приопахнутся - и две-три птички правды успеют вылететь прежде, чем снова надолго захлопнутся створки.

Сколько моих предшественников не дописало, не дохранило, не доползло, не докарабкалось! - а мне это счастье выпало: в раствор железных полотен, перед тем как снова им захлопнуться - просунуть первую горсточку правды.

И как вещество, объятое антивеществом, - она взорвалась тотчас же!

Она взорвалась и повлекла за собой взрыв писем людских - но этого надо было ждать. Однако и взрыв газетных статей - через скрежет зубовный, через ненависть, через нехоть - взрыв казенных похвал, до оскомины.

Когда бывшие зэки из трубных выкликов всех сразу газет узнали, что вышла какая-то повесть о лагерях и газетчики ее наперехлеб хвалят, - решили единодушно: "опять брехня! спроворились и тут соврать". Что наши газеты с их обычной непомерностью вдруг да накинутся хвалить правду - ведь этого ж, все-таки, нельзя было вообразить! Иные не хотели и в руки брать мою повесть.

Когда же стали читать - вырвался как бы общий слитный стон, стон радости - и стон боли. Потекли письма.

Эти письма я храню. Слишком редко наши соотечественники имеют случай высказаться по общественным вопросам, а бывшие зэки - тем более. Уж сколько разуверялись, уж сколько обманывались - а тут поверили, что начинается-таки эра правды, что можно теперь смело говорить и писать!

И обманулись, конечно, в который раз... "Правда восторжествовала, но поздно!" - писали они. И даже еще поздней, потому что нисколько не восторжествовала...

Ну, да были и трезвые, кто не подписывался в конце писем ("берегу здоровье в оставшиеся дни моей жизни" ), или сразу, в самый накал газетного хвалебствия, спрашивал: "Удивляюсь, как Волковой дал тебе напечатать эту повесть? Ответь, я волнуюсь, не в БУРе ли ты?.." или "Как это еще вас обоих с Твардовским не упрятали?"

А вот так, заел у них капкан, не срабатывал. И что ж пришлось Волковым? - тоже браться за перо! тоже письма писать. Или. в газеты опровержения. Да они, оказывается, и очень грамотные есть.

Из этого второго потока писем мы узнаем, и как их зовут-то, как они сами себя называют. Мы все слово искали, лагерные хозяева да лагерщики, нет - практические работники, вот как! вот словцо золотое! "Чекисты" вроде не точно, ну они - практические работники, так они выбрали.

Пишут:

 

"Иван Денисович - подхалим".

(В. В. Олейник, Актюбинск)

"К Шухову не испытываешь ни сострадания, ни уважения".

(Ю. Матвеев, Москва)

"Шухов осужден правильно... А что зэ-ка зэ-ка делать на воле?"

(В. И. Силин, Свердловск)

"Этих людишек с подленькой душонкой судили слишком мягко. Темных личностей Отечественной войны... мне не жаль".

(Е. А. Игнатович, г. Кимовск)

"Шухов - "квалифицированный, изворотливый и безжалостный шакал. Законченный эгоист, живущий только ради брюха".

(В. Д. Успенский, Москва) <Этот пенсионер - не тот ли Успенский, который отца своего, священняка, убил - и сделал на том лагерную карьеру?>

"Вместо того, чтобы нарисовать картину гибели преданнейших людей в 1937 году, автор избрал 1941 год, когда в лагерь в основном попадали шкурники. <Ну да, простые беспартийные, военнопленные.> В 37-м не было Шуховых <Еще сколько!.. Побольше ваших!>, а шли на смерть угрюмо и молча с думою о том, кому это нужно?.." <Какая интеллектуальная глубина думы! Кстати, не так уж молча: с непрерывными раскаяниями и просьбами помиловать.>

(П. А. Панков, Краматорск).

 

О лагерных порядках:

 

"А зачем давать много питания тому, кто не работает? Сила у него остается неизрасходованной... С преступным миром еще слишком мягко обращаются".

(С. И. Головин, Акмолинск)

"А насчет норм питания не следует забывать, что они не на курорте. Должны искупить вину только честным трудом".

(старшина Базунов, Оймякон, 55 лет, состарился на лагерной службе)

"В лагерях меньше злоупотреблений, чем в каком-либо другом советском учреждении (!!) Утверждаю, что сейчас в лагерях стало строже".

(В. Караханов, Подмосковье)

"Эта повесть оскорбляет солдат, сержантов и офицеров МООП. Народ - творец истории, но как показан этот народ..? - в виде "попок", "остолопов", "дураков"."

(Базунов)

"Мы, исполнители, - тоже люди, мы тоже шли на геройство: не всегда подстреливали падающих и, таким образом, рисковали своей службой".

(Григ. Трофимович Железняк) <Железняк и меня самого помнит: "прибыл в кандальном этапе, выделялся склочным характером; потом был отправлен в Джезказган и сам вместе с Кузнецовым был во главе восстания"...>

"Весь день в повести насыщен отрицательным поведением заключенных без показа роли администрации... Но содержание заключенных в лагере не является причиной периода культа личности, а связано с исполнением приговора".

(А. И. Григорьев)

"Охрана не знала, кто за что сидит". <Мы? - "только выполняли приказ", "мы не знали".>

(Караханов)

"Солженицын так описывает всю работу лагеря, как будто там и партийного руководства не было. А ведь и ранее, как и сейчас, существовали партийные организации и направляли всю работу согласно совести".

(Практические работники) "только выполняли, что с них требовали положения, инструкции, приказы. Ведь эти же люди, что работали тогда, работают и сейчас (!!) <Очень важное свидетельсгво!>, может быть добавилось процентов десять, и за хорошую работу поощрялись не раз, являются на хорошем счету как работники".

"Горячее негодующее возмущение у всех сотрудников МООП... Просто удивляешься, сколько желчи в этом произведении... Он специально настраивает народ на МВД!.. И почему наши Органы разрешают издеваться над работниками МООП?.. Это нечестно!"

(Анна Филипповна Захарова, Иркутск. обл., в МВД с 1950, в партии с 1956!)

Слушайте, слушайте! Это нечестно! - вот крик души! 45 лет терзали туземцев - и это было честно. А повесть напечатали - это нечестно!

"Такой дряни еще не приходилось переваривать... И это не только мое мнение, много нас таких, имя нам легион." <Верно, что - легион, верно. Только впопыхах не проверили по Евангелию цитату. Легион-то - БЕСОВ...>

Да короче: "Повесть Солженицына должна быть немедленно изъята изо всех библиотек и читален".

(А. Кузьмин, Орел)

Так и сделано, только постепенно.

"Эту книгу надо было не печатать, а передать материал в органы КГБ".

(Аноним, <На всякий случай тоже прячется: чорт его знает, куда еще рванет ветер!..> ровесник Октября)

Да так почти и произошло, угадал ровесничек.

И еще другой Аноним, уже поэт:

 

Ты слышишь, Россия,

На совести нашей

Единого пятнышка нет!

 

Опять это "инкогнито проклятое"! Узнать бы - сам ли расстреливал, или только посылал на смерть, или обыкновенный ортодокс, - и вот тебе аноним! Аноним без пятнышка...

И, наконец, - широкий философский взгляд:

"История никогда не нуждалась в прошлом (!!), и тем более не нуждается в нем история социалистической культуры".

(А. Кузьмин)

История не нуждается в прошлом! - вот до чего договорились Благомыслы. А в чем же она нуждается? - в будущем, что ли?.. И вот они-то пишут историю!..

И что можно сейчас возразить всем им, всем им против их слитного невежества? И как им сейчас можно объяснить?..

Ведь истина всегда как бы застенчива, она замолкает от слишком наглого напора лжи.

Долгое отсутствие свободного обмена информации внутри страны приводит к пропасти непонимания между целыми группами населения, между миллионами - и миллионами.

Мы просто перестаем быть единым народом, ибо говорим действительно на разных языках.

 

***

 

А все-таки прорыв совершился! Уж как была крепка, как надежна казалась навек отстроенная стена лжи - а зазияла брешь, и прорвалась информация. Еще вчера у нас никаких лагерей не было, никакого Архипелага - а сегодня всему народу и всему миру увиделось: лагеря! да еще фашистские!

Как же быть?? Многолетние мастера выворачивания! изначальные хвалебщики! - да неужели вы это стерпите? Вы - и оробеете? Вы - и поддадитесь?..

Да конечно же нет! Мастера выворачивания первые и хлынули в эту брешь! Они как будто годами только ее и ждали, чтобы наполнить ее своими серокрылатыми телами и радостным - именно радостным! - хлопаньем крыльев закрыть от изумленных зрителей собственно Архипелаг.

Их первый крик - мгновенно найденный, инстинктивный, был: это не повторится! Слава Партии! - это не повторится!

Ах, умницы, ах, мастера заделки! Ведь если "это не повторится", так уж само собой приразумевается, что сегодня этого нет! В будущем - не будет, а сегодня конечно же не существует!

Так ловко хлопали они своими крыльями в бреши - и Архипелаг, едва появившись взорам, уже стал и миражом: его и нет, и не будет, ну может быть разве только - был... Так ведь - культ личности! (Удобный этот "культ личности"! - выпустил изо рта, и как будто что-то объяснил.) А что действительно есть, что осталось, что наполняет брешь, и что пребудет вовек - это "Слава Партии!" (Сперва как будто слава за то, что "не повторится", а потом и сразу почти уже как будто слава и за сам Архипелаг, это сливается, не разделишь: еще и журнала того не достали с повестью, но всюду слышим: "Слава Партии!" Еще не дочитали до того места, как плеткой бьют, но со всех сторон гремит: "Слава Партии!")

Так херувимы лжи, хранители Стены, прекрасно справились с первым моментом.

Но брешь-то все-таки оставалась. И крылья их не могли на том успокоиться.

Второе усилие их было - подменить! Как фокусник, почти не закрывая платочком, меняет курицу на апельсин, так подменить и весь Архипелаг, и вместо того, который в повести показан, представить зрителям уже совсем другой, гораздо более благородный. Сперва попытки эти были осторожны (предполагали, что автор повести близок к трону), и подмену надо было делать, непрерывно хваля повесть. Но И. Чичеров <"Московская правда" - 8 декабря 1962 года.> справился, сразу наметил основные пути. Взахлеб нахвалясь, он стал в рецензии рассказывать об Архипелаге "от очевидцев" - рассказывать о коммунистах в лагере, которые, правда,

"...не собирали партийных взносов, но проводили ночами тайные партийные собрания (?), обсуждали политические новости... За пение шепотом "Интернационала" по доносам стукачей гноились в карцерах... Бендеровцы, власовцы, издевались над настоящими коммунистами и калечили их заодно (!) с лагерным начальством... Но всего этого Солженицын нам не показал. Что-то в этой страшной жизни он не сумел рассмотреть".

А Чичеров и в лагере не был, но - рассмотрел! Ну, не ловко? Лагеря-то оказывается были - не от Советской власти, не от Партии! (Наверно, и суды были - не советские.) В лагерях верховодили-то власовцы и бендеровцы заодно с начальством. (Вот тебе раз! А мы Захаровой поверили, что у начальников лагерных - партийные книжки, и были всегда!)

Да еще не всех в московской газете печатают! Вот наш рязанский вожак писатель Н. Шундик предложил в интервью для АПН, для Запада, да не напечатали (может, и АПН - заодно?..) еще такой вариант оценки Архипелага:

"проклятье международному империализму, который спровоцировал все эти лагеря!"

А ведь умно! А ведь здорово! Но не пошло...

То есть в общем лагеря были какие-то иностранные, чужеродные, не наши, то ли берианские, то ли власовские, то ли немецкие, черт их знает, а наши люди там только сидели и мучились. Да и "наши"-то люди - это не все наши люди, обо всех "наших" газетных столбцов не хватит, наши - это только коммунисты!

Вместе с нами протащившись по всему быту Архипелага, читатель может ли теперь увидеть такое место и такое время, когда подходила пора петь "Интернационал" шепотом? Спотыкаясь после лесоповала - небось не попоешь? Разве только если целый день ты просидел в каптерке...

А - о чем ночные партийные собрания (опять же - в каптерке или в санчасти и уж тогда дневные, конечно, зачем же ночью?..)? Выразить недоверие ЦК? Да вы с ума сошли! Недоверие Берии? Да ни в коем случае, он член Политбюро! Недоверие ГБ? Нельзя, ее создал сам Дзержинский! Недоверие нашим советским судам? Это все равно, что недоверие Партии, страшно и сказать. (Ведь ошибка произошла только с тобой одним - так что и товарищей надо выбирать поосторожней, они-то осуждены - правильно!)

Простой шофер А. Г. З-йко, не убежденный порханьем этих крыльев, пишет мне:

"Не все были, как Иван Денисович? А какими же были? Непокорными, что ли? Может быть, в лагерях действовали "отряды сопротивления", возглавляемые коммунистами? А против кого они боролись? Против партии и правительства?"

Да что за крамола! Какие могут быть "отряды сопротивления"?.. А тогда - о чем собрания? О неуплате членских взносов? - так не собирали... Обсуждать политические новости? - зачем же для этого непременно собрания? Сойдись два носа верных (да еще подумай, кто верен!) и - шепотком... Вот только о чем единственном могли быть партийные собрания в лагерях: как нашим людям захватить все придурочьи места и уцелеть, а не-наших, не-коммунистов - спихнуть, и пусть сгорают в ледяной топке лесоповала, задыхаются в газовой камере медного рудника!

И больше не придумать ничего делового - о чем бы им толковать.

Так еще в 1962-м году, еще повесть не дошла до читателя, - наметили линию, как будут дальше подменять Архипелаг. А постепенно, узнавая, что автор совсем не близок к трону, совсем не имеет защиты, что автор - и сам мираж, мастера выворачивания смелели.

Оглянулись они на повесть - да что ж мы сробели? да что ж мы ей славу пели (по холуйской привычке)? "Человек ему (Солженицыну) не удался... В душу человека... он побоялся заглянуть". <"Казахстанская правда" - 6.10.64, письмо дипломата А. Гудзенко.> Рассмотрелись с героем - да он же "идеальный негерой!" Шухов - он и "одинок", он и "далек от народа", живет, ничтожная личность, желудком - и не борется! Вот что больше всех стало возмущать: почему Шухов не борется? Свергать ли ему лагерный режим, идти ли куда с оружием - об этом не пишут, а только: почему не борется?? (А уж готов был у меня сценарий о Кенгирском восстании, да не смел я свиток развернуть...)

Сами не показав нам ни эрга борьбы, - они требовали ее от нас тонно-километрами!

Так и всегда. После рати много храбрых.

"Интересы Шухова, честно говоря, мелки. А самая страшная трагедия культа личности в том, что за колючей проволокой оказались настоящие передовые советские люди, соль нашей земли, подлинные герои времени", которые "тоже были непрочь закосить лишнюю порцию баланды... но доставали ее не лакейством". <"Казахстанская правда" - 27.8.64.> (А - чем? Вот интересно - а как?)

"Солженицын сделал упор на мучительно трудных условиях. Он отошел от суровой правды жизни". А правда жизни в том, что оставались "закаленные в огне борьбы", "взращенные ленинской партией", которые... что же? боролись? нет, глубоко верили, что пройдет мрачное время произвола".

"Убедительно описаны некоторыми авторами муки недоедания. Но кто может отрицать, что муки мысли во сто крат сильнее голода?" <"Красноярский рабочий" - 27.9.64.> (Особенно если ты его не испытал.)

А в том и муки их мысли: что же будет? как будет? когда нас помилуют? когда ж нас опять призовут руководить?

Так ведь и весь XXII съезд был о том: кому хотели памятник ставить? Погибшим коммунистам! А просто погибшим Иванам? Нет, о них речи не было, их и не жаль. (В том-то и мина была "Ивана Денисовича", что подсунули им простого Ивана.)

Порхали, трепали крыльями в бреши не уставая, уже второй год подряд. А кто мог паутинкой легенды затягивать - затягивал. Вот например, "Известия" <25 апреля 1964 г.> взялись поучить нас и как надо было бороться: оказывается, бежать надо было из лагеря! (не знали наши беглецы адреса автора статьи Н. Ермоловича! вот бы у кого и перекрыться!.. Но вообще советик вредный: ведь побег подрывает МВД!) Ладно, бежать, а - дальше?

Некий Алексей, повествуют "Известия", но почему-то фамилии его не называют, якобы весной 1944-го года бежал из рыбинского лагеря на фронт - и там сразу был охотно взят в часть майором-политработником ("круто тряхнул головой, отгоняя сомнения"), фамилии майора тоже нет. Да взят не куда-нибудь, а в полковую разведку! да отпущен в поиск! (Ну, кто на фронте был, скажите: майору этому погоны недороги? партбилет недорог? В 41-м еще можно так было рискнуть, но в 44-м - при налаженной отчетности, при СМЕРШе?) Получил герой орден Красного Знамени (а как его по документам провели?), после войны "поспешил уйти в запас".

А второго называют нам полностью: немецкий коммунист Ксавер Шварцмюллер, бежал к нам от Гитлера в 1933-м, арестован в 41-м как немец (это все правдоподобно). Ну, сейчас мы узнаем, как должен бороться в лагере истинный коммунист! Официальное извещение: умер в Чистополе 4. 6. 42 (загнулся на первых шагах в лагере, очень правдоподобно, особенно для иностранца), реабилитирован посмертно в 1956-м. А где же - боролся? А вот что: есть слух, что в 1962 году его якобы видели в Риге (одна баба). Значит, он бежал! Кинулись проверять "лагерный акт смерти" (расписку, неровно оборванную) - и представьте: там отсутствует фотография! Вы слышите, какая небывальщина: с умершего лагерника вдруг не сделана фотография! Да где ж это видано? Ну, ясно: он бежал и все это время боролся! Как боролся? Неизвестно. Против кого? Неизвестно. А сейчас почему не открывается? Непонятно.

Такие басни тачает наш главный правительственный орган!

Такой паутинкой легенд хотят закрыть от нас зинувший Архипелаг!

Из тех же "Известий" вот легенда еще: в новейшее время сын узнал о посмертной реабилитации отца. И какое же его главное чувство? Может быть, гнев, что отца его укокали ни за что? Нет, радость, облегчение: какое счастье узнать, что отец был невиновен перед Партией!

Выдавливал из себя каждый паутинку, какую может. Одна на одну, одна на одну - а все-таки бел-свет затягивается, а все-таки уже не так просматривается Архипелаг.

А пока это все плели и ткали, пока крыльями в бреши усиленно хлопали, - сзади, по той стороне стены подмащивались лесами и взбирались наверх главные в этом деле каменщики: чтобы немножко писатели, но чтоб и потерпевшие, чтоб и сами в лагере посидели, а то ведь и дураки не поверят, - подмащивались Борис Дьяков, Георгий Шелест, Галина Серебрякова да Алдан-Семенов.

Ретивости у них не отнять, они на эту брешь еще с первых дней замахивались, они на нее снизу безо всяких еще подмостей самоножно прыгали и раствор туда шлепали, да не доставали.

Серебрякова - та плиту готовую принесла в затычку - закрыть пробоину и еще с избытком: принесла роман об ужасах следствия над коммунистами - как глаза вырывали, как ногами топтали. Но объяснили ей, что не подходит камень, не туда, что это новая дырка только будет.

А Шелест, бывший комбриг ВЧК, еще и прежде предлагал свой "Самородок" в "Известия", да пока тема была не разрешена - на кой он? Теперь за 12 дней до пробоины, но уже зная, где она пройдет, наложили "Известия" шелестовский пластырь. Однако не удержал: пробило, как и не было.

Еще дымилось в стене - стал подскакивать Дьяков, нашвыривать туда свои "Записки придурка". Да кирпич лакшинской рецензии как раз ему на голову свалился: разоблачили Дьякова, что он в лагере шкуру спасал, больше ничего.

Нет, так не пойдет. Нет, тут надо основательно. И стали строить леса.

Ушло на это полтора года, перебивались пока газетными статьями, порханьем перепончатых крыльев. А как подмостились и кран подвели - тут кладка пошла вся разом: в июле 1964-го - "Повесть о пережитом" Дьякова, "Барельеф на скале" Алдан-Семенова, в сентябре - "Колымские записи". В том же году в Магадане выскочила и книжечка Вяткина. <В. Вяткин - "Человек рождается дважды".>:

И - все. И - заложили. И спереди, на месте закладки, совсем другое нарисовали: пальмы, финики, туземцы в купальных костюмах. Архипелаг? Как будто Архипелаг. А подменили? Да, подменили...

 

***

 

Я этих всех книг уже коснулся, говоря о благонамеренных, <Часть III, глава 11.> и если бы расхождение наше с ними кончалось литературой, не было бы потребности мне на них и отзываться. Но поскольку взялись они оболгать Архипелаг, - должен я пояснить, где именно у них декорация. Хотя читатель, одолевший всю мою вот эту книгу, пожалуй, и сам легко разглядит.

Первая и главная их ложь в том, что на их Архипелаге не сидит народ, наши Иваны. Порознь или вместе нащупав, но лгут они дружно тем, что делят заключенных на: 1. честных коммунистов (с частным подразделением - беспартийные пламенные коммунисты) и 2. белогвардейцев-власовцев-полицаев-бендеровцев (вали в кучу).

Но все перечисленные вместе составляли в лагере не более 10-15%. А остальные 85% - крестьяне, интеллигенция и рабочие, вся собственно-Пятьдесят Восьмая и все бесчисленные несчастные "указники" за катушку ниток и за подол колосков - у них не вошли, пропали! А потому пропали, что они искренне не заметили своего страдающего народа! Это быдло для них и не существует, раз, вернувшись с лесоповала, не поет шепотом "Интернационала". Глухо упоминает Шелест о сектантках (даже не о сектантах, он их в мужских лагерях не видел!), где-то промелькнул у него один ничтожный вредитель (так и понимаемый, как вредитель), один ничтожный бытовик - и все. И все национальности окраин тоже у них выпали. Уж Дьяков по времени своей сидки мог бы заметить хоть прибалтийцев? Нет, нету! (Они б и западных украинцев скрыли, да уж те слишком активно себя вели.)

Весь туземный спектр выпал у них, только две крайних линии остались! Ну да ведь это для схемы и нужно, без этого схему не построишь.

У Алдан-Семенова кто в бригаде единственная продажная душа? - единственный там крестьянин - Девяткин. У Шелеста в "Самородке" кто простачок-дурачок? Единственный там крестьянин Голубов. Вот их отношение к народу!

Вторая их ложь в том, что лагерного труда у них либо вовсе нет, их герои обычно - придурки, освобожденные от настоящего труда и проводящие дни в каптерках, или за бухгалтерскими столами, или в санчасти (у Серебряковой - сразу 12 человек в больничной палате, "прозванной коммунистической". Да кто ж это их собрал? Да почему ж одни коммунисты? Да не по блату ли их поместили сюда на отдых?..); либо это какое-то нестрашное, неизмождающее, неубивающее картонное занятие. А ведь десяти-двенадцати-часовой труд - главный вампир. Он и есть полное содержание каждого дня и всех дней Архипелага.

Третья их ложь в том, что у них в лагере не лязгает зубами голод, не поглощает каждый день десятки пеллагрических и дистрофиков. Никто не роется в помойках. Никто, собственно, не нуждается думать, как не умереть до конца дня. ("ИТЛ - лагерь облегченного режима", - небрежно бросает Дьяков. Посидел бы ты при том облегченном режиме!)

Достаточно этих трех лжей, чтобы исказить все пропорции Архипелага - и реальности уже не осталось, истинного трехмерного пространства уже нет. Теперь, согласно общему мировоззрению автора и личной его фантазии, можно сочинять, складывать из кубиков, рисовать, вышивать и плести все, что угодно - в этом придуманном мире все можно. Теперь можно и посвятить долгие страницы описанию высоких размышлений героев (когда кончится произвол? когда нас призовут к руководству?), и как они преданы делу Партии и как Партия со временем все исправит. Можно описывать всеобщую радость при подписке на заем (подписаться на заем, вместо того, чтобы иметь деньги для ларька). Можно всегда безмолвную тюрьму наполнить разговорами (лубянский парикмахер спешит спросить, коммунист ли Дьяков... Бред!). Можно вставлять в арестантские переклички вопросы, которые от веку не задавались ("Партийность?.. Какую должность занимал?..") Сочинять анекдоты, от которых уже не смех, а понос: зэк подает жалобу вольнонаемному секретарю партбюро на то, что некий вольный оклеветал его, зэка, члена партии! - в какие ослиные уши это надувается?.. (Дьяков). Или: зэк из конвоируемой колонны (благородный Петраков, сподвижник Кирова) заставляет всю колонну свернуть к памятнику Ленина и снять шапки, в том числе и конвоиров!! - а автоматы же какой рукой?.. (Алдан-Семенов)

У Вяткина колымское ворье на разводе охотно снимает шапки в память Ленина. Абсолютный бред. (А если бы правда - не много б вышло Ленину почета из того).

Весь "Самородок" Шелеста - анекдот от начала до конца. Сдавать или не сдавать лагерю найденный самородок? - для этого вопроса нужна прежде всего отчаянная смелость: за неудачу - расстрел! (да и за сам вопрос ведь - расстрел!)... Вот они сдали - и еще потребовал генерал устроить их звену обыск. А что было б, если б не сдали?.. Сам же упоминает автор и соседнее "звено латыша", у которого обыск был и на работе и в бараке. Так не стояла проблема - поддержать ли Родину или не поддержать, а - рискнуть ли четырьмя своими жизнями за этот самородок? Вся ситуация придумана, чтобы дать проявиться их коммунизму и патриотизму. (Другое дело - бесконвойные. У Алдан-Семенова воруют самородки и майор милиции и замнаркомнефти.)

Но Шелест все-таки не угадал времени: он слишком грубо, даже с ненавистью говорит о лагерных хозяевах, что совсем недопустимо для ортодокса. А Алдан-Семенов о явном злодее - начальнике прииска, так и пишет: "он был толковый организатор" (!) Да вся мораль его такая: если начальник - хороший, то в лагере работать весело и жить почти свободно <Такое впечатление, что А.-Семенов знает быт вольных начальников и места те видал, а вот быт заключенных знает плохо, то и дело у него клюквы: баптисты у него - "бездельничают", татарин-конвоир подкормил татарина-зэка, и поэтому решили зэки, что парень - стукач! Да не могли так решить, ибо конвой однодневен и стукачей не держит.> Так и Вяткин: у него палач Колымы начальник Дальстроя Карп Павлов - то "не знал", то "не понимал" творимых им ужасов, то уже и перевоспитывается.

В нарисованную декорацию пришлось все-таки этим авторам включить для похожести и детали подлинные. У А.-Семенова: конвоир отбирает себе добытое золото; над отказчиками издеваются, не зная ни права, ни закона; работают при 53 градусах ниже ноля; воры в лагере блаженствуют; пенициллин зажат для начальства. - У Дьякова: грубое обращение конвоя; сцена в Тайшете около поезда, когда с зэков не управились номера снять, пассажиры кидали заключенным еду и курево, а конвоиры подхватывали себе; описание предпраздничного обыска.

Но эти штрихи используют авторы, чтобы только была им вера.

А главное у них вот что. Словами рецензий:

"В "Одном дне Ивана Денисовича" лагерная охрана - почти звери. Дьяков показывает, что среди них много таких, кто мучительно думали" <"Тюменская правда", 13.8.64.> (но ничего не придумали).

"Дьяков сохранил суровую правду жизни... Для него бесправие в лагерях это... фон (!), а главное то, что советский человек не склонил головы перед произволом... Дьяков видит и честных чекистов, которые шли на подвиг, да, на подвиг!" <Волгин. "Солдаты революции" - "Красноярский рабочий" - 27.9.64.>

(Этот подвиг - устраивать коммунистов на хорошие места. Впрочем подвиг видят и у заключенного коммуниста Конокотина: он, "оскорбленный безумным обвинением... лишенный свободы... продолжал работать" препаратором! То есть в том подвиг, что не дал повода выгнать себя из санчасти на общие.) <М. Чарный. "Коммунисты остаются коммунистами" - "Лит. газета" - 15.9.64.>

Чем венчается книга Дьякова? "Все тяжкое ушло" (погибших он не вспоминает), "все доброе вернулось". "Ничто не зачеркнуто".

У А.-Семенова: "Несмотря на все - мы не чувствуем обиды". Хвала Партии - это она уничтожила лагеря! (Стихотворный эпилог.)

Да уничтожила ли?.. Не осталось ли чего?.. И потом - кто их создал, лагеря?.. Молчат.

А что вот ответить заключенному А. К. К-ву, он спрашивает: "А при Берии Советская власть была или нет? Почему она ему не помешала?.."

Или П. Р. М-ку: "Как же могло так статься, что у власти стоит народ и народ для народа допустил такую тиранию?"

Наши авторы ведь не заботились о пайке, и не работали, они все время мыслили высоко - так ответьте!

Молчат. Глушь... <Если говорить о личном тоне этих сочинений, то наиболее умеренный тон у Шелеста - он все-таки коснулся боком лиха (хоть может быть большую часть срока и откантовался, как его герой Заборский). В его рассказах есть реальные черты лагеря. - Наиболее неприятный тон у Дьякова. И здесь не одна круглая котиковая шапка (в Особом лагере!) и одеколон, и жалоба, что ему, видите ли, "холодно" в каптерке личных вещей, - но явная ложь, чтобы скрыть свои лагерные удачи ("в лагере должностей не раздают, кого куда - решает статья обвинения и срок" - но больше того - кум!); при переделке "Записок" - искажение мотивов, по которым тянулся устроиться в санчасть; задним числом приписывание себе невероятной смелости в разговорах с надзирателями, операми, и будто бы даже начальника КВЧ обозвал лгуном - и все-таки был конферансье на ближайшем концерте (так может в ногах валялся?).>

Вот и все. Дырка заделана и закрашена (еще подмазал генерал Горбатов под цвет). И не было дырки в Стене! А сам Архипелаг если и был, то - какой-то призрачный, ненастоящий, маленький, не стоящий внимания.

Что еще? На всякий случай еще подмажут журналисты. Вот Мих. Берестинский по поручению неутомимой "Лит. газеты" (кроме литературы, она ничего не упустит) съездил на станцию Ерцево. И сам ведь, оказывается, сидел. Но как глубоко он растроган новыми хозяевами островов: "Невозможно даже представить себе в сегодняшних исправ-труд органах, в местах заключения, людей, хотя бы отдаленно напоминающих Волкового... <Вспомним А. Захарову: все те же и остались!> Теперь это подлинные коммунисты. Суровые, но добрые и справедливые люди. Не надо думать, что это бескрылые ангелы... (Очевидно, такое мнение все же существует... - А. С.) Заборы с колючей проволокой, сторожевые вышки, увы, пока нужны. Но офицеры с радостью рассказывают, что все меньше и меньше поступает "контингента" <"Литературная газета" - 5.9.64.> (А чему они радуются - что до пенсии не дотянут, придется работу менять?)

Ма-аленький такой Архипелажик, карманный. Очень необходимый. Тает, как леденец.

Кончили работу. Но наверно на леса еще лезли доброхоты с мастерками, с кистями, с ведрами штукатурки.

И тогда крикнули на них:

- Цыц! Назад! вообще не вспоминать! Вообще - забыть! Никакого Архипелага не было - ни хорошего, ни плохого! Вообще - замолчать! Забыть!

Так первый ответ был - судорожное порханье.

Второй - основательная закладка пролома.

Третий ответ - забытье.

Право воли знать об Архипелаге вернулось в исходную глухую точку - в 1953 год.

И спокойно снова любой литератор может распускать благонюни о перековке блатных. Или снимать фильм, где служебные собаки сладострастно рвут людей.

Все делать так, как бы не было ничего, никакого пролома в Стене.

И молодежь, уставшая от этих поворотов (то в одну сторону говорят, то в другую), машет рукой - никакого "культа", наверно, не было, и никаких ужасов не было, очередная трепотня. И идет на танцы.

Верно сказано: пока бьют - пота и кричи! А после кричать станешь - не поверят.

 

***

 

Когда Хрущев, вытирая слезу, давал разрешение на "Ивана Денисовича" он ведь твердо уверен был, что это - про сталинские лагеря, что у него - таких нет.

И Твардовский, хлопоча о верховной визе, тоже искренне верил, что это - о прошлом, что это - кануло.

Да Твардовскому простительно: весь публичный столичный мир, окружавший его, тем и жил, что вот - оттепель, что вот - хватать прекратили, что вот - два очистительных съезда, что вот возвращаются люди из небытия, да много их! За красивым розовым туманом реабилитаций скрылся Архипелаг, стал невидим вовсе.

Но я-то, я! - ведь и я поддался, а мне непростительно. Ведь и я не обманывал Твардовского! Я тоже искренне думал, что принес рассказ - о прошлом! Уж мой ли язык забыл вкус баланды? - я ведь клялся не забывать. Уж я ли не усвоил природы собаководов? Уж я ли, готовясь в летописцы Архипелага, не осознал, до чего он сроден и нужен государству? О себе, как ни о ком, я уверен был, что надо мною не властен этот закон:

 

Дело-то забывчиво, тело-то заплывчиво.

 

Но - заплыл. Но - влип... Но - поверил... Благодушию метрополии поверил. Благополучию своей новой жизни. И рассказам последних друзей, приехавших оттуда: мягко стало! режим послабел! выпускают, выпускают! целые зоны закрывают! энкаведешников увольняют...

Нет, - прах мы есть! Законам праха подчинены. И никакая мера горя не достаточна нам, чтоб навсегда приучиться чуять боль общую. И пока мы в себе не превзойдем праха - не будет на земле справедливых устройств - ни демократических, ни авторитарных.

Так вот неожидан оказался мне еще третий поток писем от зэков нынешних, хотя он-то и был самый естественный, хотя его-то и должен был я ждать в первой череде.

На измятых бумажках, истирающимся карандашом, потом в конвертах случайных, надписанных уже часто вольняшками и отправленных, значит по левой - слал мне свои возражения, и даже гнев, - сегодняшний Архипелаг.

Те письма были тоже общий слитный крик. Но крик: "А мы!!??"

Ведь газетный шум вокруг повести, изворачиваясь для нужд воли и заграницы, трубился в том смысле, что: "это - было, но никогда не повторится".

И взвыли зэки: как же не повторится, когда мы сейчас сидим, и в тех же условиях?!

"Со времен Ивана Денисовича ничего не изменилось", - дружно писали они из разных мест.

"Зэк прочтет вашу книгу, и ему станет горько и обидно, что все осталось так же".

"Что изменилось, если остались в силе все законы 25-летнего заключения, выпущенные при Сталине?"

"Кто же сейчас культ личности, что опять сидим ни за что?"

"Черная мгла закрыла нас - и нас не видят".

"Почему же остались безнаказаны такие, как Волковой?.. Они и сейчас у нас воспитателями".

...





Читайте также:
Роль химии в жизни человека: Химия как компонент культуры наполняет содержанием ряд фундаментальных представлений о...
Назначение, устройство и принцип работы автосцепки СА-3 и поглощающего аппарата: Дальнейшее развитие автосцепки подвижного состава...
Особенности этнокультурного развития народов Пензенского края: Пензенский край – типичный российский регион, где проживает ...
ТЕМА: Оборудование профилактического кабинета: При создании кабинетов профилактики в организованных...

Поиск по сайту

©2015-2022 poisk-ru.ru
Все права принадлежать их авторам. Данный сайт не претендует на авторства, а предоставляет бесплатное использование.
Дата создания страницы: 2017-10-25 Нарушение авторских прав и Нарушение персональных данных


Поиск по сайту:


Мы поможем в написании ваших работ!
Обратная связь
0.058 с.